Гордость и предубеждение

Дом Кимов в этот день проснулся на мгновение раньше солнца — словно сам воздух, просочившийся сквозь жалюзи, знал: ныне произойдёт нечто важное. Комната Тэхёна, утопающая в мягких тонах лавандового и кремового, была залита утренним светом. Легчайшие занавеси из муслина колыхались в такт ветру, принося с собой аромат жасмина и далёкого лимонного сада. Он проснулся не резко — но будто раскрылся навстречу этому дню. Лежал несколько мгновений, внимая шелесту садовых ветвей и неспешному стрекотанию жаворонка, словно убеждаясь, что всё это — не сон. Стук в дверь был едва уловим. — Господин Ким, — прозвучал мягкий голос камердинера, — завтрак ожидает вас на террасе. — Уже иду, — ответил Тэхён, голосом сонным, но наполненным чем-то странно радостным, будто сама его грудь едва вмещала волнение. В халате, лёгком, как утренний туман, он вышел на террасу. Там — круглый столик, фарфор с золотым кантом, лимонный чай с веточкой мяты, тост с вишнёвым повидлом, свежие ягоды, заботливо отобранные. Но главной деталью был не завтрак. А письмо. Он узнал почерк с первого взгляда.

Для дяди Тэтэ. От Джугёна. С любовью.

Внутри — тонкая браслетка, сплетённая из василька, чабреца и ромашки. И подпись:

Чтобы счастье всегда было с тобой.

Чтобы ты не боялся.

Ведь сегодня будет волшебный день!

Тэхён долго держал браслет в руках, не торопясь его надевать — словно боялся потревожить это трогательное благословение. Но затем надел — и браслет лёг на запястье, как обет. Он облокотился о перила, глядя в сторону сада. — Сегодня... он станет моим супругом. Ветер пробежал по террасе, будто отвечая: да.

***

В доме Чонов утро было более волнительным, но не менее торжественным. На первом этаже уже шуршали юбки слуг, на кухне — стучали половники, а в зале Юнги с привычным фырканьем просматривал последние приготовления. А наверху, за занавешенным окном с видом на аллею тополей, ещё спал жених. До поры. Дверь распахнулась. — Подъём, господин Чон! — раздался голос Хосока, не без театральности. — Если ты не встанешь немедленно, мы будем вынуждены отменить свадьбу и извиняться перед гостями. — Не так громко, Хосок-а, — простонал Чонгук, прячась под подушку. — Вставай, Гук, — с мягкой настойчивостью повторил брат. — Надо многое успеть за сегодня, ты ведь знаешь. В этот момент в комнату вошёл Сокджин — нарядный, как и подобает брату счастливого жениха. В преддверии предстоящей свадьбы Чонгука старший брат приехал в отчий дом ещё вчера. В руках Сокджин держал письмо. — Это прибыло с утренним гонцом из Ханыль, — сказал он, опускаясь на край постели. — От Тэхёна. Чонгук моментально приподнялся — глаза, ещё затуманенные сном, мгновенно зажглись. Он взял письмо. Почерк был узнаваемым — склонённые, округлые буквы, как у человека, что не боится чувств. Внутри было всего три слова:

Сегодня ты — мой.

Чонгук уставился на письмо. Три слова, но в них — вся жизнь, всё обещание, вся вселенная, которую он искал так долго. — Выглядишь так, — поддразнил Сокджин, — будто прочёл целый роман. — Это и есть роман, — ответил Чонгук, прижимая бумагу к губам. — И я — его счастливейшая глава.

***

Под раскидистой ивой, где листья шепчут в такт ветру, стоял светлый шатёр, украшенный гирляндами из жасмина и алых ягод рябины. Внутри — уют и легкий запах лаванды. Чонгук стоял у зеркала, застёгивая последнюю пуговицу своего жилета — ткань сливочная, тончайшая, с изящной вышивкой виноградной лозы, что обвивалась вдоль лацканов. — Подожди-ка, она кривая, — вмешался Сокджин. Он поправил лацкан, а затем с нарочито строгим видом взглянул в глаза Чонгуку: — Вот теперь ты похож на человека, которому позволительно выйти замуж. — И всё же… — хмыкнул Юнги из угла, откуда он, сидя на банкетке, наблюдал за ними, — если бы кто-то сказал мне лет пять назад, что ты, Чонгук, окажешься под свадебной аркой, я бы поставил на это корзину яблок. Но только против. — Мы все помним, — добавил Хосок, — как в шестнадцать лет ты воскликнул: «Брак — это оковы, я не допущу, чтобы меня сковали!» — и потом, помнится, убегал от сына аптекаря через всю рощу, запрыгнув в пруд. — Он хотел поцеловать меня! — воскликнул Чонгук, вспомнив тот день. — Мне тогда казалось, что это конец моей свободы! — Ты орал, что «это ловушка!» — подмигнул Богом, с неизменной теплой улыбкой. — А теперь, как вижу, сам ныряешь в эту ловушку с радостью, и без спасательного круга. — Потому что теперь это не ловушка, — возразил Чонгук, поправляя шейный платок в зеркале. — Не с Тэхёном. Слова повисли в тишине, и братья переглянулись. — Ты стал взрослым, — сказал Юнги. — Странно, но приятно это видеть. — Просто он нашёл не того, кто хотел его поцеловать, — усмехнулся Хосок, — а того, кого он сам хочет целовать всю жизнь. — И, между прочим, — добавил Сокджин, тронув его за плечо, — выглядишь ты сегодня… как сон на рассвете. Словно принц из старинной поэмы. Тэхён точно сойдёт с ума, когда увидит тебя. Чонгук улыбнулся.

