Планы, Маша.

***

Кристина забралась ко мне ближе, и, с хитрой усмешкой на лице, она подтолкнула меня, так что я оказалась на четвереньках. Этот момент наполнил меня волнением и ожиданием. Она всегда знала, как меня завести, и в этот раз не стала исключением. Когда она приняла позицию за мной, я почувствовала, как адреналин разливается по всему телу. Я обожаю её стиль, когда она берет инициативу в свои руки и становится по-настоящему агрессивной. С каждым ее движением растет моя страсть. Она неожиданно хватает меня за одежду и с легкостью разрывает её, оставляя только осколки ткани на полу, словно не оставляет мне никаких границ. В такие моменты я понимаю, что полностью доверяю ей, позволяя ей взять верх и вести нас обоих в этом захватывающем танце страсти. Я слышу, как она медленно и нежно снимает юбку, прислоняя свой лобок к моему лицу. В этот момент воздух наполняется атмосферой близости и интимности. Я чувствую, как каждое движение становится осознанным, а звуки, окружающие нас, растворяются в тишине. Ее дыхание становится все более ощутимым, и я ловлю себя на том, что не могу оторвать от нее взгляд. Этот момент кажется вечностью, наполненной нескончаемым ожиданием и волнением. Я умоляюще посмотрела ей в глаза, стараясь передать все свои чувства и желания, словно моля о разрешении ублажить ее. В её взгляде я искала подтверждение, и, наконец, Кристина молча кивнула, словно в знак согласия, произнося своим молчанием: «Давай, сучка». Мой язык запорхал по ее клитору и половым губам, оставляя мокрые следы, каждое прикосновение вызывало то сладкое волнение, которое заставляло меня желать большего. Я старалась быть безжалостной и нежной одновременно, проводя языком по ее чувствительным местам, ловя каждый её вздох и дрожь. В этом танце наслаждения мы обе терялись, полностью поглощенные страстью и желанием удовлетворить друг друга до последнего потока наслаждения. Я ласкала ее языком изнутри, облизывая сладкую дырочку, стимулируя клитор пальцами. Вскоре Кристина затряслась и прыснула мне на лицо и губы белесой, сладкой, нереально вкусной жидкостью. Крис схватила меня за волосы и намотала их на кулак, поставив меня на колени. Она спустила слюни мне в рот, ударив по щеке. Вскоре, наигравшись с моими унижениями, она поставила меня раком на кровати и выебала страпоном. *** Вечером, они сидят за столом и неспешно пьют мятный чай из двух одинаковых кружек с треснувшими донцами — дешёвая посуда студенческой столовой, которую удалось вынести под курткой в тот самый дождливый вторник, когда Кристина впервые поцеловала Машу на заднем ряду лекции по философии. Жёлтый свет настольной лампы, купленной на барахолке ещё прошлым поколением жильцов, выхватывает из полумрака их лица — расслабленные, чуть уставшие после пар, испещрённые едва заметными морщинками, которых не было год назад, но которые так идут тем, кто уже перестал бояться времени. На столе, помимо кружек, лежит недоеденная пачка «Юбилейного», раскрытая тетрадь по социологии девиантного поведения и телефон Маши, где на минуту зависла переписка с её консервативной матерью из Саратова — та до сих пор считает, что дочь просто не нашла «нормального мужчину». Кристина, переплетая свои тонкие пальцы с пальцами Маши поверх выцветшей клеёнки в цветочек, молча проводит большим пальцем по её костяшкам — этот жест давно стал для них обоюдным паролем, означающим: «Я здесь, мне не холодно, я ни о чём не жалею». Маша отводит взгляд от экрана, и в её карих глазах, влажных от набежавшей усталости или невысказанной нежности, отражается крошечная копия лампы — будто внутри зрачка зажглась маленькая тёплая звезда. За тонкой стенкой, оклеенной газетами ещё с девяностых, соседка из сто двадцать третьей комнаты, хрупкая отличница Лена из Уфы, уже в сотый раз переслушивает «Земфиру» на старых колонках — музыка пробивается сквозь щели в кладке тихим, почти интимным шёпотом, смешиваясь с запахом жареной картошки, доносящимся из