Второе рождение Джона Марстона

      Маленький Джон не очень-то любил эти места. Болотистая местность в низине, сосновые леса, высоченные пологие холмы, чьи пологие склоны местами словно стекали в огромные озера, множество ручьев, мелких, но бурных речек, и больших спокойных рек, небольших озер с высокими крутыми берегами и прудов с грязной стоячей водой, бескрайние поля, поросшие высокой травой и какими-то ползучими кустарниками, перечерченные узкими утоптанными тропками, редкие каменные утесы, покрытые мягким мхом… Пару раз мальчик слышал, как приезжие восхищались всем этим; раз или два видел даже, как какие-то чудаки уходили в полном одиночестве в эти поля с мольбертами и целыми днями рисовали то, что видели. Сам же он не понимал никого из тех, кто называл это место красивым. Сам он находил здесь приятными разве что чернику и клюкву, на которые были щедры местные леса и болота под конец лета… Однако ждать черники с клюквой предстояло еще очень долго: был апрель, — и какой! Холодный, переменчивый, на редкость мокрый даже для этой болотистой дыры… Едва ли не каждый его день отмечался то ливнем, то мокрым весенним снегом, что будто не мог решить, лечь ему или тут же растаять, и потому таял лишь наполовину и мешался с землей, а в промежутках между ними с тех самых озер с пологими берегами набегали густые ледяные туманы. Каждую ночь Джон мелко дрожал от холода, изо всех сил стараясь поплотнее закутаться в свое истрепанное пальто… Толку от этого было мало: пальто было тонким и совсем не грело, а от земляных полов сараев и заброшенных лачуг, где он ночевал, всегда так тянуло промозглым холодом, что даже в сугробе проще было бы согреться.       Как же мальчишка завидовал обитателям местных деревушек и отдаленных ферм! Дома у них были сплошь приземистые и тесные, почти все они делили спальню с целой оравой родни, а у многих эта самая спальня служила вдобавок и кухней, и мастерской, а зимой и хлевом, — но все-таки это были дома, с очагами, каминами и печками! Он же не имел права постучаться ни в одну из них, и ни одного из людей во всем мире не мог попросить о помощи. Он был сиротой; мать его умерла, не успев еще дать ему имя, а кем был его отец, вероятно, не знала даже она сама, ведь у себя на родине она торговала собой… Если у него и была какая-то родня, то вся она осталась за океаном, в Англии. Он же родился на корабле, шедшем в Америку, и честь назвать его выпала одному из попутчиков его матери, когда-то служившему в церкви причетником… Тот самый причетник по прибытии и передал младенца в сиротский приют. Все это Джон знал из мимолетных фраз, что иногда бросали содержатели приюта — немолодая пара и две их дочери, старые девы, похожие друг на друга как две капли воды. Их дом — холодный, грязный, слишком тесный для того числа детей, что в нем держали, — был единственным домом, что он знал… Но он не за что не вернулся бы туда! Уж лучше было умереть на улице, чем вернуться к полуголодному существованию, побоям, насмешкам от старших детей, бесконечным поручениям от содержателей, бесконечным молитвам, смысла которых он никогда не понимал, и бесконечному же надзору, который, впрочем, не мешал детям то и дело получать увечья, а то и погибать по недосмотру… Не для того он сбегал, чтобы возвращаться! Кроме того, он не смог бы вернуться, даже если бы захотел: он сбежал прошлым летом, улучив момент, когда все содержатели отвлеклись, тайком пробрался в проезжавший через тот городок поезд и ехал несколько дней — он теперь даже не помнил точно, сколько, помнил только, что эта дорога показалась ему бесконечно долгой и скучной… Он не знал ни названия того городка, откуда приехал, ни названий окрестных деревень, и даже не стремился узнать: ему хватало и других забот. Все те несколько месяцев, что он провел здесь, были полны мыслей лишь о том, где ему придется провести следующую ночь, как раздобыть еды и согреться, чтобы не получить при этом тумаков от местных. Все эти тревоги не оставляли ему сил на любопытство; воспоминания приходили к нему разве что по ночам, когда он не мог уснуть от голода или холода, а о будущем он не думал вовсе…       Всю зиму он провел то в чужих сараях, погребах и подвалах, то в заброшенных домах, нигде не оставаясь дольше, чем на одну ночь. Поначалу, еще летом, он пытался поселиться где-нибудь насовсем, но от этой задумки ему вскоре пришлось отказаться: жители окрестных деревень и ферм терпеть не могли любых чужаков, и где бы он ни останавливался, быстро находили его и выгоняли… Джон был далеко не из трусливых, но ему все же хотелось жить, — а местные, казалось, были готовы и убить его, если бы он не подчинился. После того, как на него в третий раз наставили ружье и велели убираться, если жизнь дорога, он сам решил делать все, чтобы не попадаться им на глаза. Может быть, если бы он хоть раз задумался о том, почему его здесь так ненавидят, он догадался бы, что все дело было в том, что он воровал еду везде, где только мог, а поскольку он был еще мал и неуклюж, то нередко оставлял на местах своих краж погром… Сколько же он разбил разных склянок и бутылок, сколько перевернул кувшинов и кастрюль, сколько всего рассыпал, пролил, раздавил! Об этом он даже не жалел: местные терпеть его не могли, и он отвечал им полной взаимностью. Когда его ловили, то неизменно били — всем, что подворачивалось под руку и на что хватало фантазии. Один раз ему даже казалось, что один из фермеров выбил ему своим кнутом глаз — на деле же он только рассек ему бровь, но рана не заживала еще очень долго. Что он мог думать о них после этого? Со временем он стал даже громить их погреба и сараи нарочно, чтобы хоть как-то отомстить им за их ненависть… Может быть, он и понимал, что поступает плохо, но ведь ему нужно было как-то жить! Умирать, чтобы остаться честным, он не хотел, так что ему оставалось только сражаться с местными за каждый лишний день и час своей жизни.       В этой самой борьбе пролетели осень, зима и добрая половина весны. За это время Джон успел не то немного приноровиться, не то попросту привыкнуть к такой жизни… Поначалу он часто чувствовал себя самым несчастным человеком во всем мире и иногда даже жалел о том, что сбежал из приюта, но теперь временами бывал почти счастлив: ему все чаще доводилось не только наесться досыта, но и запастись едой. От природы он не был ни мрачен, ни угрюм, и к тому же жизнь и прежде не слишком баловала его, так что этого, да еще потихоньку теплеющих дней ему вполне хватало для счастья. Когда же ему еще и удалось найти надежное убежище, где уже некоторое время не объявлялся ни один из местных, он почувствовал себя едва ли не счастливейшим человеком в мире. Впервые за те шесть или семь лет, что он провел на этом свете, он мог сказать, что его жизнь налаживается. И все-таки его благополучие было хрупко — он даже не представлял себе, насколько!       