***

Шатёр Тэхёна, спрятанный под другой ивой, был погружён в спокойствие. По краям свисали прозрачные ткани, пропуская солнечный свет мягкими пятнами. Столик с духами, несколько цветочных композиций, лаванда и вереск в корзинке у кресла. А сам жених стоял перед овальным зеркалом, надевая жилет цвета утреннего неба. Намджун, сидевший в кресле и поправлявший перчатки, поднял глаза: — Казалось, только вчера дядя таскал тебя с собой, чтобы познакомить со всеми омегами на балу у Паков. И найти подходящую партию. Тэхён улыбнулся уголком губ. — Я потом сказал ему, — с лукавым блеском в глазах продолжал Намджун, — что ты, Тэхён-а, выйдешь замуж только по любви. А значит — не скоро. А теперь вот… скоро — это сегодня. — Дедушка Юнхо, между прочим, сам скоро женится, — заметил Джугён, устроившийся на пуфике с важным видом. — На мадам Ци. Тэхён обернулся: — Правда? — Он пока не знает об этом, — пояснил Джугён, — но не волнуйтесь. У меня всё под контролем. Намджун рассмеялся. Чимин улыбнулся, разглаживая воротник Тэхёна: — А я… просто счастлив. Ты достоин любви, Тэхён. И ты её нашёл. Тэхён, глядя на них всех, молчал. А затем — с лёгкой дрожью в пальцах — поправил шейный платок цвета лаванды. — Чонгук сказал мне вчера: «Ты — моё утро, и вечер, и всё между ними». — Тэхён выдохнул. — Как же мне повезло с ним. — И ему, — добавил Намджун тихо. — Он не оторвёт от тебя глаз, — сказал Чимин, — будешь как иллюстрация в книге любви. Тэхён широко улыбнулся в ответ.

***

Утренняя роса уже испарилась с травы, но в воздухе всё ещё витал аромат увядающего жасмина и живой воды. Гости прибывали к свадебной поляне — расчищенной площадке у самого озера, где воды сверкали, как серебро, а ветви ив склонились, будто в благословении. Над аркой, установленной у самой кромки воды, развевались шёлковые ленты цвета айвового цвета и морской волны. Стулья, поставленные дугой, были украшены скромными, но изысканными букетами: колокольчики, васильки, веточки эвкалипта. На дорожке у шатров их встречали братья Чон. Джугён стоял рядом, старательно выговаривая каждую фамилию, подглядывая в списочек, вручённый ему Сокджином. Карета остановилась у дорожки, вымощенной плоскими камнями. Первым из неё вышел господин Ли Хо Гён — в элегантном светлом сюртуке с цветком в петлице. Сразу за ним — Ким Юнхо, с неизменным выправленным подбородком и несколько… рассеянной улыбкой. А затем из кареты изящно вышла мадам Ци — в платье цвета весеннего айвового цвета с тонкими перламутровыми вставками и кружевной накидкой. На её наряд была прикреплена та самая брошь-камелия, которую на прошлой свадьбе вручил ей Юнхо — теперь она украшала лиф платья, как символ уже принятого чувства. Юнхо, как полагается джентльмену, подал ей руку. И то, как долго он держал её пальцы, прежде чем отпустить, не укрылось от взглядов ни Хосока, стоящего неподалёку, ни Сокджина, ни Джугёна — который, едва заметив их вместе, прошептал папе на ухо: — Папа, ты видел? Видел?! У них уже всё! — Всё — это что? — шепнул в ответ Сокджин с невинной улыбкой. — Всё! — горячо, но сдержанно повторил Джугён, — ну… в смысле… влюблённость. Или даже симпатия с перспективой! Я ж говорил, что дедушка Юнхо не останется один! Собственно, это заметили все. Ким Юнхо был слегка не в себе — поправлял перчатки чаще, чем следовало, и всё время норовил бросить взгляд на мадам Ци, когда думал, что она не смотрит. Она же… иногда смотрела первой. К ним подошли Кибом и Минхо, встречая как положено: — Господин Ли, — вежливо кивнул Минхо, — всегда честь иметь вас на празднике. — Мадам Ци, — улыбнулся Кибом, — вы словно принеслись на этой карете вместе с летним ветром. — А я всего лишь хотела снова побывать на свадьбе, где юноши наконец слушаются сердца, — улыбнулась мадам. — Уверена, сегодняшний день будет ещё прекраснее прежнего. — Если юноши не сбегут в последний момент, — заметил Юнхо, понижая голос. — Что, конечно, невозможно… при таких женихах. Господин Ли, переглянувшись с Джугёном, сдержанно усмехнулся: — Судя по сиянию на лицах женихов, сбегать они не намерены. А вот кто-то другой, похоже, уже и не прочь сбежать… вдвоём. Юнхо приподнял бровь. — Простите, господин Ли? — О, ничего. Просто размышляю вслух, — с невинной улыбкой ответил Ли, и Джугён едва не захихикал.

***

У подножия холма, между двумя шатрами, натянутыми под ивами, простиралась тонкая тропинка. В середине — белая занавесь, разделяющая путь женихов. По обычаю, Тэхён и Чонгук не должны были видеть друг друга до церемонии. Но, поддавшись зову сердца, оба вышли из своих шатров одновременно, и замерли по разные стороны прозрачной ткани. Тэхён первый приложил ладонь к шелку. — Чонгук? — прошептал он. — Я здесь, — послышался шепот с другой стороны. — Ты… ты нервничаешь? — Я... — выдохнул Чонгук, — нет. Я просто думаю, как не разучиться дышать, когда увижу тебя. Тэхён усмехнулся: — Тогда дыши сейчас. Пока я ещё за занавеской. Молчание длилось миг. — До встречи у арки, — тихо прошептал Чонгук. — Я буду тебя ждать, любовь моя, — ответил Тэхён. Их ладони медленно скользнули вниз по ткани.

***

Лужайка у озера, усыпанная солнечными пятнами и лёгкой тенью от ив, уже наполнилась смехом и шелестом разговоров. Под белыми парусиновыми навесами расставлены столики, увитые плющом. Тут и там слышен звон колокольчиков на браслетах дам и восторженные восклицания молодёжи. На расчищенной полянке установлен деревянный круг с шестью штырями. Буковки над ними — счастье, смех, верность, дом, путешествия, вдохновение. — Ну же, мадам Ци, меткость — дело чести, — смеётся господин Юнхо, подавая кольца своей спутнице. — Я нацелена на «вдохновение», — серьёзно отвечает она. — Ведь любовь без вдохновения — как чай без заварки. Кольцо точно попадает в нужный штырь, и Чонгук, наблюдая неподалёку, аплодирует: — Хотел бы я так же метко найти нужные слова для Тэхёна, — шепчет он Юнги. — Попробуй «я люблю тебя» — это почти всегда попадает в цель, — отвечает Юнги сухо, но с тенью улыбки.

***

Под шатром, слегка покачивающимся от ветра, сидят два судьи: Богом и Хосок, вооружённые веерами и выражениями аристократического превосходства. — Следующая загадка, — провозглашает Хосок, — проста, но обманчива: «Чем больше её отдаёшь, тем больше остаётся. Что это?» Среди гостей начинается шёпот. Юнхо хмурит брови. Господин Ли улыбается. И тут раздается звонкий голос Джугёна, сидящего на корточках рядом с бабочкой: — Это любовь! Хосок срывается на смех, хлопая в ладоши: — Победитель найден, дамы и господа! Никакие философы не сравнится с пятилетним гением!