коридора общежитской кухни, где вечно кто-то ревёт, смеётся, разбивает тарелки и влюбляется без памяти в первого встречного, потому что двадцать лет — это возраст, когда любая ночь кажется последней, а любое обещание — вечным. Маша, наконец, вздыхает, откладывает телефон экраном вниз — пусть мать думает, что та потеряла сеть или просто устала врать — и берёт свою кружку обеими ладонями, грея остывшие пальцы. Кристина наблюдает за этим движением, ловит каждую микромышцу на её лице, и в какой-то момент наклоняется вперёд, касаясь губами уголка её губ — чай с мятой, печенье «Юбилейное», помада с запахом ванили, которую Маша носит назло всем лекциям о гендерной нейтральности. — Знаешь, — говорит Кристина тихо, почти в самое ухо, отчего по позвоночнику Маши проходит долгая, медленная дрожь, — когда я смотрю на тебя вот так, при этом дурацком свете, я перестаю понимать, где заканчивается вечер и начинается вся остальная моя жизнь. Маша не отвечает словами — она просто кладёт голову ей на плечо, вдыхая запах дешёвого стирального порошка, которым пахнут все их свитера, и закрывает глаза. Так они сидят ещё долго — пока чай не становится ледяным, пока Лена за стенкой не выключает музыку, а комендантша не начинает свои традиционные обходы, гремя связкой ключей, как призрак коммунального счастья. За окном общежития, оклеенного изнутри пожелтевшей от времени плёнкой, засыпает спальный район — с его голубями на проводах, ржавыми качелями и бесконечными девятиэтажками, в каждой из которых, быть может, тоже сидят за столом две девушки, пьют мятный чай и боятся пошевелиться, чтобы не спугнуть то нечто хрупкое и невыразимое, что делает их мир — пусть и умещающийся в одной комнате на шестнадцать квадратов с ободранным подоконником — самым огромным и самым безопасным местом на всём белом свете. …И в этой тишине, когда даже комендантша отгремела своими ключами куда-то в сторону прачечной, Маша медленно поднимает голову с плеча Кристины. Её взгляд — расфокусированный, тёплый, как старая фотография, которая хранится в кармане куртки и греет грудь. Она смотрит на профиль Кристины: на выступающую скулу, на родинку чуть левее носа, на прядь выгоревших на прошлогоднем юге волос, которые так и норовят упасть на глаза. — Крис, — шепчет Маша, и её голос звучит так, будто она боится разбудить не только соседей, но и саму себя. — А ты помнишь тот вечер, когда мы первый раз... ну, не «первый раз», а тот, когда ты сказала, что устала прятаться? Кристина улыбается краем губ — той улыбкой, которая не открывает зубов, но открывает что-то гораздо более важное. Она кивает, и её кадык, едва заметный на тонкой шее, дёргается, когда она сглатывает подступившую неожиданную влажность. — Помню, — говорит она, и её голос чуть хриплый, потому что чай давно остыл, а горло перехватило от нахлынувшего. — На скамейке у четвёртого корпуса. Шёл снег, самый первый в том году. Ты была в моей шапке, потому что свою потеряла, и шапка тебе была огромна, и ты смеялась. А потом вдруг стала серьёзной и сказала: «Кристина, если мы не перестанем врать, то когда-нибудь проснёмся и поймём, что нас самих не существует. Только наши роли». Маша закрывает глаза, потому что помнит каждое своё слово, каждое дрожащее окончание. Ей тогда было страшнее, чем на экзамене по анатомии, страшнее, чем когда мать случайно увидела в телефоне их переписку и назвала это «грязью». Но Кристина тогда ничего не ответила — только сжала её пальцы в своих, таких же ледяных, и они просидели на той скамейке до полуночи, пока снег не перестал, а фонари не замигали, сообщая о конце эконом-режима. — И что мы сделали? — спрашивает Маша, хотя знает ответ. — Мы не перестали врать, — тихо смеётся Кристина, но в этом смехе нет горечи. — Мы просто перестали врать друг другу. А всем остальным... пусть подавятся своими ожиданиями. Маша открывает глаза и тянется к ней, чтобы поцеловать — не страстно, не по-киношному, а так, как целуют после долгого