Вот уже вторую неделю он жил в одной особенно отдаленной лесной хижине и не верил своему счастью. Впрочем, он пока не решался разжигать огонь в старой ржавой печке — отчасти потому, что у него не было спичек, отчасти — потому что опасался снова быть найденным по дыму над лесом. Однако здесь он в кои то веки снимал свои лишь чудом еще не развалившиеся сапоги, ложась спать, и держал в доме кое-что из своих немногочисленных вещей, коих в последнее время стало чуть больше. Да, ведь ему удалось разжиться отличным стеганым одеялом, которое он украл с бельевой веревки в чьем-то дворе, да еще старым жестким чемоданом — впрочем, носить в нем ему было нечего, но он был уверен, что это только временно, ведь жизнь его становилась все лучше! В этом крошечном покосившемся домике с прогнившим дощатым полом — он уже начинал называть его своим, хотя и очень робко — он чувствовал себя спокойнее и безопаснее, чем мог бы в настоящей крепости. Здесь он впервые в жизни мог спать спокойно… Вероятно, поэтому его и застали врасплох оглушительные удары в дверь, грубые мужские голоса и отблески огня, видневшиеся сквозь широкие щели между досками на заколоченных окнах. Дело было под утро, в тот самый час, когда сон бывает особенно крепок и сладок, и оттого Джон, проснувшись от всего этого, не сразу понял, что случилось… В первый миг ему и вовсе показалось, что все это ему снится: ему нередко снились кошмары о том, как местные фермеры заявляются к нему целой толпой, в то время как наяву они чаще всего находили его поодиночке.       Когда же он понял, что это все-таки явь, то не успел ни предпринять что-нибудь, ни даже испугаться: в следующее же мгновение хлипкая низкая дверь слетела с петель, и единственную комнату его домика заполонили люди. Всего их было семь человек — шестеро коренастых мужчин и один длинный и тощий, будто высохшее дерево, — но комната была так мала, что все они едва могли повернуться здесь. Еще пару секунд Джон смотрел на них ошалелыми глазами. О своем спасении он не думал; в этот самый миг он не мог думать ни о чем, поскольку был для этого слишком потрясен. Удивление, захлестнувшее его в этот миг, поглощало даже страх; однако стоило этому первому удивлению только чуть схлынуть — и сердце его едва не выпрыгнуло из груди. Сбылись его самые худшие кошмары! Его снова нашли, и теперь явно собирались не просто выгнать из очередного его убежища… Что они собирались сделать, он не знал, но отчетливо понимал, что это будет нечто ужасное.       Джон попытался было метнуться куда-то в сторону не то двери, не то одного из окон, но было уже поздно: его тотчас же подхватили четыре крепких грубых руки… Он, конечно, пытался сопротивляться. Иначе он не мог: если у него и были хоть какие-то принципы, то главным из них было всегда давать отпор любому, кто поднимет на него руку. Но что мог он, маленький даже для своих лет мальчик, противопоставить двум дюжим мужчинам? Вскоре его перехватили так, что он не мог ни пошевелиться, ни повернуть голову, — и перед взором его тут же возникло бледное сухое лицо того длинного и тощего мужчины во всем черном… Его ледяные серые глаза были так остры, что Джон почти физически чувствовал, как они пронзали его сердце. Оно и так уже отчаянно колотилось от ужаса, но в то мгновение, когда он заглянул в это лицо, оно опять едва не выскочило из груди. — Что ты с ней сделал? — отрывисто прошипел этот сухой человек, продолжая пронзать мальчика взглядом. — С кем? — растерянно пролепетал Джон. Он узнал этого человека — это был пастор, служивший в единственной в округе церкви… Вообще-то верующим он не был, но в этот миг готов был покаяться перед ним в любой из своих краж, в каждой нарочно разбитой бутылке и склянке, в каждом ругательстве и даже в том, что всю жизнь, сколько себя помнил, стремился удрать из приюта. И все же он не понимал, какого признания от него ждут. — Ты знаешь, с кем! — возразил пастор, едва шевеля своими бескровными губами. — Что ты с ней сделал?! — Да я понятия не имею, с кем… — еще более растерянно пробормотал Джон, отводя взгляд, чтобы только не смотреть в его серые глаза. — Я правда не знаю, разрази меня гром, если вру! — Грязная ложь! — прошипел пастор, отвесив мальчику хлесткую пощечину; рука его, затянутая в черную перчатку, была тонка и суха, как и все в нем, но удар — удивительно силен. — Это был ты, это не мог быть никто другой! Ты, отродье дьявола, питающее ненависть ко всему благочестивому и чистому! Кто кроме тебя мог сделать это? — Я ничего не делал! — отчаянно выкрикнул Джон, предпринимая последнюю обреченную попытку вырваться. — Я даже не знаю, о чем вы! — Да как бы не так, паршивец! Зачем тебе тогда это? — грубо бросил один из мужчин, пихая мальчику в лицо увесистый охотничий нож, лежавший до сих пор под мешком с соломой, что служил ему подушкой. Этот нож он и впрямь украл еще летом — чтобы защищаться от тех, кому захочется напасть на него. Раз или два он пускал его в ход, но ни разу не применял против женщин, — и к тому же ни разу не калечил своих противников серьезно. — Убийца! — хрипло прокричал пастор, не дожидаясь ответа. — Изверг! — вторил ему кто-то из фермеров.       Больше никто не слушал Джона. Пастор влепил ему еще несколько пощечин, а когда он попытался увернуться, то кто-то крепко вцепился в его длинные волосы и силой заставил держать голову прямо. Один из фермеров — самый толстый из всех и с рыжеватой бородой — плюнул ему в лицо… После этого началось то, чего мальчик и боялся все это время. Все семеро мужчин принялись бить и пинать его — поначалу только собственными руками и ногами, но вскоре в руке у одного из них появился жесткий армейский ремень, у другого длинная палка, у третьего хлыст… Его били всем, что подворачивалось под руку, а он толком не мог ни увернуться, ни прикрыться, ведь его все еще крепко держали. Более того, ему казалось, что чем усерднее он пытался увернуться, тем сильнее становились удары. И все же не пытаться он мог — слишком уж он боялся боли и увечий. В конце концов, хоть он и был привычен к многому, так его не избивали еще ни разу… И к тому же он все еще был ребенком. Об этом сейчас, казалось, не думал ни один из его мучителей.       Джон и сам не заметил, как оказался на улице — как был, босой и без пальто. Небо над его головой было все затянуто блеклыми облаками, едва пропускавшими свет встающего над лесом солнца, по земле стелился легкий, но очень густой белый туман, а земля под ногами размокла и успела чуть подмерзнуть за ночь... Это утро предвещало очень неприветливый день, но что толку было думать об этом? Мальчик чувствовал, как его и без того израненные ноги вязнут в этой мягкой земле, как каждый его след наполняется ледяной водой, как промозглый мокрый холод пронизывает насквозь все его тело и вытесняет собой даже боль от ударов… Его собственная кровь, стекавшая по капле из ссадин и разбитого носа, казалась ему обжигающе горячей, а сердце будто бы уже не билось — только быстро и слабо трепетало в груди, утратив силы. Из-за тумана он не видел, куда его тащат, но был уверен, что вернуться ему уже не придется. Несколько раз он пытался вырваться и сбежать, пусть даже босым и не разбирая дороги, но его мучители, казалось, не теряли бдительности ни на миг. Как бы он ни притворялся совершенно сломленным и покорным, они не ослабляли хватку и не спускали с него глаз. Даже когда он укусил одного из них за руку, надеясь, что тот так удивится и испугается, что разожмет пальцы хоть на мгновение, то в ответ получил только сильнейшую затрещину. Ему не оставалось ничего, кроме как действительно покориться…       Из тех коротких фраз, которыми перебрасывались его спутники, он понял, что дочка пастора, маленькая мисс Августа Лаветт, пропала еще на прошлой неделе, — но какое отношение все это имело к нему? Он еще несколько раз пытался убедить их в том, что до этого самого дня и часа даже не знал, что у пастора Лаветта есть дочь, но все было тщетно: каждый раз, когда он открывал рот, его неизменно