***

У воды стоит невысокий столик, украшенный дикими ромашками. На нём — связки пергамента, бутылки с чернилами и перья. Табличка на шёлковой ленте гласит:

Какими вы видите Тэхёна и Чонгука через 10 лет?

Намджун долго пишет что-то аккуратным почерком. Кибом склоняется к Минхо: — Если бы кто-то десять лет назад сказал мне, что мы в течении года уже второй раз станем родителями жениха, — тихо говорит он, — я бы, пожалуй, рассмеялся. А теперь… Минхо сжимает его руку. — А теперь наш сын женится на человеке, который смотрит на него так, словно влюбляется в него впервые каждый день. Чонгук в это время, на краю лужайки, сжимает в руках свёрнутую бумагу с надписью:

Через 10 лет мы всё ещё будем искать новые слова, чтобы описать одну и ту же любовь.

Он аккуратно опускает её в ящичек, а рядом свою «бутылочную» версию письма добавляет Джугён — с рисунком Тэхёна и Чонгука, стоящих в саду с ребёнком на плечах. — Это их сын, — шепчет он мадам Ци. — Он будет петь. И танцевать. И носить браслет из полевых трав, как их отец. Мадам улыбается так, как улыбаются только те, кто верит в любовь — не сказочную, но настоящую.

***

Среди лёгкого шелеста листьев и дыхания воды, приглушённый гул голосов постепенно стихает. Гости занимают свои места у живописного изгиба берега, где озера чуть расширяется и отражает небо, будто зеркало. Изящные скамьи, украшенные лентами цвета айвового вина, расставлены полукругом вокруг изумительной арки, увитой дикими розами, веточками ивы и крошечными полевыми ромашками. Между деревьями — лёгкие флажки из тонкой ткани, колышущиеся на ветру. Повсюду запахи лета: нагретая трава, мята, чуть-чуть лаванды. Музыка — струнная, нежная, как дыхание полудня. Семейство Чон располагается ближе к проходу — Минхо и Кибом, сдержанные и растроганные, с гордо приподнятыми головами. Рядом — Сокджин, с лёгкой улыбкой наблюдающий за подготовкой. Юнги держит руку Чимина, а полковник шепчет Хосоку нечто, отчего тот тихо смеётся. Семейство Ким — напротив, у самой арки: Намджун и Джугён, в одинаковых лавандовых платках. Джугён прижимает к груди подушечку с кольцами, словно это древний артефакт. Позади — Ли Хо Гён, господин Юнхо и мадам Ци. Юнхо подаёт даме руку — их взгляды пересекаются чаще, чем раньше, и Джугён, уловив это, хихикает, прикрывая рот ладонью. Маленькие бокалы с лавандовой водой раздаются в первом ряду. Воздух звенит в ожидании.

***

Музыка замирает, оставляя только стрекот кузнечиков и шелест лепестков под ногами. Первым выходит Тэхён. Ткань его светло-голубого костюма переливается на солнце. Шейный платок цвета лаванды чуть развевается от ветра, а волосы мягкими прядями касаются щёк. Он ступает уверенно, но в глазах — трепет. Его улыбка нежна и сдержанна, как у человека, который несёт в груди тайну, наконец ставшую явью. Он оглядывается. Ждёт. В глубине сада появляется фигура. Чонгук идёт медленно, под руку с Минхо, и в этот миг весь мир будто перестаёт дышать. Его костюм цвета сливок сияет в полуденном свете, а тонкая вышивка виноградной лозы переливается в лучах солнца. Лицо его чуть порозовело от волнения. Губы дрожат в лёгкой, затаённой улыбке. Чонгук смотрит только на Тэхёна. А Тэхён — только на Чонгука. Никто не произносит ни слова. Когда Чонгук достигает арки и поворачивается к Тэхёну — в глазах у обоих сверкает то, что невозможно выразить иначе, кроме как любовью, очищенной от притворства и страха. — Ты прекрасен, — шепчет Тэхён. — Ты — мой свет, — отвечает Чонгук. Ведущий церемонии слегка склоняет голову и произносит: — Господа, сегодня мы стали свидетелями того, как два сердца, так долго и честно идущие друг к другу, наконец соединились. Сегодня мы не просто отмечаем союз — мы благословляем взаимность. Он смотрит на них. — Время произнести клятвы. Всё вокруг стихло, даже птицы затаили дыхание в ветвях. Словно сама природа понимала — сейчас будет произнесено нечто важное. Тэхён медленно берёт ладонь Чонгука в свою, и на мгновение их пальцы сжимаются — крепко, как будто боятся отпустить. Он смотрит на Чонгука. И в памяти — не этот день. А самый первый. Бальный зал, вспышка света, и Чонгук смотрящий на него с вызовом — остро, ярко. Воспоминание щемящее. Они танцуют, но ведут диалог словно на дуэли. Его слова тогда ранили, но разбудили что-то в Тэхёне. Желание понять. Услышать. Узнать поближе. Тэхён заговорил. Его голос — чист, как ручей: — Чонгук… С той самой минуты, как ты вошел в мою жизнь — молчаливый, упрямый, с глазами, полными дождя и света, — я знал: моё сердце уже выбрало тебя. Хотя, признаться честно, в тот день, когда я впервые увидел тебя — с этим упрямым взглядом и тенью насмешки на губах — я подумал: «Этот человек не боится». Ты не боялся смотреть мне в глаза. Не боялся спорить. И, пожалуй, именно поэтому я боялся… тебя. Боялся того, как ты легко проникаешь под кожу, как рушишь стены, которые я строил годами. Но сегодня… я не боюсь. Я стою перед тобой с открытым сердцем. И обещаю: Никогда не отворачиваться. Быть твоим якорем, когда море жизни штормит. Я обещаю не быть совершенством — но быть рядом в ясный день и в ненастье. Обещаю смеяться, когда ты хмуришься. Обещаю беречь тебя так, как садовник бережёт самый первый бутон весны. И даже когда зима придёт в наш дом — я обещаю быть тебе теплом. Я — твой. И каждый мой день начинается с мысли о тебе. И будет так… пока дыхание не станет ветром. Тэхён дрожит. От полноты чувств. От того, что сейчас всё — по-настоящему. Чонгук сжимает его руку в ответ. Его глаза влажные, но в них — не слёзы, а свет. Он чуть наклоняет голову, чтобы начать — и в этот миг тоже вспоминает их первую встречу. Зеркальный зал, фигуры танцующих. И Тэхён — в идеально сидящем фраке, холодный, ровный, снисходительный. И всё же — в нём было нечто: тишина, зовущая ответ. Он смотрел, вызывал, испытывал. И Чонгук не отступал. Он помнит, как отпарировал фразу, как ответил взглядом. Он был зол. Заинтересован. И не признавался в этом даже самому себе. И вот Чонгук говорит — голосом чуть глухим, сдержанным, но искренним до глубины: — Тэхён… В тот день, когда ты пригласил меня на танец, я решил, что ты — просто вежливость, обёрнутая в дорогую ткань. И я ошибся. Потому что под шелком манер я нашёл человека — яркого, смелого, ранимого. Человека, который смотрит на мир и спрашивает: «Почему?» А теперь — ты смотришь на меня. И я обещаю… Всегда быть рядом. Быть тем, кто рассмешит тебя, когда день становится серым. Тем, кто будет спорить, только чтобы ты не сомневался в себе. Тем, кто разделит с тобой чай, ночь, сон, тревогу, утро. Я обещаю… Любить тебя не за то, что ты прекрасен. А за то, что даже в своём несовершенстве — ты мой идеал. И если бы ты снова неожиданно пригласил меня на танец там, у колонн бального зала… Я бы всё равно согласился. Всё равно станцевал с тобой. Всё равно… полюбил. Чонгук улыбается сквозь слёзы. Тэхён тянется и касается его щеки. Лепестки сыплются с ветра. Их взгляды больше не цепкие. Не осторожные. А тёплые. Понимающие. Любящие. Тогда — два незнакомца на балу. Теперь — два человека, прошедших путь от колкостей до нежности. И потому их клятвы — не начало, а награда. Судья говорит что-то о судьбе и взаимности, но они уже не слушают. Тэхён склоняется ближе. Чонгук делает шаг вперёд. И они целуются. Не впервые — но так, как будто только сейчас их поцелуй получил своё настоящее имя. Их поцелуй — лёгкий, медленный, безмятежный. И всё в этом поцелуе — истина. И всё в этом мгновении — любовь.