молчания: осторожно, будто проверяя, не исчезло ли всё это, не растворилось ли в жёлтом свете лампы, купленной на барахолке. Губы Кристины пахнут чаем и чем-то неуловимым — быть может, тем самым дешёвым персиковым бальзамом, который они вдвоём купили в переходе метро, потому что у обеих до стипендии оставалась неделя, а губы трескались от холода. За окном, где-то в глубине двора-колодца, кто-то начинает играть на гитаре — аккорды плывут сквозь открытую форточку, смешиваясь с запахом газа от плиты и сыростью от батарей, которые греют через раз. Мелодия знакомая: «Цой жив» — выводит чей-то пьяный, но старательный баритон. Кристина отстраняется первой, убирает волосы с лица Маши и шепчет почти в губы: — Хочешь, сбежим? Прямо сейчас? Не в смысле навсегда, а просто... выйдем во двор, покачаемся на тех ржавых качелях, посмотрим на звёзды. Их сегодня должно быть много — днём было чистое небо. Маша смотрит на часы на телефоне — почти полночь. В коридоре тихо, только из-за двери напротив доносится приглушённый кашель второкурсника Димы, который лечит бронхит корвалолом и народными заговорами. — А если комендантша застукает? — спрашивает Маша, но ноги уже сами тянутся к шкафу, где висит её старая джинсовая куртка, вся в нашивках. На одной нашивке — радужный флаг, но она носит его на подкладке, потому что здесь, в стенах общежития, формально запрещены любые «пропаганды», но реально смотрят сквозь пальцы, если ты не лезешь в драку и не жжёшь матрасы. — Застукает — скажем, что пошли курить, — Кристина уже натягивает свои драные кеды на босу ногу, потому что носки где-то потерялись под кроватью. — Ты же не куришь, а я бросила. Будет смешно. — С тобой всегда смешно, — отвечает Маша, и в этом «всегда» умещается полтора года совместных ссор, обид, дурацких примирений у автомата с кофе, сдачи сессий, украденных друг у друга футболок и одной разбитой кружки, которую они потом склеили суперклеем и теперь хранят на полке как напоминание о том, что даже разбитое можно собрать, если не жалеть пальцев. Они выходят в коридор — босиком в кедах, в растянутых свитерах, не причёсанные, не накрашенные, абсолютно настоящие, такие, какими их никто не видит, кроме друг друга. Коридор общежития пахнет варёной капустой, перегаром и старыми половиками, которые ни разу не стирали, наверное, со дня основания общаги. Жёлтые лампы под потолком мигают с интервалом в три секунды — эпилептический ритм, к которому все уже привыкли, как к собственному сердцебиению. В конце коридора — запасной выход, тот, что ведёт не на парадную лестницу, а в узкий проулок между корпусами, где всегда стоит старая «копейка» без колёс и где никогда не бывает комендантши, потому что та боится темноты. Кристина толкает тяжёлую металлическую дверь плечом, и та поддаётся с протяжным скрипом, выпуская их в ночь. Прохладный воздух ударяет в лицо — пахнет прелыми листьями, мазутом и свободой. Качели действительно ржавые, но они садятся на них, сцепив пальцы, и раскачиваются молча, глядя в небо, которое сегодня расчищено до самого дна, до тех самых звёзд, о которых пишут в умных книгах, но никогда не говорят вслух, потому что слова всё равно не передадут. — Знаешь, — говорит Кристина, когда качели замирают в верхней точке и начинают медленно падать назад, — а ведь хорошо, что мы живём в общаге. Не в отдельной квартире, не в «своём углу». Здесь. Где за стенкой храпят, ругаются, влюбляются, разбивают посуду, теряют ключи, плачут в подушку и смеются так громко, что комендантша стучит шваброй по батарее. Потому что здесь все мы — большая, страшная, нелепая, невозможная семья. И даже те, кто нас не понимает, всё равно привыкли, что мы есть. Маша молчит, но её пальцы сжимаются сильнее. И на этом раскачивании, под аккомпанемент далёкой гитары и чьей-то ссоры на третьем этаже, они понимают: это не просто вечер. Это тот самый день, который через десять лет они будут вспоминать в подробностях — до мельчайшей ржавчины на качелях, до