награждали тумаками и пинками. Вскоре он оставил эти попытки и принялся прислушиваться ко всему, что говорили его проводники. — А может, все-таки к шерифу его? — нерешительно предложил самый молодой из фермеров. — Он и рассудит, как быть… — К шерифу? Не смеши меня! — фыркнул его товарищ постарше, вроде бы тот самый с рыжеватой бородой. — Он небось еще с Рождества не просыхает и не соображает ничерта… Еще чего доброго отпустит паршивца — пожалеет, или нам не поверит, или еще какая дурь ему в голову ударит. — Вот-вот! И к тому же пока он там будет… рассуждать — с месяц пройдет, если не больше. А эта бестия ловкая, еще удрать успеет за это время! — мрачно прибавил другой, рослый малый без двух пальцев на левой руке. На последней фразе он наградил мальчика чувствительным тычком в спину. — Надо кончать с этим. Сегодня, своими руками, — подытожил третий, дюжий светловолосый парень с палкой в одной руке и факелом в другой. — Именно так, друзья мои, именно так! — торжественно объявил пастор блеклым хриплым голосом. — Среди чистых детей наших завелась паршивая овца, порожденная самим Дьяволом! Наш же долг — избавиться от этого порочного создания и очистить от его тлетворного влияния нашу землю! — Не надо! Я ничего не сделал! И никакая я не паршивая овца, я просто хочу жить! — не сдержался Джон. — Воровать — да, воровал, но девчонку…       Его не дослушали. Его прервали на полуслове резким ударом такой силы, что он не удержался на ногах — пролетел пару шагов и свалился лицом вниз прямо под ноги пастору. Тот брезгливо коснулся его плеча носком своего черного сапога и процедил, едва разжимая губы: — Грязное создание… Вернуть тебя твоему отцу будет благим делом. — Поднимайся, гаденыш! — прибавил еще кто-то из его спутников, пиная мальчишку куда более ощутимо. — Да не знаю я, кто мой отец, — огрызнулся Джон, поднимаясь с земли; прежде он еще пытался разжалобить своих мучителей, но теперь, поняв, что их ничем не проймешь, он вернулся к своей привычной манере говорить. — И сами вы гады. Никого я не трогал, но вы, олухи этакие, ничерта не слышите! Девчонка небось от папаши сама и удрала, потому что он такая сволочь. — Да как ты можешь! Моя дочь..! — и пастор снова влепил ему затрещину, а двое фермеров подхватили его под руки и поволокли дальше, обмениваясь ругательствами в его адрес. Он сам, впрочем, не отставал: знание, что его все равно собираются убить, уничтожило в нем последние остатки растерянности и смирения. От природы этого самого смирения в нем не было ни капли, и если он и переносил удары судьбы безропотно, то лишь потому, что никак не мог ответить на них. В общем-то он и теперь не мог ничего сделать, но его словно успокаивала мысль, что он по крайней мере пытался что-то сделать.       Идти им теперь пришлось недолго: вскоре они остановились, и мужчины, до этого окружавшие мальчика плотным кольцом, разошлись немного в стороны, будто бы готовясь к чему-то. Воображение Джона рисовало перед его мысленным взором виселицу — такую же, какую он видел еще пару лет назад в своем родном городке… Сердце его снова забилось сильнее, и он даже попытался снова задергаться, — но держали его теперь еще крепче. Из слов тех четверых, что занимались приготовлениями, выходило, что дело у них не клеилось: то и дело раздавались приглушенные ругательства, а по временам и какой-то треск. Джон почти не видел их в густом утреннем тумане, но мог смутно различать их крупные фигуры, мелькающие чуть поодаль вокруг дерева… Тем временем пастор, стоявший неподалеку и только наблюдавший за всеми их движениями, казалось, становился все более нетерпеливым. В конце концов, после особенно громкого треска и особенно крепкого словца, он, странно покривившись, выкрикнул: — Довольно! Раз этого не можете, сделаем иначе. Идите сюда! — и снова обратился к Джону прежним угрожающим тоном: — В последний раз спрашиваю тебя, мерзкое создание: что ты с ней сделал? — Ничего! — дерзко отозвался Джон. За это он получил очередную пощечину, но тут же поднял голову и с вызовом заглянул в глаза пастору. — Упрямое создание! Будь же честен! Что ты сделал с моей дочерью? Убил? Где ее тело? Покажи мне это место, и тогда мы будем милосердны и расправимся с тобой быстро и безболезненно! — продолжал пастор. — Понятия не имею! — выкрикнул мальчик, будто стараясь перекричать стук собственного сердца в ушах. — Грязная ложь… упрямый дьяволенок! Может, вода тебе язык развяжет?       Джон готовился к тому, что его сейчас обольют ледяной водой. Это с ним проделывали уже не раз, и он по опыту знаю, что приятного в этом мало, — но все же побои были куда хуже. Сейчас же его это и вовсе не напугало: все равно он успел и продрогнуть до костей, и промокнуть до нитки, пока его вели сюда… Впрочем, даже если бы ему сказали, что его собираются убить, повесить на ближайшем дереве или просто забить до смерти, он едва ли испугался бы. Ему казалось, что после всего, что случилось этим утром, он уже попросту не может бояться. Сердце его отчаянно колотилось, мысли же были полны одним-единственным намерением: плюнуть в бледное лицо пастора, а если выйдет, то и вцепиться в его раздражающе гладкие светлые волосы… Пастор не нравился ему никогда, но теперь, заглянув его глаза и услышав его голос, он ненавидел его всей душой, как могут ненавидеть только загнанные в угол создания.       Он думал об этом, пока его тащили к реке. На этот раз его буквально нес, подхватив под руки, только один из фермеров… Когда его успели перехватить? Он и не заметил этого, — однако как только понял, что его теперь держит лишь один человек, понял, что это его шанс, и вполне возможно, что последний. Он изо всех сил пнул своего мучителя в пах. Конечно, он все еще был мал и слабоват даже для своих лет, — но все же мужчина согнулся от боли и ослабил на мгновение хватку. Мальчишка, почувствовав это секундное преимущество, тут же яростно вцепился зубами в его руку. В нос ударил резкий запах металла, в рот просочились солоноватый железный привкус и мерзкое липкое тепло… Он не разжал зубы и тогда. Остановился он только в тот момент, когда его обидчик разжал пальцы, — и тогда он отчаянно рванулся вперед. И он смог, впервые за это утро он был свободен! Теперь надо было бежать, бежать со всех ног, неважно куда — лишь бы подальше от…       Джон успел пробежать лишь несколько шагов. После же… он и сам не вполне понял, что случилось раньше: он поскользнулся, наступив в ледяную реку, или его грубо схватили за плечо и за волосы. Он еще раз попытался вырваться; он обернулся и выплюнул всю ту кровь, что успел высосать из своей первой жертвы, в лицо тому, кто его поймал — и тот даже на миг замер, но вырваться из его рук у мальчика уже не вышло. Еще несколько мгновений он отчаянно дергался, пытаясь все-таки вырваться или вывернуться, но все было тщетно. Его резко окунули лицом в воду — раньше, чем он успел задержать дыхание… Впрочем, даже если бы успел, какой от этого был бы толк? Они могли держать его так сколько захотят. Если на суше он еще мог хотя бы попытаться освободиться, то в воде… Это было безнадежно. Плавать он не умел.       