***

Под шатрами, украшенными лавандой и голубыми лентами, за длинными столами, накрытыми тончайшими скатертями, гости расселись с лёгким возбуждением. Смех, звон бокалов, первые блюда — и вот, Минхо, как глава семьи Чон, встаёт с лёгким ударом ножки по бокалу: — Дорогие друзья, прежде чем мы перейдём к вишнёвой утке, хочу сказать: день этот чудесен — потому что двое наших сыновей нашли друг в друге то, что ищут не все, — возможность быть собой рядом с другим. И... быть любимыми за это. Смех смешивается с аплодисментами, лёгкие бокалы звенят. — А теперь… слово нашему маленькому господину. Все оборачиваются. Джугён важно поднимается со своего места и карабкается на скамеечку, специально приготовленную для него. Он держит в руках свернутый листочек бумаги, но глядит не в него — в Тэхёна и Чонгука. Он прочищает горло — по-взрослому. Потом — с достоинством начинает говорить: — Дядя Тэтэ, дядя Гукки. Сегодня вы — женихи. А я — ваш… маленький свидетель. Я помню, как однажды, утром перед балом, дядя Тэтэ стоял у окна и был очень-очень грустный. Он говорил, что не хочет идти на бал, потому что там всё не по-настоящему. И тогда я попросил его: «Только пообещай, что будешь счастлив». А потом… На этом балу он танцевал. С тем, кто, как я потом понял, стал тем самым человеком. Который улыбается, когда ты не видишь. Который не говорит тебе, кем быть. Который… просто любит тебя таким. И теперь вы здесь. Вместе. И это значит, что ты исполнил своё обещание, дядя Тэтэ. Поэтому я хочу сказать: Спасибо, что вы любите друг друга. Спасибо, что вы теперь семья. Счастья вам! Джугён спрыгивает со скамеечки, подбегает к Чонгуку и Тэхёну и крепко обнимает их обоих за талию, прижимаясь щекой к плечу Тэхёна. Аплодисменты вспыхивают не сразу — потому что все ловят дыхание. А потом — громко, с улыбками, со слезами. Тэхён закрывает глаза, обнимая мальчика, и шепчет: — Спасибо, малыш.

***

Когда гости вновь успокаиваются, Чимин встаёт — с улыбкой и особым, едва зримым волнением. Его голос — певучий, как всегда, но с оттенком неподдельной теплоты: — Когда мы с Тэхёном познакомились, я понял одно: этот человек может быть кем угодно — сдержанным, дерзким, блестящим, угрюмым… Но он всегда — настоящий. Я видел, как он жаждал любви, но делал вид, что ему всё равно. А потом… Он встретил тебя, Чонгук. И больше не было фальши. Только он. Такой, каким был рядом лишь с самыми близкими. Ты стал тем, ради кого он снял маску. Спасибо тебе за это. Он поднимает бокал, смущённо, но гордо: — За вас, мои друзья. И за то, чтобы каждый нашёл такого же упрямого, блистательного и влюблённого спутника, как вы нашли друг в друге. Сокджин улыбается, вытирая уголки глаз и шепчет Намджуну: — А ведь ещё несколько месяцев назад они дрались на мечах. — Так начинается великая любовь, — отвечает Намджун с усмешкой. Хосок прячет лицо в ладонях, хлюпает носом: — Кто добавил в воздух столько слёз? Полковник Хан наклоняется к Хосоку и шепчет: — Мы должны были взять с собой больше носовых платков. — Вы обязаны были, мотылёк мой, — игриво шепчет Хосок. — Согласен, виноват, — улыбается полковник и Хосок засмеявшись, целует его в щеку.