вкуса персикового бальзама, до того, как Кристина чихнула, потому что ветер задул в лицо, и Маша прошептала: «Будь здорова, моя любимая». И звёзды, казавшиеся такими далёкими, на мгновение становятся ближе — словно бы и они наклонились, чтобы разглядеть этих двоих в дурацких свитерах, которые ни за что на свете не променяют эту ночь, этот двор, эти ржавые качели на что бы то ни было. Потому что любовь, если она настоящая, умещается не в квадратных метрах и не в золотых обручальных кольцах. Она умещается в том, как Кристина снимает свою шапку и надевает её на Машу — даже если та не замёрзла. Просто потому, что так надо. А где-то через полчаса они вернутся в комнату, скинут кеды, заберутся под старое, дырявое одеяло, и Маша положит голову на плечо Кристины, и та скажет: «Завтра купим новый чай. Не мятный, а какой-нибудь другой. Например, с бергамотом». И это «завтра» будет звучать как самое прекрасное слово на свете — потому что оно есть, оно существует, оно принадлежит только им двоим. И за стенкой, в сто двадцать третьей, Лена наконец заснёт под тихую «Земфиру», и гитара во дворе смолкнет, и даже комендантша перестанет ходить, завалившись спать в своей каморке, набитой старыми ведомостями и ватными одеялами. А Маша и Кристина всё будут лежать в полумраке, глядя в потолок, где трещина похожа на карту неизведанной страны, и дышать в унисон — так ровно, что кажется, будто у них одно дыхание на двоих. Это и есть то, что называют счастьем. Оно не громкое, не пышное, не декоративное. Оно — вот такое: в общежитии, с мятным чаем, с ржавыми качелями и с человеком, от которого пахнет стиральным порошком, а не дорогими духами. И когда Маша, засыпая, в полусне повторяет «Кристина...», та всегда отвечает: «Я здесь. Я никуда не ушла». И так будет длиться, пока звёзды не погаснут, а потом — ещё немножко, уже без них, потому что обещание, данное при жёлтой лампе на барахолке, оказывается прочнее любого официального брака. Просто потому, что такие истории не придумывают. Ими живут. Ночь в общаге течёт по своим негласным законам. После часа ночи наступает странное время, когда даже самые громкие соседи затихают, будто кто-то невидимый перекрывает общий вентиль шума. В коридорах гаснут через одну лампы — эконом-режим, о котором никто официально не объявлял, но все знают. В такие часы каждая дверь начинает дышать по-своему: из-за одних доносится мерное посапывание, из-за других — шёпот, из-за третьих — звуки чьей-то одинокой, безнадёжной мастурбации под наушники. Маша и Кристина лежат на своей узкой, продавленной кровати — той, что ближе к окну. Вторая кровать, Кристинина, давно превратилась в склад: на ней горой лежат учебники, тетради, три одинаковые чёрные водолазки (потому что Кристина считает, что экономит время на выборе одежды), пустые пачки из-под чипсов и чья-то вязаная шапка без пары. Они никогда не спят раздельно, даже когда ссорятся до хрипоты, даже когда Маша кричит, что «съедет к Ленке в сто двадцать третью», а Кристина в ответ молча уходит курить на лестницу, хотя бросила уже трижды. В комнате темно — только свет из окна, грязно-жёлтый, от фонаря, на котором вечно сидят голуби. Фонарь этот — отдельный персонаж общежитского эпоса: он мигает по ночам с таким интервалом, будто подаёт сигналы SOS, и никто не знает, как его починить, потому что заявки в управляющую компанию пишутся, но теряются где-то в недрах бюрократии, как слёзы в дожде. Кристина лежит на спине, одной рукой обнимая Машу за плечи, другой машинально перебирая её волосы — длинные, тёмные, вечно спутанные, потому что Маша ненавидит расчёсываться, считая это «бессмысленной данью патриархальной эстетике». Кристина любит эти волосы именно такими — с маленькими узелками на концах, пахнущими дешёвым шампунем с ромашкой и почему-то всегда немного дымом, хотя Маша не курит. Может быть, это запах библиотеки, где она пропадает днями, готовясь к экзаменам по древней филологии. — Не спишь? — шепчет