Его собирались утопить. Эта мысль проникла в его сознание вместе с водой, что тут же затекла в рот и нос. Тело его горело от холода и боли, горло и грудь — от воды, попавшей туда, где ее не должно было быть. Поначалу он еще пытался сопротивляться, но вскоре силы оставили его вместе со всеми чувствами… Он уже не злился и даже не боялся. Ему словно стало все равно, что будет дальше. Перед глазами его плясали странные темные искры, отвоевывавшие себе все больше места у тусклого света, последние ошметки мыслей покидали голову…       Все закончилось резко: его вдруг выдернули из воды. Впрочем, сам он понял это только после того, как пастор влепил ему очередную оплеуху и снова зашипел, глядя прямо ему в лицо: — В последний раз спрашиваю: что ты с ней сделал?! — но Джон уже не смог бы ответить, даже если бы очень захотел. Собственное тело не слушалось его, оно могло сейчас только мелко дрожать и отчаянно хватать воздух ртом… — Вот же сволочь мелкая… — произнес кто-то из фермеров, подходя к нему ближе. — Отвечай: ты обнес мой погреб? Две банки огурцов, солонина… твоя работа?! — А одеяло? Моя жена шила, сушиться оставила… Ты умыкнул? — прибавлял второй. — А нож? Мой ведь… но я к нему и притронуться теперь не хочу: ты убил им ребенка! — возмущенно заметил третий — вроде бы тот самый молодой, что предлагал вести мальчишку к шерифу. — Да на нем еще и рубашка моего племянника! — выкрикнул четвертый. — Он и из моего дома целое блюдо пирожков утянул — прямо с окна. Я его видел! Не далее чем на той неделе! Был ты там, а, щенок? — спрашивал пятый, чувствительно тряхнув мальчика за плечо.       Джон молчал и только продолжал судорожно глотать воздух. Возможно, он был бы и рад ответить, что и впрямь украл все то, о чем они говорили, но о девчонке даже не слышал… Но в голове у него так шумело, что он едва понимал, о чем они все говорят, а те немногие мысли, что у него еще оставались, никак не хотели складываться в слова. — Да от него толку не добьешься. Знаю я таких — врут как дышат… а этот еще и упрямый, как черт, — со знанием дела произнес последний из фермеров. — В общем, кончать с этим надо, и как можно быстрее. А дочку вашу, святой отец, мы будем искать, пока не найдем… Может, и живой еще где найдем — вдруг он еще не убил ее, а только похитил и спрятал где? — О, ты прав, сын мой! — торжественно объявил пастор. — Добиваться правды от подобных этому порочному мальчику — тщетное занятие. Пора заканчивать наше дело и приниматься за дела более важные… Молись же, дьявольское отродье, если только наш господь-бог примет твою нечестивую молитву!       Молиться Джон толком не умел: за все те пять или шесть лет, что он провел в приюте, он не запомнил как следует ни одной молитвы, а за полгода на свободе успел забыть и то, что все-таки помнил. Кроме того, горло его горело так, что он не мог выговорить ни слова. Он только молча покачал головой… За это он получил еще одну пощечину и обвинение в порочности, — а после его опять толкнули к реке. Может быть, он в это мгновение беззвучно плакал, но этого не знал наверняка даже он сам: глаза у него и без того горели, а лицо все равно было мокрым. Да и если бы его мучители видели его слезы, разве это что-нибудь изменило бы? Они жаждали его смерти. Ему же как никогда отчаянно хотелось жить. Если бы он умел молиться, то молился бы именно о своем спасении. Именно об этом была его последняя связная мысль, его молчаливая мольба, обращенная не к богу, в которого он не верил, — ко всему миру: «Я хочу жить!»       Сквозь толщу воды он слышал голоса своих убийц, и, когда темные искры уже почти затмили его зрение, ему стало чудиться, будто к ним присоединился еще один, незнакомый и непохожий ни на один из них…

***

      Это было отвратительное гиблое место, и занести сюда постороннего человека могли только черти. В это утро Датч убедился в этом не меньше десятка раз: конь его то и дело спотыкался и поскальзывался на слякоти, и оттого был еще злее и норовистее, чем обычно, да еще и в тумане он то и дело начинал плутать… Вот и теперь Дьявол занес его явно не туда, куда он рассчитывал добраться. В тумане было толком не видно, куда именно он забрался на этот раз, но отчетливо слышался шум реки… Там, куда Датч собирался, никаких рек не было и в помине, а значит в том, что он уже в третий раз за это проклятое утро заблудился, сомнений не оставалось. Может быть, разумнее сейчас было бы развести костер и переждать туман, но он не привык так легко сдаваться и отказываться от своих намерений. В половине четвертого утра, покончив со своим делом в единственном в округе крошечном городишке, он твердо решил тут же вернуться домой. Дорога должна была занять не более часа… Сейчас же его часы показывали шесть часов утра, а он не только не был дома — он понятия не имел, где он был! Может быть, другого это привело бы в уныние, но его только сильнее распаляло. Если поначалу он просто спешил домой к своей семье, то теперь в душе его все сильнее разгорался азарт, почти как в бою. Раз уж он вступил в бой с этой чертовой стихией, то теперь просто обязан был одолеть ее! Это было делом чести…       Выругавшись сквозь зубы, он легонько подхлестнул Дьявола и направил его вдоль берега той самой речки. В конце концов, река должна была привести его к озеру или роднику, — и тех и других здесь было поменьше, чем таких вот маленьких речек, и у многих из них были свои особые приметы… Да даже если бы именно эта вела в какое-нибудь незнакомое место, она должна была привести хоть куда-то! А там и туман мог рассеяться, а уж без него найти дорогу домой было бы в сто раз проще… Так думал Датч, сжимая поводья и изо всех сил борясь со сном. Он не спал с прошлой ночи, и теперь чувствовал себя донельзя измотанным... Многое же он отдал бы сейчас за сухую постель и хоть капельку тепла!       За этими мыслями и собственной усталостью он не сразу услышал голоса впереди. Когда же он все-таки расслышал их, то в первый миг даже обрадовался: у людей можно было спросить дорогу. Он начал было обдумывать, как бы это сделать, чтобы не вызвать подозрений… Но стоило ему немного вслушаться в слова и интонации — и из его головы тут же выветрились все мысли и о дороге домой, и о самом доме, и даже об усталости. Вместо этого он пришпорил Дьявола, чтобы бежал быстрее, и на ходу прокрутил барабан сначала одного револьвера, а после и второго, чтобы убедиться, что оба они заряжены и исправны… Кому-то там в тумане нужна была помощь. Он знал это, и больше для него не имело значения ничего.       Поравнявшись с людьми, — а их было вроде бы человек пять мужчин, и все они поносили кого-то одного, все это время молчавшего, он громко спросил: — Эй, народ, чем это вы заняты? — Он изо всех сил старался говорить не слишком зло, но в левой руке уже крепко стискивал револьвер под полой плаща. — А тебе какое дело? Ты ехал мимо — вот и поезжай себе… мимо, — недобро отозвался один из них. — А мы тут от паршивого мелкого щенка избавляемся, — прибавил другой. По его интонации Датч сразу понял, что речь идет отнюдь не о собаке… Да и потом, зачем бы им было забираться так далеко, чтобы избавиться от нежеланного приплода какой-то из деревенских собак, и как бы они заставили щенка молчать? Нет, тот, кого они назвали щенком, явно был человеком, и он был намерен спасти этого бедолагу. И быстро! Впрочем, он не хотел сразу устраивать резню. Этим людям хотелось дать еще один шанс, последний… — А не отдали бы вы его мне, раз уж он вам не нужен? — спросил он еще громче. Слова его выражали лишь напускное простодушие, но в голосе звучала угроза столь явная, что более явным мог бы быть лишь приставленный к горлу нож. — А не пойти бы тебе… — грубо ответил ему недавний грубиян. — От этого дьявольского отродья необходимо