***

Ветер шевелил ленты на арке, отражения облаков скользили по глади воды, и струны скрипки запели — чисто, тягуче, нежно. Деревянная палуба у озера, выложенная специально для этой свадьбы, дрожала от лёгких шагов гостей, но всё стихло, когда на неё, держась за руки, вышли Тэхён и Чонгук. Они остановились лицом друг к другу. Лёгкий ветер тронул прядь волос Чонгука, и Тэхён, будто невзначай, коснулся её пальцами. — Каждый танец с тобой как первый, — улыбнулся он. — Может скорее как тот, в котором кое-кто сказал, что «проведёт весь вечер со мной, не отходя ни на шаг»? — ответил Чонгук, с оттенком насмешки, но взгляд его дрожал от нежности. — Это было... смело с моей стороны, — признал Тэхён и тихо усмехнулся. — Но если бы я не пригласил тебя на тот первый танец, я бы, пожалуй, жалел всю жизнь. Скрипка взяла первую ноту, и они шагнули навстречу друг другу. Танец начался. Пальцы встретились, касания — лёгкие, как утренний туман. И в этом прикосновении было всё: защита, намерение, и то самое чувство, которое не требовало объяснений, потому что оно уже нашло свой голос — в ритме, в дыхании, в молчаливом согласии быть рядом. Они улыбнулись, и в их взглядах вспыхнули воспоминания. — Подарите мне танец, господин Чон! Тот самый первый танец на балу у Паков, в котором они обменялись острыми репликами, но именно тогда впервые ощутили притяжение друг к другу. С этого началась их история. Та ночь в галерее, где горела одинокая свеча, лился разговор о живописи и случился первый почти-поцелуй и волнение, что они больше не чужие. — Мне не спится. — А галерея помогает думать тише. Следующий день в саду, где Чонгук падает прямо на Тэхёна. И Тэхён целует тыльную сторону ладони Чонгука сквозь перчатку. — При свете дня вы не столь смелы, как под покровом ночи, господин Чон. — Что… это было? Вчера. В галерее. Тот самый долгожданный поцелуй во время ливня и ветра. — Я люблю вас с того самого танца у Паков… — А я люблю вас… Люблю. Люблю... Тот самый танец, где Тэхён обещает не отходить от Чонгука, чтобы защитить его от нежеланного внимания священника. — Просто проведу весь вечер с вами. Не отходя ни на шаг. То самое признание после страстного поцелуя под дождём. Тэхён укутывает его в свой пиджак, словно даря тепло и защиту. Тот самый обет быть рядом навсегда в бесконечной череде поцелуев среди цветов. — Моё сердце. Моё дыхание. Моя весна. — Я не жалею ни на миг. Шаг. Поворот. Их ладони снова соединились, и взгляд Чонгука стал мягче. — Ты знал, что я отвечу, когда ты мне тогда написал, когда я уехал с Сокджином из Ханыль? — Я надеялся, — прошептал Тэхён. Чонгук рассмеялся.

***

Когда первый вальс завершился, и Тэхён с Чонгуком, всё ещё чуть запыхавшиеся и невероятно счастливые, сошли с палубы, оркестрик заиграл бодрее — аккорды оживились, прозвучал задорный ритм контрданса. — А теперь, дамы и господа, на паркет приглашаются все! — провозгласил распорядитель бала, с искренней радостью в голосе. Гости потянулись к деревянной палубе, на которой уже выложили фигурные указатели для кадрили. Пары формировались быстро — как по давней привычке, но каждая с особенным смыслом. Минхо пригласил Кибома, и тот, как всегда, улыбаясь с почти ленивым достоинством, подал руку супругу: — Пожалуй, напомню тебе, что я всё ещё не растерял хватку, мой дорогой. — Я в этом и не сомневался, милый, — хмыкнул Минхо. Чонгук и Тэхён вновь встретились в середине круга. На этот раз движения были живее — шаги остры, повороты игривы. Их пальцы соприкасались чаще, чем требовал танец. Каждый взгляд — то скрытая насмешка, то тихое признание. Намджун и Сокджин двигались с отточенной грацией, тихо переговариваясь, будто танец — лишь повод быть ближе. Сокджин в шутку замечает: — Как странно — когда я танцевал на своей свадьбе, мне казалось, я уже полон счастья. А теперь — ещё больше. Намджун, слегка притянув его за талию в повороте: — Значит, нам остаётся только расширять вместимость сердца. Юнги, со сдержанным видом, пригласил Чимина. — Не думал, что вы танцуете кадриль, господин Чон, — заметил Чимин. — Так и есть. Но мне сказали, что вы танцуете — и это стало достаточной причиной, — ответил Юнги, не меняя выражения лица. Полковник Хан протянул руку Хосоку, и тот, театрально выдохнув, сделал глубокий реверанс: — Ах, вы решили пленить меня снова, доблестный воин? — Я пришёл сдаться без боя, — ответил полковник, с лёгким румянцем. Ким Юнхо галантно отвёл мадам Ци на паркет, и, хоть движения их были сдержанны, в их взглядах уже читалось: между ними что-то есть. А Джугён, гордый и очень серьёзный, вёл в танце Ли Хо Гёна, сосредоточенно считал шаги и каждые пару секунд поднимал на него сияющий взгляд: — Дедушка, ты очень красиво танцуешь сегодня! — Благодарю за похвалу, Джугён-а, — улыбался Ли, едва сдерживая смех. Кадриль, как и положено, завершилась лёгким реверансом и общей радостью. Гости аплодировали друг другу, поправляли причёски и смеялись, а воздух был наполнен запахами сладкого нектара и улыбок.

***

После танцев гостей вновь пригласили к шатрам, где уже дожидалось лёгкое вечернее угощение: сладкие лепёшки с розовой водой, медовые пряники в форме сердечек, миндальное печенье, карамелизированные груши с лепестками роз и ванильный флан с марципановыми цветами. На каждом столе — маленькие карточки с цитатами о любви, вырезанными из старинных писем и романов. Слуги в белоснежных перчатках наливали чай из фарфоровых чайников с тонкой позолотой, а в вазочках звенел лёд, обнимая лепестки мяты и кусочки персика. Тэхён с Чонгуком делили один пряник, по очереди откусывая его, и переглядывались, сдерживая смех. — Мне кажется, я всё ещё голоден, — признался Тэхён, глядя на пирожные. — Мы только что ели. — Я имею ввиду не еду. Смутившись, Чонгук шлепнул его по плечу. Тэхён довольно рассмеялся.

***

На опушке у озера была натянута шёлковая верёвка с прищепками: на ней — пустые пергаментные листочки. Рядом стояли столики с чернилами и перьями. Каждый гость мог написать своё пожелание молодожёнам, а затем аккуратно прикрепить лист к бумажному фонарику, сложенному в форме цветка лотоса. Джугён, высунув кончик языка от сосредоточенности, писал, старательно выводя буквы:

Чтобы всегда держались за руки. Чтобы дядя Тэтэ улыбался. Чтобы дядя Гукки ел много пирожных и не переживал. Чтобы у вас было всё самое доброе.