Маша в темноту. Её голос звучит по-детски — высоко и доверчиво, так она говорит только по ночам, когда из неё выветривается вся дневная броня, все эти «меня не трогайте» и «отвалите, я занята». — Нет, — отвечает Кристина так же тихо. — Думаю. — О чём? — О том, куда мы поедем после защиты диплома. Не сразу, а… ну, знаешь, когда всё устаканится. Я хочу в горы. Чтобы снег, чтобы маленький домик, чтобы ты пекла тот свой дурацкий яблочный пирог, который один раз испекла и больше никогда не повторяла, потому что «не получилось». А мне он показался самым вкусным в мире. Маша тихо смеётся — тем смехом, который рождается где-то в груди и выходит наружу коротким, тёплым выдохом. — Он был сырой внутри, Крис. И снаружи горелый. Я не умею печь. — А мне и не нужен умелый пирог. Мне нужен твой. С твоими руками, твоей ошибкой, твоим смущением, когда ты его подавала и говорила: «Можно не есть, я закажу пиццу». Маша замолкает, потому что иногда молчание — единственный достойный ответ на то, что переполняет. Она прижимается щекой к ключице Кристины, чувствуя сквозь тонкую ткань футболки ровный стук её сердца. Стук этот она выучила наизусть — как молитву, как пропуск в страну, где нет места страху. Когда у Маши паника, когда кажется, что весь мир рушится и мать из Саратова права, а сама Маша — просто ошибка природы, она прикладывает ухо к груди Кристины и считает удары. Всегда хватает ста. После ста — отпускает. — Крис, — снова шепчет Маша через несколько минут, когда свет снаружи мигает трижды подряд, — а ты не боишься, что… ну… пройдёт время, и мы станем другими? И то, что нас связывает, перестанет быть нужным? Я не про измены, не про ссоры, а про… чувство. Что оно просто выдохнется, как старый механизм. Кристина долго не отвечает. Так долго, что Маша уже начинает жалеть, что спросила. Она вообще часто жалеет о том, что говорит по ночам — дневная Маша никогда бы не позволила себе такую уязвимость. Но ночная Маша доверяет тишине и темноте, и темнота иногда отвечает. Наконец Кристина шевелится, поворачивается на бок, лицом к Маше, и в полумраке её глаза кажутся двумя глубокими лужами, в которые можно упасть и не всплыть. — Слушай меня, — говорит она, и в её голосе появляется та странная твёрдость, которую обычно никто не слышит, потому что Кристина всегда кажется всем мягкой, покладистой, «удобной». — Чувство не выдыхается. Оно меняет форму, как вода. Иногда оно — лёд, и тогда больно, и можно порезаться. Иногда — пар, и тогда его не поймать руками, и кажется, что оно исчезло. Но оно никуда не девается. Оно просто ждёт, когда ты перестанешь паниковать и позволишь ему быть снова жидким, тёплым, текучим. Мы с тобой не бумажка, которую можно прожечь. Мы — вода. И мы будем течь, пока есть куда. Маша всхлипывает — коротко, почти неслышно, но Кристина чувствует вибрацию у себя на ключице. Она не говорит «не плачь», потому что знает: слёзы у Маши — не слабость, а разрядка, способ сбросить лишнее напряжение, накопившееся за день борьбы с миром, который то и дело напоминает ей, что она «неправильная». — А если куда не будет? — спрашивает Маша в мокрую подушку. — Если мы упрёмся в стену? — Значит, будем течь вверх, — улыбается Кристина. — Или сквозь. Или сделаем в стене дырку, как эти… ну, как в тюрьмах. Главное — не останавливаться. Договорились? Маша кивает, хотя Кристина этого не видит в темноте. Но она чувствует. И снова долгое молчание — не неловкое, а из тех, которые пьёшь, как тёплое молоко на ночь. За окном начинается мелкий, осенний дождь, и капли барабанят по карнизу с такой частотой, что создаётся ощущение, будто кто-то огромный и добрый перебирает чётки. — А давай прямо сейчас что-нибудь спланируем, — вдруг оживает Кристина, приподнимаясь на локте. — Конкретное. Не «когда-нибудь в горах», а на завтра. Что мы сделаем завтра, чтобы этот день стал нашим? Маша вытирает щёки о край футболки Кристины — та даже не морщится, она привыкла, что Маша использует её одежду как