избавить не нас, но весь мир, ибо подобные ему одним своим присутствием оскверняют чистоту любой души, — прибавил еще один, сухой долговязый блондин в черном плаще. Казалось, он хотел прибавить что-то еще, но потрясенно замолк, услышав щелчок револьверного курка. В следующий же миг его товарищ, крепко державший злополучного мальчишку, свалился замертво, а Датч поспешно соскочил с коня и, не переставая целиться в остальных, бросился к реке… Еще мгновение — и мальчишка уже сидел на земле, монотонно покачиваясь на месте и еще не понимая, что случилось, а самопровозглашенные палачи в страхе пятились назад. — Ну, кто еще считает, что от дьявольского отродья нужно избавить весь мир?! — выкрикнул Датч треснувшим от гнева голосом, доставая из кобуры второй револьвер. — Вы же у нас богоизбранные герои, почти крестоносцы! Давайте же, смелее! Сразитесь за него со мной! — Сэр, вы… — пробормотал дрожащим голосом один из оставшихся шести мужчин. — Что — я? Я убийца? — зло усмехнулся Датч. — О да, я убийца! Кто-то еще хочет убедиться в этом? — Вы не знаете, что сделал этот мальчишка! — выдавил блондин в черном, стараясь говорить с прежней убедительностью. Тем временем один из его товарищей медленно поднимал ружье… Впрочем, выстрелить ему не пришлось: противник будто кожей почувствовал его движение, и в следующий миг он тоже лежал бездыханным. — Я знаю, что он — ребенок. А вы пытались убить его. Этого мне более чем достаточно, чтобы знать, что отродья дьявола, от которых нужно избавить мир, здесь вы… и ваше счастье, что сегодня я настроен быть милосердным — иначе я бы уже устроил каждому из вас встречу с вашим создателем! — Для пущей убедительности Датч сделал выпад в их сторону — едва заметное движение, но все они как один отшатнулись. — Лучше бы вам свалить, пока я этого не сделал. И если кто-то из вас, чертовы ублюдки, последует за мной или будет трепаться об этом, — в вашем чертовом болоте гробы подорожают, ручаюсь вам! Усекли? А теперь вперед! У вас ровно полминуты, чтобы духу вашего тут не было!       И все же одному из них он не дал уйти так просто: стоило только остальным чуть отойти, он нагнал того самого блондина в черном и со всей своей немалой силы впечатал его в ближайшее дерево. — А ты местный пастор, не так ли? — вкрадчиво спросил он, заглядывая прямо в его глаза; тот только испуганно кивнул. — Как же я ненавижу всю вашу породу, ты бы знал… — прошипел его противник, сжимая вокруг его горла свои длинные горячие пальцы. — Лживые, мерзкие лицемеры, упивающиеся властью… А ты еще и похуже остальных, как я посмотрю. Так бы и придушил тебя! — Прошу, сэр… — сдавленно пробормотал пастор. Те самые горячие пальцы скользнули под его воротник… Вероятно, он думал, что его вот-вот задушат его собственным галстуком, — но Датч лишь с силой рванул его цепочку с крестом. Раздался короткий тихий лязг — и священная реликвия осталась в его руке. — Мой дорогой братец больше заслуживает носить это, чем ты, — только и сказал разбойник, разворачивая злополучного священника и толкая его в ту сторону, куда ушли фермеры. Пастор не удержался на ногах, упал лицом в грязь… Когда же он поднялся и обернулся, то не увидел никого: Датч поспешно вернулся к спасенному мальчишке, ведь просто вытащить его из воды было мало.       В эту самую секунду, когда нетвердые торопливые шаги последнего убийцы стихли где-то за спиной, он и разглядел мальчика как следует — и поразился тому, как он оказался мал. Конечно, еще в тот момент, когда он выдергивал его из реки, он мог бы заметить, как тот легок, но в секунды вроде той его тело всегда двигалось будто само собой, и любая тяжесть казалась ему легче пушинки… Теперь же он снова вполне овладел собой и мог вполне осознать, кого он только что спас. — Да ты же совсем ребенок! — невольно вырвалось у Датча. Мальчик, услышав его голос, вздрогнул и будто бы очнулся… Он вроде бы пытался что-то сказать, но никак не мог: изо рта его вылетали только хрип и кашель, да еще грязная холодная вода. Ему оставалось лишь отползать назад так быстро, как он только мог, пытаясь прикрыться руками от нового удара… Однако Датч не собирался ни оставлять его в покое, ни бить — только смотрел прямо в его покрасневшие темно-серые глаза.

***

      Джон и не надеялся спастись. Мгновение назад ему казалось, что он все еще под водой, и все выстрелы и чужие голоса ему только мерещатся — таким все это казалось тихим из-за шума в ушах и его собственного хриплого дыхания. Он почти не чувствовал своего тела от холода — потому и не сразу понял, что сидит на земле. Перед глазами у него плясали все те же темные искры, но даже то, что он мог разглядеть сквозь них и туман, будто плыло и искажалось до неузнаваемости… Все это казалось ему чем-то вроде странного сна, от которого его и пробудил внезапный возглас совсем рядом.       Он не вполне разобрал слова, но голос был не просто незнакомый — не похожий ни на один из тех, что он слышал прежде. Глубокий, сильный… от него по телу словно пробегали волнами тепло и холод — или Джону так только казалось оттого, что он уже совсем окоченел. Перед глазами у него все еще плыло, так что он не мог хорошенько разглядеть этого незнакомца — он был для него только большой черной фигурой… Чем-то он напоминал пастора Лаветта, разве что казался намного больше. Что ж, пусть он и был твердо уверен, что не знает этого человека, он заранее боялся его: из всех, кого он знал в лицо или по имени, ни один не был к нему добр. Почти каждый, кто замечал его, норовил угостить пинком или затрещиной… От этого незнакомца он ждал того же. Если бы ноги сейчас слушались его, он непременно вскочил бы и удрал так далеко, как только выйдет… О, если бы только у него было побольше сил! Сейчас же он мог только медленно отползать назад, прикрываться руками и отчаянно кашлять. — Не бойся, сынок, я не обижу тебя… Я тебе помочь хочу. Хочешь, до дома тебя доведу? Где ты живешь? — мягко ворковал незнакомец, медленно следуя за мальчиком. Голос его звучал теперь так, будто он пытается подманить одичалую бездомную собаку — для полного сходства не хватало только каких-нибудь присвистываний или причмокиваний. Может быть, Джон и усмехнулся бы этому, если бы не был так испуган и растерян. Он не решался даже ответить хоть одним словом — только продолжал отползать все дальше… Остановился он лишь в тот миг, когда уперся спиной в толстое дерево. — Оставьте меня, я ничего не делал и ничего не знаю! — едва ли не всхлипнул он, лишь скользнув взглядом по протянутой к нему руке. Незнакомец только хотел помочь ему подняться, но ему казалось, что его непременно попытаются схватить. — Погоди, мальчик, я и не жду, чтобы ты в чем-нибудь признавался или рассказывал… во всяком случае, я не жду от тебя рассказов о чем-нибудь таком, чего ты можешь не знать. Как тебя зовут? — все так же мягко и ласково спросил незнакомец, наклоняясь поближе к мальчику. — Джон… — испуганно отозвался тот, а после, вспомнив, как в приюте его приучали представляться всегда именем и фамилией, поспешно прибавил: — Джон Марстон. — Вот видишь? Это ты знаешь, — усмехнулся незнакомец. — А теперь скажи мне, Джон Марстон, где ты живешь? — То тут то там, а выходит, что нигде, — вздохнул Джон. Мысленно он уже готовился к тому, что сейчас его спаситель вдруг переменится к нему… Так бывало уже не раз: еще в те времена, когда он жил в приюте, ему не раз приходилось слышать краем уха рассуждения о дурной