Ваш Джугён.

— Ты... только что пожелал мне потолстеть? — спросил Чонгук, глянув через плечо. — Я пожелал тебе не переживать! — гордо ответил Джугён. — А пирожные просто помогут! Смех гостей сливался с мягким гудением флейты и скрипки. Наконец, когда небо окрасилось в золото и пурпур, и над водой расстелился тонкий туман, гости зажгли фонарики — от свечей в стеклянных колбах. Один за другим — белые, розовые, голубые, золотистые — летучие фонари поднимались вверх. Их свет отражался в глади озера, и казалось, будто звёзды теперь плывут не только в небе, но и на воде. Тэхён, глядя вверх, прошептал: — Похоже на наши надежды. Все — светлые, разные... и немного хрупкие. Чонгук, стоя рядом, обвил его пальцы своими.

***

Среди шепчущих камышей и невысоких ив, лодка ждала у деревянного мостика. Она была украшена лентами цвета сирени и айвовых цветов. Гирлянды из маленьких фонариков обвивали перила, а внутри — резная скамейка, укрытая тонким пледом. — Она как будто из сказки, — выдохнул Тэхён. — Как и ты, — ответил Чонгук и подал ему руку, помогая сойти на мостик. Все гости выстроились вдоль берега. Джугён подбежал первым, раскрыв мешочек с розовыми лепестками и, щедро бросая их в воду, воскликнул: — Чтобы лодка шла по счастью! Когда Тэхён и Чонгук сели на скамью в лодке, взявшись за руки, вся поляна замерла. Оркестрик сменил скрипки на флейту и виолу. Мелодия была тиха, почти воздушна. Лодка плавно тронулась — фырканье воды, шелест камыша, вспышки света на воде. Гости махали им белыми платочками. Сокджин сжал руку Намджуна. Кибом тихо всхлипывал. Даже Юнхо... незаметно утер слезу в уголке глаза, под прикрытием перчатки. Лодка уходила в вечер. А на берегу, освещённые сотнями свечей, стояли те, кто провожал не просто влюблённых — а друзей, сыновей, братьев, тех, кто нашёл друг друга несмотря на всё. На озере отражались огни. И над этой водой, тихой, как обещание, всё ещё дрожали летящие фонари.