салфетку, полотенце, плед и подушку по очереди. — Завтра суббота, — медленно говорит Маша, втягивая носом воздух, чтобы перестать всхлипывать. — Лекций нет. Мы можем… — Не можем проспать до обеда, — перебивает Кристина. — Это не план, это дефолтное состояние. — А кто сказал, что дефолт — это плохо? — усмехается Маша, и в этом усмешке уже слышны нотки той самой, дневной, колючей Маши, которую Кристина тоже любит, хотя с ней сложнее. — Я говорю. Мы с тобой полжизни проспим, если дать волю. Давай что-то новое. Например, встаём в восемь, идём на тот дурацкий блошиный рынок у вокзала, покупаем самую уродливую вазу, какую найдём, и ставим туда сухие ветки. Чтобы у нас в комнате было что-то, кроме книг и грязных кружек. — У нас есть ещё ржавые качели, — задумчиво произносит Маша. — Но они во дворе. Ваза — идея. А потом? — Потом идём в кафе, которое открыли недавно на Ленина, там, где вывеска с единорогом. Я слышала, у них есть завтраки с драниками, и не жалко. И мы будем сидеть там, пить кофе с сиропом и смотреть на людей. И угадывать, кто из них счастлив, а кто только притворяется. — Ты всегда угадываешь неверно, — смеётся Маша уже свободнее. — В прошлый раз ты сказала, что тётка с противным лицом — несчастная вдова, а она оказалась многодетной матерью, которая просто хотела пять минут тишины. — Ну и что? Может, она и вдова к тому же. Мы не знаем всей картины. Маша качает головой, но спорить не хочет. Она вообще не хочет сейчас ничего, кроме этого — лежать, слушать дождь, чувствовать тепло Кристининого тела и знать, что завтра наступит, и у них есть план. Даже такой, дурацкий, с вазой и драниками. Просто наличие плана — уже лекарство от той экзистенциальной тошноты, которая иногда накатывает по ночам, когда думаешь слишком много. — А ещё, — Кристина внезапно понижает голос до самого тихого шёпота, почти на грани слышимости, — я хочу купить тебе цветы. Не «просто так», а с запиской, где будет написано: «Спасибо, что не перестала быть водой». — Это будет самая длинная записка в истории цветочных магазинов, — фыркает Маша, но фырканье выходит каким-то счастливым, почти пьяным от нежности. — И потом, цветы вянут. — А мы их засушим. Как те листья, что мы собрали в парке в прошлом году. Они до сих пор лежат в «Войне и мире», на странице про Наташу Ростову. Помнишь? — Помню. Ты сказала, что мы похожи на неё с Андреем, только в женской версии и без войны. — И без дуэлей. Хотя с тобой иногда хочется стреляться, — подкалывает Кристина, и Маша толкает её плечом, но без злости, а так, игриво. Они возятся несколько секунд, сбивая одеяло, и в какой-то момент их лица оказываются совсем близко — нос к носу, дыхание перемешивается. Маша смотрит в зрачки Кристины, и ей кажется, что в них она видит всю свою оставшуюся жизнь: не идеальную, не гладкую, но свою. Такую, где есть место ссорам из-за немытой посуды, потому что Кристина вечно забывает мыть тарелки, и смеху над дурацкими видео с котами, и усталости после сессии, и тихому ужасу от звонка матери, и радости от того, что Кристина нашла редкую книгу, которую Маша хотела, в какой-то заброшенной библиотеке. — Я люблю тебя, — шепчет Маша. Не потому, что сейчас подходящий момент, а потому, что слова переполняют и если их не выпустить, то можно лопнуть, как воздушный шарик. — Я знаю, — отвечает Кристина, как всегда, потому что она не любит говорить эти три слова в ответ — ей кажется, что они становятся пустыми, если их повторять слишком часто. Вместо этого она целует Машу — легко, в уголок губ, потом в ямочку на подбородке, потом в закрытое веко. И этот поцелуйный маршрут говорит больше, чем любые признания. За окном дождь усиливается, и становится слышно, как вода заливается в жестяной жёлоб, создавая звук, похожий на нестройный оркестр. Где-то внизу хлопает дверь подъезда — кто-то возвращается с ночной прогулки, мокрый, счастливый или, наоборот, разбитый. Общага живёт своей жизнью, даже когда все спят. Она дышит, скрипит, кашляет