наследственности и порочной природе сирот; беспризорников же многие попросту боялись, считая такое одиночество прямой дорогой к преступлению. И он сам потихоньку начинал верить этим словам. В конце концов, разве он сам не воровал? Да и потом, он знал, что его мать была незамужней женщиной, а некоторые поговаривали, что и продажной... По словам священника в той единственной церкви, где он бывал, это был едва ли не худший из возможных грехов, который дети подобных женщин должны были усердно отмаливать и искупать. Он не вполне понимал, почему священник так осуждает женщин вроде его матери, не понимал даже, что значит «продажная женщина», но верил тому, что ему повторяли раз за разом. Как бы он ни злился на тех, кто называл его испорченным от природы, не верить им хоть немного он не мог. Что еще ему оставалось, когда так считали все, кого он знал? — Вот как? И родных у тебя, надо полагать, нет? — продолжил незнакомец вроде бы все так же мягко. Как же Джон сейчас хотел соврать! Но он, как назло, никогда не умел врать правдоподобно… Еще ни разу в жизни ему не удавалось заставить другого поверить в свою ложь, — а за сами попытки ему неизменно доставалось.       На этот раз он даже не ответил сразу словами — только растерянно кивнул, не поднимая глаз. Может, ему сейчас и хотелось прибавить что-нибудь в свое оправдание, но для этого он был слишком испуган… Мгновения его смелости прошли, не оставив после себя ни следа. Он вжался еще сильнее в ствол дерева и замер, готовясь по меньшей мере услышать оскорбление, а то и получить очередную затрещину. Однако вместо этого ему на плечо легла горячая ладонь — тяжело, но удивительно нежно… — Посмотри на меня, Джон, — твердо, но все так же ласково потребовал незнакомец. Мальчик подчинился помимо своей воли, хоть и боялся даже взглянуть на него… Только тут он и разглядел как следует своего спасителя. Это оказался очень высокий мужчина в длинном черном плаще — этим он напомнил Джону пастора Лаветта, но на этот их сходства и заканчивались. Пастор был бледен — этот молодой человек черняв. Пастор казался прилизанным и до тошноты правильным — в нем же не было ничего правильного и гладкого: его худое смуглое лицо обрамляли растрепанные черные кудри, спадавшие из-под черной шляпы до плеч; черты у него были крупные и резковатые, черные брови будто бы всегда слегка хмурились, но темные глаза смотрели сейчас пытливо и будто бы с жалостью. Пастор был холоден до безжизненности — от него же словно веяло теплом и жизнью, и даже его большие грубоватые руки, несмотря на холод, казались почти горячими. Несколько мгновений Джон только смотрел на него во все глаза, не решаясь ни отвести взгляд, ни заговорить, ни даже просто пошевелиться… Незнакомец тоже внимательно разглядывал его — он прекрасно понимал это, но не знал, что ему думать об этом. Так они молча смотрели друг на друга с минуту, а после незнакомец все же нарушил тишину: — Скажи, сынок, сколько тебе лет? Ты очень мал. — Семь… или почти семь, — ответил Джон дрожащим голосом. Мягкий тон сбивал его с толку не меньше, чем тот неожиданный интерес, что к нему проявляли… Пару раз его расспрашивали, сколько ему лет, где он живет и кто его родители, но это чаще всего было не более чем праздное любопытство. Участие же этого человека казалось вполне искренним. — Пожалуй, выглядишь ты еще младше… Надо полагать, жизнь у тебя была не самая простая? Давно умерли твои родители? — Я совсем не помню их… — Мальчик хотел еще рассказать, что родился на корабле и что никто не знал, кем был его отец, но осекся, опасаясь, что незнакомец тут же сменит ласку на презрение, если узнает об этом. — Вот как? Выходит, ты рос либо в приюте, либо у каких-нибудь «добрых людей», которым был не очень-то нужен, пока не сбежал? — Да… — вздохнул Джон, а после горячо прибавил: — И я ни за что туда не вернусь! Лучше убейте меня, но не отправляйте обратно в приют! — И не подумаю, сынок: в конце концов, раз тебе там было так чертовски плохо, то вернуть тебя туда было бы примерно то же, что вернуть хозяину беглого раба, не находишь? Не для того мой отец пожертвовал собой, чтобы я теперь поступал так же, как те, с кем он воевал… Да и просто бесчеловечно это — отправлять человека туда, где он страдал. Я не намерен поступать так ни с одним живым существом! Нет, у меня к тебе совсем другое предложение… Скажи, хотел бы ты пойти со мной, сынок? — С вами? — удивленно переспросил Джон. В воображении его уже всплывали новый приют, очень похожий на прежний, работа батраком на ферме или слугой в богатом доме… Ничего из этого не было заманчиво, но что еще ему оставалось? Пусть он и выжил на этот раз, местные явно не дали бы ему жить спокойно и дальше: его рано или поздно поймали бы снова и на этот раз наверняка добили бы… Как же он этого боялся! Только сейчас он и осознал весь ужас того, что произошло с ним всего несколько минут назад, и от одной этой мысли на глаза его навернулись слезы… — Именно, сынок: я хотел бы стать тебе другом, наставником… отцом, если выйдет. Ты можешь стать членом моей семьи, моим младшим названным сыном, понимаешь? Мы разделим с тобой все, что у нас есть, будем защищать и поддерживать тебя каждый раз, когда это будет нужно, научим тебя всему, что знаем сами, да в конце концов просто будем рядом… В общем, мы будем тебе настоящей семьей, почти как если бы у тебя были кровные родители, — а может, и лучше. — И вы не будете меня бить? И не выгоните опять на улицу? — настороженно спросил мальчик, из последних сил пытаясь подавить плач. — Я обещаю тебе: что бы ты ни сделал, мы будем с тобой. И бить не будем, ведь ты будешь нашим, — а своих мы не бьем! — вкрадчиво пообещал незнакомец. — Так что, ты пойдешь со мной?       Мгновение Джон колебался: он очень хотел поверить всему, что ему пообещали, но как же это было тяжело! И все-таки через это мгновение он кивнул со всей твердостью, на какую был сейчас способен, и поднялся, опираясь на протянутую руку. Его все еще мелко трясло, и по лицу катились жгучие слезы, но он ни на миг больше не задумывался о том, чтобы отказаться от своего решения. Впрочем, его новый друг и не давал ему повода пожалеть об этом. — Ну что ж, тогда будем знакомы, сынок, — тепло улыбнулся он. — Меня зовут Датч ван дер Линде… и я бы предпочел, чтобы ты обращался ко мне по имени, и без всяких «мистер» или «сэр»: иначе ко мне обращаются только законники. — А вы не любите законников? — усмехнулся Джон. Он и сам не очень-то любил законников, но всегда думал, что это только потому, что все шерифы, кого он знал, терпеть не могли бродяг и беспризорников… Его новый знакомый больше напоминал богача, чем бродягу. — А как их любить? Они всегда на стороне тех, у кого есть деньги, а не тех, кто прав, вечно появляются в самый неподходящий момент, задают уйму странных вопросов, а сами фамилию твою правильно выговаривают с пятого раза после подробных объяснений — и то не всегда! И к тому же они в большинстве своем взяточники, пьяницы и по меньшей мере грубияны. Может, тебе подобное по душе, но мне — уж точно нет. — И мне тоже нет… а им, кажется, не нравлюсь я, — вздохнул мальчик. — Разумеется — у тебя ведь нет ни денег или ценностей, ни родственников или друзей, которые могли бы за тебя вступиться… точнее, по меньшей мере три друга — не особенно влиятельных, зато сильных и находчивых — теперь есть!       