***

Лодка мягко скользнула к берегу, заросшему тонкими ивами. Тихая бухта, закрытая от лишних глаз деревьями, казалась зачарованной — здесь не чувствовалось времени, только аромат ночных цветов, шорох воды и мерцание редких светлячков. Домик был небольшой, но украшенный с трогательной заботой: на ступенях горели фонарики, по перилам тянулись гирлянды из живых жасминов, а изнутри струился тёплый свет свечей. Но Тэхён и Чонгук не спешили заходить внутрь. Они стояли рядом на деревянном настиле, молча, словно боясь спугнуть хрупкое ощущение… нового начала. Чонгук, медленно оглядываясь, прошептал: — Здесь так тихо… Тэхён кивнул, и, повернувшись к нему, заметил: — Пожалуй… это идеальное место, чтобы начать вечность. Чонгук отвёл взгляд, на его лице появилась лёгкая, почти мальчишеская растерянность. Он вдруг понял — это их первая ночь. Он прокашлялся, словно хотел что-то сказать, но Тэхён глубоко вдохнул и с почти игривым блеском в глазах произнёс: — Знаешь что… а давай сначала искупаемся. Чонгук моргнул: — Искупаемся? Здесь? Сейчас? — Прямо сейчас, — подтвердил Тэхён, и, не дожидаясь, стал расстёгивать рубашку, стоя у самого берега. — Тэхён! Ты… ты серьёзно?! — Чонгук вспыхнул, торопливо отвернувшись от него. — Ещё как, — рассмеялся Тэхён, с мягким шелестом скидывая одежду. — Ты не представляешь, как приятно смыть пыль дня… прямо перед тем, как принадлежать друг другу целиком. Он шагнул в воду. Всплеск — и вот он уже нырнул с головой. Когда Чонгук услышал, как вода с шорохом упала на гладь, сердце его забилось чаще. Он осмелился обернуться. И замер. Тэхён стоял в воде почти по грудь, мокрые волосы прилипли к вискам, капли стекали по шее, ключицам, плечам. Он улыбался — тепло, уверенно, так, как никто не умел, кроме него. — Иди ко мне, любовь моя, — прошептал Тэхён. Чонгук, с трудом сглотнув, пролепетал: — А вода… не холодная? — Нет, — Тэхён покачал головой. — Если станет холоднее… я тебя согрею. Смущённо опустив глаза, Чонгук буркнул: — Отвернись. — Как скажешь, — мягко усмехнулся Тэхён и послушно повернулся к озеру. Чонгук дрожащими пальцами начал расстёгивать одежду. Он слышал только собственное дыхание и плеск воды, и сердце его колотилось, как у мальчишки перед первым признанием. И всё же, когда последний слой ткани скользнул вниз, он выпрямился. И вошёл в воду. Холод обнял его на миг — но только для того, чтобы стать желанным. Чонгук нырнул — сразу, с головой, зажмурив глаза, как будто хотел раствориться. Когда он всплыл, смахивая волосы со лба, Тэхён уже смотрел на него. И в этом взгляде было всё. Любовь. Нежность. Обожание. Желание. Чонгук чувствовал, как вода стекает по телу, как дыхание учащается под взглядом Тэхёна. А Тэхён смотрел. Словно хотел выучить каждую черту любимого наизусть. И шёпотом произнёс: — Мне жизни не хватит, чтобы налюбоваться тобой, любовь моя. Чонгук сглотнул. Вода скрывала многое, но не его волнение. Не взгляд, в котором стояли и трепет, и желание, и то, что он сам ещё не мог назвать вслух. Тэхён сделал шаг. Волны качнулись между ними. Он убрал прядь с влажной щеки Чонгука — заправил волосы за ухо, коснувшись чуть дольше, чем требовалось. И наклонился. Первый поцелуй лёг за ухом. Следующий — на скулу. Потом на щеку. Потом — уголок губ. Чонгук таял. Его губы приоткрылись, а затуманенный взгляд блуждал по лицу Тэхёна. Он ждал. И Тэхён не заставил его ждать дольше. Он поцеловал его. Смело. Глубоко. С вожделением. Язык ворвался в этот поцелуй, как буря, и Чонгук, с тихим стоном, обвил его за плечи, отвечая с жадностью, с которой только один-единственный человек может целовать другого, зная: всё, что было до — это просто предисловие. Поцелуй углубился. Между касаниями губ Тэхён шептал: — Ты чудо... Чонгук тихо стонал. Пальцы его зарывались в мокрые волосы Тэхёна. Плечи дрожали. Его губы раскрылись в ожидании следующего поцелуя, и Тэхён касался снова и снова — губами, языком, дыханием. И в следующий миг, медленно, почти осторожно, его ладони скользнули под воду, к талии Чонгука. Прикосновение было таким ласковым, что Чонгук невольно выгнулся к нему, с тихим вздохом. Он обвил Тэхёна за шею и сам потянулся к поцелую — жадно, смело. Губы встретились — мягко, но с голодом, что копился неделями, месяцами. Их тела прижались под водой, и вода между ними стала казаться слишком тонкой преградой. Воздуха было мало, только жар. Только касания. Только нежность, пронизанная тишиной вечернего озера. Чонгук впервые позволял себе быть таким — полностью открытым, полностью ведомым. И только с ним. Только с Тэхёном. — Я тебя люблю... так сильно... — прошептал он сквозь поцелуй. Тэхён тихо выдохнул, наклоняясь ближе, и прошептал ему прямо в губы: — А я тебя. Люблю. Бесконечно люблю.. Затем, не отрывая взгляда, он просунул руки под его колени. Чонгук воскликнул от неожиданности, но не сопротивлялся — напротив, крепче вцепился в его шею, смущённый, горячий, дрожащий. Он чувствовал, как сильные руки Тэхёна легко поднимают его из воды. Капли текли по их коже, и в их взгляде — не было уже ничего постороннего. Только они. Только ночь. Только то, что начиналось прямо сейчас. Тэхён нёс его по тропинке к домику. В их движении была такая интимность, такая глубина, будто это уже происходило когда-то с ними. Будто он нёс его всю жизнь. Они вошли. Внутри домика царил полумрак. Свечи горели в латунных подсвечниках. Белый тюль развевались у окна. И в центре комнаты — широкая постель с тонким, свежим бельём и лёгкими подушками. Тэхён, не говоря ни слова, опустил Чонгука на постель. Чонгук лёг на спину, раскинув руки по подушке, и смотрел на него снизу вверх — дыхание его всё ещё не восстановилось, грудь тяжело вздымалась, губы дрожали от недавних поцелуев. — Иди сюда… — прошептал он. — Пожалуйста… Тэхён лёг поверх, упираясь локтями в матрас, чтобы не придавить, и Чонгук тут же потянулся к нему, целуя с такой нежностью, словно хотел раствориться в нём. Тэхён, не отрываясь, довольно застонал в любимые губы. Их ноги переплелись. Влажная кожа касалась кожи. Поцелуи становились медленнее, но глубже. С каждым новым движением они приближались к тому моменту, когда тела заговорят сами, без слов. Но Тэхён не торопился. Он гладил ладонями плечи Чонгука, словно изучая каждый изгиб его тела — запоминая, бережно, будто впервые прикасался к драгоценности, которую боялся повредить. Чонгук лежал под ним, глаза его были полуприкрыты, губы приоткрыты — и в этом лице, смягчённом светом свечей, читалось доверие и любовь. Тэхён опустился к его шее, оставляя поцелуи — сначала робкие, затем более уверенные. Он касался губами кожи, гладкой, тёплой, пахнущей водой и чем-то ещё — тем, что можно назвать только домом. — Ты дрожишь, — заметил Тэхён, остановившись у линии груди. — Потому что ты целуешь меня так… как будто я что-то большее, чем просто человек, — выдохнул Чонгук, и голос его едва не сорвался. — Как будто я… — Ты мой смысл, — перебил его Тэхён. — И моё счастье. И моя судьба. Он провёл губами по ребрам, а ладонью мягко огладил бёдро, успокаивая дрожащую плоть. Всё в Тэхёне — в голосе, во взгляде, в движениях — говорило: я никуда не спешу. И Чонгук это чувствовал. Он тянулся к Тэхёну руками — то поглаживая его спину, то зарываясь в волосы. Тэхён, поднимаясь к его лицу, вновь поцеловал его губы. Сначала нежно. Потом глубже. Затем он прижался ближе — и Чонгук вдруг ощутил, как их тела совпали… линия в линию, дыхание в дыхание. Он смущенно зашептал: — Я немного боюсь. — Я не причиню тебе боль, — прошептал Тэхён, прикасаясь лбом к его лбу. — Не бойся, любовь моя. Чонгук кивнул. И, закрыв глаза, выдохнул: — Возьми меня. Но… поцелуй меня ещё немного. Тэхён улыбнулся. Взял его руку, поднёс к губам. Затем накрыл поцелуями запястья, ладони, каждый палец отдельно. Ласкал губами плечи, шею, подбородок. Тэхён был одновременно медленным и страстным, как будто боялся, что если поспешит, то растеряет всё волшебство, что с ними случилось. — Ты пахнешь как счастье, — шепнул он, целуя кожу у основания шеи. — Ты делаешь меня собой, — ответил Чонгук, его голос дрожал, и в нём была такая глубина, будто он отдавал сердце без остатка. Когда Тэхён скользнул рукой между ягодиц, его пальцы были нежны. Он готовил Чонгука, не спеша, прислушиваясь к малейшему движению, к дыханию, к напряжению в его теле. Тэхён нашёптывал слова любви, покрывая его поцелуями. — Вот так… хорошо… ещё немного… — ласково шептал Тэхён. И когда Чонгук выдохнул, с лёгкой дрожью, но с безоговорочной отдачей — Тэхён понял, что можно. — Скажи мне «да», — прошептал он. — Да, — ответил Чонгук. — Всегда. Всегда да. И когда Тэхён вошёл в него, всё было ровно настолько нежно и медленно, чтобы чувствовать друг друга — в каждом движении, в каждой грани прикосновения, в каждом тихом «ещё» или «не останавливайся». Тэхён двигался осторожно. Он чувствовал, как Чонгук цепляется за него — руками, дыханием, голосом. Его ладони лежали на плечах Тэхёна, его лоб касался его щеки. А сердце билось так быстро, что он чувствовал каждый толчок в пальцах Тэхёна, сжимающих его талию. Каждый осторожный толчок тела отзывался внутри — не только физически, но и чем-то большим, бессловесным. Он знал — это не просто ночь. Это обет. — Эта близость с тобой... совсем не такая, как я себе представлял, — выдохнул Чонгук между поцелуями. — Лучше? — Тэхён приподнялся, глядя на него из-под слегка взлохмаченных волос. — Лучше, — согласился Чонгук. — Почти невыносимо... хорошо. И Тэхён не смог больше говорить. Он просто вновь и вновь целовал его, входил в него чуть глубже, чуть смелее — но всё ещё сдержанно, с тем уважением, которое рождается только от любви. Каждое движение было как строка письма, написанного телом. Каждое прикосновение — как слово на шелковой бумаге. И когда, наконец, напряжение достигло своего пика — это было похоже на молчаливый крик признания, услышанный без звуков. Наступила тишина, которая не требует слов. Та, в которой два сердца бьются не в ритм — а в унисон.