С ответом Джон на этот раз не нашелся. Его так переполняла какая-то безумная смесь усталости, облегчения, робкой непривычной радости, благодарности и остатков страха, что он смог лишь поднять глаза, улыбнуться и крепче прижаться к новому другу. Тот, впрочем, понял его и без слов, и ответом ему стала теплая улыбка. Датч медленно вел его, приобняв за плечо, — и он даже не задумывался о том, куда они идут: ему просто было до странного хорошо…       Солнце тем временем поднималось над горизонтом. Оно уже виднелось светлым, пусть и очень блеклым, пятном сквозь плотные сероватые облака; становилось немного теплее, и туман стремительно таял: теперь это была не густая пелена, а только дымка… Вскоре Датч смог осмотреться и понять, куда именно его занесло, — а значит, можно было отправляться в путь. — Знаешь, сынок, ты чертовски везучий: не заблудись я в тумане, в жизни бы так далеко от своей дороги не забрался и тебя спасти не смог. А так — меня будто судьба к тебе привела, — заметил он, подсаживая Джона на коня. — Впрочем, у меня так со всеми близкими: с Хозией мы случайно встретились на дороге в глухомани похлеще этой, Артур попытался обокрасть нас — и почти смог! Но потом нам же пришлось защищать его от пьяного шерифа… В общем, это долгая история. Если хочешь, по дороге расскажу, — а суть тут в общем-то одна: со всеми близкими я встретился случайно, как и с тобой. — Хозия и Артур… — медленно повторил Джон. — А какие они? — Они… хорошие люди. Думаю, главное это… Артур — маленький дикарь и разбойник, каких еще поискать, и выражаться умеет так, что даже у меня уши вянут, но в сущности человек разумный и незлой… Своих, во всяком случае, может дразнить, но никогда не обидит всерьез — и другим не позволит обижать. Хозия, если не с той ноги встанет, может быть той еще язвой, — но вообще-то он добряк, мягкий и заботливый… а на шутки его обижаться не стоит: он все равно всех нас любит, — мягко усмехнулся Датч. — А теперь держись крепче!       И они тронулись с места. Коня звали Дьявол; Джону сразу показалось, что это имя подходит ему как нельзя лучше, ведь он был огромным, черным, будто сама темнота, очень быстрым и очень своенравным. Еще мальчику казалось, что конь сразу за что-то невзлюбил его: каждый раз, когда он пробовал погладить его по шее, тот недовольно фыркал и встряхивал головой… Впрочем, это не особенно огорчало Джона хотя бы потому, что по словам Датча выходило, что Дьявол не очень-то жаловал любых людей, кроме своего хозяина, — и к тому же он все равно впервые в жизни ехал верхом, да еще и так быстро! От всего этого дух захватывало не меньше, чем от осознания, что он все же остался в живых, хотя совсем недавно прощался с жизнью, и от мысли о том, что его теперь ждет новая, какая-то другая жизнь… Джон не помнил, когда в последний раз был так счастлив. И истории Датча были для него сейчас самыми интересными в мире, и подсохший пряник, что нашелся в кармане у его нового друга, казался вкуснее всего, что он пробовал прежде… Время же пролетало быстрее, чем черные полосы голых деревьев перед глазами: казалось, прошло всего пять минут — и они уже остановились у большого заброшенного дома за одним из высоких пологих холмов, окружавших те болота, где Джон провел последние несколько месяцев.       Перед домом, там, где раньше мог быть двор, горел костер; чуть поодаль от костра стоял крытый белым брезентом фургон, а еще дальше паслись две лошади — рыжая в белых пятнах и серая… У костра же сидели двое — стройный светловолосый мужчина в синем плаще и рослый юноша в очень потрепанной коричневой куртке и еще более потрепанной черной шляпе. Как только Датч спешился и спустил на землю Джона, оба они поднялись им навстречу. — Долго ты, — заметил мужчина, окинув мальчика быстрым внимательным взглядом. — А мальчишка… — Беспризорник — я отбил его у местных. Они пытались его утопить, — коротко пояснил Датч. — А нам надо отсюда валить и быстро: я положил парочку местных фермеров, прежде чем их приятели разбежались, да еще и пастору по морде съездил. — А остальных чего не грохнул? — поинтересовался юноша, тоже пристально разглядывая Джона; под его внимательным суровым взглядом становилось не по себе, и мальчик попытался спрятаться за своего спутника. — Надобности не было. Нельзя же убивать всех подряд только потому, что они тебя видели! Из тех, кого я пристрелил, один Джона топил, второй в меня целился — тут уж вопрос был только в том, кто раньше успеет… Остальные не трогали ни меня, ни его, а убивать без особой необходимости — дело бесчестное, понимаешь, сынок? — Стреляем тех, кого надо стрелять, кого надо спасать, спасаем, и кормим тех, кого надо кормить, — несколько насмешливо кивнул мальчишка. — Как я понимаю, ты решил, что эту мелочь — Джона — надо кормить? Сам-то есть будешь? — Ты понял правильно… И да — сам не откажусь, если есть что, — тепло усмехнулся Датч, мягко подталкивая Джона вперед, к костру. — Потом надо бы раны ему промыть, вещи собрать поскорее и валить отсюда.       В следующую минуту мальчик уже сидел на бревне у костра с миской похлебки. Ел он очень торопливо и очень неряшливо, но сам даже не замечал этого — слишком уж он был голоден… Его спутники ухмылялись, глядя на него, но он не обращал внимания: в сущности ему было все равно. Он давно привык к тому, что его считали неприятным и испорченным ребенком… Ему казалось, что и сейчас он уже не нравится Артуру, — но это мало трогало его: отчего-то он чувствовал, что тот не решится поднять на него руку, пока рядом Датч, а на косые взгляды ему было наплевать.       С первой миской он покончил так быстро, что даже толком не разобрал вкуса; ему казалось, что он смог бы съесть еще столько же, а то и больше… Казалось, Хозия заметил это — во всяком случае, он молча подлил в его миску добавки и снова уселся пить что-то из жестяной кружки. Как же Джон был рад этому! Он ни за что не решился бы просить добавки, поскольку в приюте за это могли и наказать, но ему очень хотелось еще… Впрочем, Артур в следующий же миг немного омрачил его радость, пусть и невольно: — Да ты, похоже, бездонный! Признайся, ты бы и весь котел сожрал с удовольствием, если бы тебе дали? Проглот мелкий! — фыркнул он, старательно копируя насмешливую интонацию Хозии. На деле же у него вышло куда суровее и злее, чем он хотел: в его словах было немало смеха, но очень недоставало тепла… Джон не мог не услышать этого и не испугаться немного. — Если хочешь, бери, — растерянно произнес он, протягивая ему миску. — Да на кой мне? Я-то свое уже съел, а это твое — ты у нас то ли на правах любимчика, то ли на правах мелочи получаешь чуть больше. — Артур попытался впустить в свой голос грубоватую ласку, но прозвучало это скорее как упрек. Может быть, не будь Джон так растерян и обессилен всем, что случилось с ним этим утром, он ответил бы на это какой-нибудь колкостью — и, может быть, она даже попала бы в цель… Но все эти тревоги сделали его необычайно хрупким, да и мальчишка до странного напомнил ему одного из старших детей из приюта, который частенько издевался над ним, а при случае и поколачивал. Глаза у него и без того все это время были на мокром месте… Он не сказал ни слова — только беззвучно расплакался. — Да ладно… оставь ты мокрое дело, я ж тебе ничего не сделал, — виновато произнес Артур. — Чего ты вдруг? Я же пошутил… — Кажется, твоей шутке, сынок, не хватило доброты, — подсказал Хозия, легонько потрепав Джона по плечу. — Сынок, не обижайся на Артура: он и впрямь не хотел тебя ни обидеть, ни напугать… — Ты уж прости… я не думал, что так выйдет. Только не реви, ладно? Я это терпеть не могу, — смущенно бормотал Артур. Он все еще пытался казаться старше и суровее, чем был на самом деле, но смущение выдавало его с головой: ему не было и пятнадцати, он был еще почти ребенком… Это почувствовал даже Джон — и отчего-то это заставило его разрыдаться уже в голос. Может, он и рад был бы принять его извинения и успокоиться, но это было выше его сил. — Обними его, Артур, — посоветовал Датч. — Разговаривать с ним сейчас все равно бесполезно, он ничего не услышит… так что сначала надо его успокоить.       Артур и без его совета уже замолчал, поскольку понятия не имел, что говорить, и боялся наломать еще больше дров. И все же, прежде чем последовать совету, он вздохнул и смущенно огляделся по сторонам, словно боялся, что кто-то посторонний увидит это… Сам он был не очень-то привычен к ласке и почти не умел ласкать других, — но Джона он все-таки обнял, пусть и неловко и слишком крепко. Пару минут, пока мальчик не перестал плакать, они сидели прижавшись друг к другу, и только после Артур решился заговорить с ним. На этот раз говорил он тихо, серьезно и вкрадчиво, снова подражая своим названным отцам: — Послушай меня, мальчик… Джон. Ты хорошо меня понимаешь? — Джон кивнул и поднял на него покрасневшие глаза. — Извини. Не знаю, с чего ты вдруг разревелся, но я не хотел тебя так… обидеть. Я пошутил, понимаешь? Сам таким был недавно: как только понял, что меня не будут попрекать куском и не заставят отработать еду, жрать начал как не в себя, потому что до этого всю жизнь голодал, а тут вдруг впервые узнал, каково не быть голодным… Так что тебя совсем не осуждаю, — а Датч с Хозией и подавно, они наверняка даже рады видеть, что ты не отказываешься. К тому же сейчас лучше бы доесть все, а то все равно выливать придется — с собой ведь котел не потащишь! Понимаешь меня? — Джон снова кивнул, уставившись в его бледноватое усыпанное веснушками лицо. — Ну вот и славно. Прекращай тогда реветь и ешь, пока все не остыло.       Повторять дважды не пришлось: даже если Джон еще и побаивался своего сурового соседа, то голод был сильнее страха. Вторую миску он прикончил немногим медленнее, чем первую, а после чашки горячего чая, куска хлеба с маслом и пряника почувствовал себя непривычно сытым и как никогда счастливым… Правда, счастье его несколько омрачило то, что после еды его заставили умыться в бочке с водой, — но перечить Хозии он не решился: тот казался мягким и безмятежным на первый взгляд, но и в его тонком очень правильном лице, и во взгляде его ясных карих глаз, осененных белыми ресницами, чувствовалось что-то жестковатое — не то строгость, не то неукротимое упрямство. Впрочем, после того, как мальчик все же подчинился его приказу, он одарил его ласковой улыбкой: — Вот так, Джон, теперь ты хоть на человека стал похож… а ты вообще-то очень даже милый ребенок, когда чистый! — а после он погладил его по голове. — Некрасивый ведь… — смутился Джон. Сам он не очень-то разбирался в красоте, зато знал, что никто и никогда прежде не называл его красивым. — О, ты поговорил с Артуром пару минут, а уже говоришь как он! — рассмеялся Хозия. — Поверь мне, ты чертовски милый, а когда наберешься сил и развеселишься немного, то станешь еще милее… И приодеть тебя неплохо бы, но это по дороге успеется. А пока давай-ка посмотрим, что там с тобой сделали местные.       После Джону, как и обещали, промыли раны — это были несколько минут боли, которые, впрочем, скрасила непривычная забота… Кроме того, его называли смелым и хвалили за выдержку, несмотря на все его слезы и скулеж. Умом он не вполне понимал, за что именно его хвалят, но ему приятно было слышать похвалу, ведь он был всего лишь одиноким и голодным до ласки маленьким мальчиком… Может быть, если бы спирт не обжигал так сильно царапины и ссадины, ему бы все это даже понравилось, но и так было вполне терпимо.       А потом были торопливые сборы. Джон старался помогать чем мог, хотя на деле больше времени тратил на разглядывание вещей своих новых друзей… Сколько же нового и странного он увидел за те пару часов, что ушли на сборы! Чего стоили одни только книги — много, невообразимо много разных книг, от толстых и тяжелых томов в твердом переплете до тоненьких, мягких и истрепанных… Читать он не умел, да и из книг прежде видел разве что одинаковые молитвенники и огромную Библию в церкви, — но его привели в восторг картинки, случайно увиденные в одной из книг. Нашел он и записную книжку в твердой кожаной обложке с застежкой, но ее ему не дали открыть: Артур сразу забрал ее, заявив, что это его дневник, и его он не хочет показывать даже младшему брату, пусть тот и не умеет читать. Этим, впрочем, он только разжег любопытство Джона, так что он в тот же миг решил непременно однажды заглянуть в его дневник… Еще он нашел в большой палатке полный ящик разных склянок и бутылочек, заполненных таинственными маслами и зельями — их ему тоже не разрешили открывать, но объяснили, что это травяные снадобья, и все их сделал Хозия. Там же, только на столе, оказалось несколько одинаковых бутылок с чем-то черным, а рядом — тяжелую квадратную склянку из толстого зеленоватого стекла и какую-то блестящую острую палочку странной формы. Он не сразу догадался, для чего все это нужно, но Датч объяснил ему, что он нашел его чернила и перо, и пообещал вскоре научить его всем этим пользоваться… К ружьям же мальчику не разрешили даже прикоснуться: Артур важно заявил, что все это не для детей, и сначала ему надо подрасти, и взрослые в один голос согласились с ним. Впрочем, это не очень-то расстроило его — он только твердо решил расти побыстрее… Кроме того, это маленькое разочарование сполна искупило разрешение заглянуть в маленькую расписную коробочку с хитроумным замком, из которой раздавалась музыка, когда ее открывали. Внутри оказались какие-то блестящие украшения, про которые Хозия почему-то сказал, что это следы вороньей сущности Датча, но на них Джон почти не обратил внимания — так его удивила музыка… Она заставила его совершенно забыть обо всем том, что ему не позволили трогать. И к тому же все были к нему как никто добры и внимательны… Ему казалось, что счастливее он быть уже не может.       Наконец все было готово. Последний сундук погрузили, костер затушили и разметали, лошадей запрягли… Вскоре Джон уже сидел в фургоне рядом с Датчем и задумчиво смотрел, как заброшенный дом и холмы, окружавшие болота, что едва не стали его последним пристанищем, становились все меньше и меньше, пока совсем не пропали из вида. Фургон неторопливо катил по разбитой дороге — «куда глаза глядят, лишь бы подальше от этих чертовых болот с их отмороженными жителями», как это назвал Датч. Мальчику казалось, что он вез его в какой-то новый мир, в новую жизнь, оставляя позади все, что он знал прежде… Впереди их ждали три дня пути с короткими привалами, чтобы приготовить еду на костре и поесть, и одной долгой остановкой в каком-то незнакомом городке — чтобы купить для Джона одежду поприличнее, а заодно и запастись кое-какими вещами и провизией, — с бесконечными историями, разговорами, смехом… Мальчик еще не знал, что ждало его впереди, и мало знал о своих новых друзьях, но уже был готов назвать их своей семьей. С ними он был счастлив; ему казалось, что они любят его, и он сам уж точно любил их. С ними он был готов идти хоть на край света…