***

Ночь была уже глубокой, но в домике всё ещё царила тишина. Чонгук лежал, прижавшись к Тэхёну, плечо к груди, макушка у подбородка, а пальцы лениво рисовали невидимые узоры по груди мужа. Они дышали спокойно, в одном ритме. Иногда губы Тэхёна касались волос Чонгука — почти машинально, как будто ему нужно было постоянно напоминать себе: он здесь, он мой, он реальный. — Ты улыбаешься, — вдруг прошептал Тэхён, заметив лёгкое движение губ Чонгука. — Да, — Чонгук тихо хмыкнул. — Просто вспомнил один вечер в Ханыль. Когда мы были в музыкальной гостиной... Ты помнишь? Тэхён усмехнулся: — Когда ты впервые пел. И я впервые — сбился на ноте, потому что не мог дышать от того, как ты смотрел? Чонгук засмеялся, прижавшись щекой к его ключице. — Да. Я помню как.. ты буквально сбежал от меня. А я... я случайно увидел, как ты сдёрнул с себя галстук. Тогда я подумал, что ты зол на меня. — Я был зол. На себя. Потому что... — хрипло прошептал Тэхён, —.. тогда я едва сдержался, чтобы не прижать тебя к стене и не поцеловать. Я хотел взять тебя прямо там, в гостиной, с твоим именем на губах. Чонгук глубоко вдохнул. Он медленно поднял взгляд, в котором уже тлело волнение. — А что ты сделал, когда вернулся к себе? Тэхён взглянул на него. — Я закрыл дверь, лёг на кровать... — голос хрипел, но звучал удивительно спокойно. — И касался себя, думая о тебе. Чонгук прикусил нижнюю губу. Сначала от стыда, но затем... медленно выдохнул, и губы приоткрылись. Тэхён не отводил от него взгляда. В этих глазах не было хищной жажды — только потребность, большая, чем плоть. — Я представлял, — продолжил Тэхён, — как ты выглядишь без рубашки. Как стонешь, если поцеловать вот сюда, — его пальцы провели по горлу Чонгука, — или провести языком ниже... Чонгук тихо, почти беззвучно, выдохнул: — Тэхён... — Что, любовь моя? Чонгук наклонился и поцеловал его — медленно, с нажимом, с таким жаром, будто все стены исчезли, и остались только они. Он прошептал прямо в его губы: — Я хочу... ещё. Тэхёну сжал его ладонь и тут же впился в губы любимого, уже иначе — глубже, требовательнее. Их тела снова нашли друг друга — без слов, без спешки. Под простынями зашуршало движение, дыхания сбились, комната снова наполнилась звуками поцелуев, невнятных шёпотов и тихих стонов. Когда поцелуи вновь стали глубже, Тэхён отстранился на миг, чтобы заглянуть мужу в глаза. — А ты? — спросил он. — Что ты делал после того вечера? Чонгук прикусил губу. Его ресницы задрожали подобно листьям, поймавшим ветер. — Я… вернулся в комнату. И… думал о тебе. О твоих губах. Как они выглядели, когда ты смотрел на меня. Я лежал и думал, каково это — почувствовать твои губы… на себе. Тэхён сглатывает. Затем медленно и мягко касается губами мочки уха Чонгука. — И где ты хотел их почувствовать, радость моя? Чонгук дрожит под ним. Его ладонь прижимает Тэхёна к себе, а голос звучит тихо, но ясно: — На шее, — он судорожно выдыхает, — на груди. И.. ниже. Тэхён сразу исполняет его желание. Он опускается ниже, медленно, как в благоговении. Целует за ухом — мягко, с трепетом. Затем шею — чуть сильнее, чуть дольше. Затем — ключицу, там, где кожа тоньше и Чонгук замирает от чувств. Тэхён целовал Чонгука так, будто каждый дюйм его тела был святыней, которую он давно знал наизусть — но теперь позволено тронуть впервые. Не спеша. Почтительно. С благоговейной нежностью, в которой было больше любви, чем желания. Он целовал его грудь — там, где сердце стремительно ускоряло свой ритм. Затем — скользнул губами к ребрам. Ореолы сосков, живот, пах — каждая точка отзывалась в Чонгуке не звуком, а внутренним эхом. Там, где дыхание учащалось, Тэхён замирал, будто прислушивался: здесь? — и отвечал поцелуем. Когда он опустился ниже, припадая поцелуями к области между его ног, Чонгук непроизвольно раскрылся для него. Тэхён касался губами, языком, пальцами, словами всё, отмечая поцелуями путь, который уже давно прочертило его воображение. Бедра. Налитый кровью агрегат. Колечко мышц — чувствительный, вздрагивающий под прикосновением. Там, где дрожь Чонгука становилась сильнее, а стоны громче, Тэхён задерживал губы, даря ему возможность привыкнуть. Открыться. Расслабиться. Каждая зона, где Чонгук когда-либо прятал чувствительность, теперь становилась местом прикосновения любви. И когда он вернулся, поднявшись снова к губам, глаза их встретились. — Люблю тебя, — шепчет Тэхён. — Всем сердцем. Всем телом. Всем, что у меня есть. Я создан, чтобы любить тебя. Чонгук вздыхает, тянет его вверх за лицо, целует, отвечая с той же страстью, и шепчет ему в губы: — А я… был рождён, чтобы быть твоим. И Тэхён в этот момент не просто верит — он знает: это истина. Выше времени. Глубже плоти. Сильнее, чем всё, что когда-либо было сказано вслух. И ночь продолжается — как молитва на двоих.