старыми трубами, вздыхает рассохшимся паркетом. И в этом дыхании — вся суть молодости: шаткой, неустроенной, но бесконечно настоящей. — Кристина, — зовёт Маша уже совсем сонным голосом, потому что веки тяжелеют, а тело становится ватным. — Не уходи никуда. Даже в туалет. Ладно? — Ладно, — улыбается Кристина в темноту. — Я и не собиралась. У нас есть пустая бутылка из-под колы под кроватью на крайний случай. — Фу, — мычит Маша, но это «фу» звучит уже как предсмертный храп засыпающего человека. Кристина ждёт ещё пять минут, пока дыхание Маши не выравнивается до состояния глубокого сна, и только потом осторожно вытаскивает руку, чтобы поправить одеяло, которое они обе скинули в возне. Она подтыкает край под Машин бок, укрывает её ноги, которые вечно мёрзнут, и долго смотрит на её лицо — расслабленное, беззащитное, совсем девчоночье, несмотря на всю напускную взрослость. Во сне Маша похожа на ту фотографию из её детского паспорта, где она ещё с косичками и без пирсинга. И Кристина думает: «Вот оно. Это и есть дом. Не квартира, не город, не страна. А этот человек. И пока она спит, я могу спать тоже». Она устраивается поудобнее, кладёт голову рядом с Машиной, на одну подушку, и закрывает глаза. Перед внутренним взором проплывают картины: завтрашний рынок, уродливая ваза, драники под соусом, записка с «водой», а потом — вечер, снова эта комната, снова жёлтая лампа и мятный чай. Бесконечный круг, но не тот, в котором скучно, а тот, в котором безопасно. «Если бы мне кто-то сказал пять лет назад, — думает Кристина, уже проваливаясь в сон, — что я буду лежать в общаге, в комнате на шестнадцать метров, с девушкой, у которой спутанные волосы и вредный характер, и считать это лучшим местом на земле, я бы рассмеялась ему в лицо. А теперь не смею. Потому что это правда». И она засыпает, и дождь за окном постепенно стихает, и фонарь с голубями перестаёт мигать, будто тоже устал и решил отдохнуть до рассвета. Над спальным районом медленно, с достоинством древней планеты, проплывают облака, разрываясь иногда — совсем чуть-чуть — чтобы показать клочок синего, ещё ночного, неба с одинокой, застенчивой звездой. Эта звезда, если бы умела думать, удивилась бы тому, как много смысла люди умудряются вложить в крошечный промежуток между электрической лампой и ржавыми качелями. Но звезда не думает. Она просто светит — ровно, бескорыстно, как и положено звёздам в ноябре над общежитием, где спят две девушки, которые завтра пойдут покупать самую уродливую вазу на свете. И это будет счастье.

***

Утро в общаге начинается не с петухов и не с будильников, а с запаха жареной картошки, который просачивается даже сквозь закрытую дверь, забитую у порога тряпкой. Кто-то на третьем этаже, видимо, решил, что субботний завтрак — дело святое, и теперь масло шипит на сковородке так, что кажется, будто внутри стен живёт маленький, злой кулинарный демон. Маша просыпается первой — от того, что в горле пересохло, а под боком нет привычного тепла. Она резко открывает глаза, и сердце на секунду пропускает удар: Кристины нет. Но почти сразу же слышится шум воды из общей умывальни в коридоре, и Маша выдыхает. Не ушла. Просто умывается. Или чистит зубы её пастой, которую Маша принципиально покупает с клубникой, а Кристина ненавидит клубнику, но всё равно пользуется, потому что лень идти в свой рюкзак за своей. На столе, возле лампы, стоит кружка с ещё тёплым чаем — Кристина заварила свежий, не мятный, а чёрный с бергамотом, тот самый, про который говорила ночью. Рядом — два кусочка сахара в обёртках, выложенных в форме сердечка. Маша садится на кровати, кутаясь в одеяло, и смотрит на этот маленький ритуал несколько секунд, прежде чем взять кружку. Чай обжигает губы, но она не дует — любит этот первый, почти болезненный глоток, за которым следует волна тепла по пищеводу и ощущение, что день начинается правильно. В дверь вваливается Кристина — мокрая после умывания, с каплями воды на шее, в одной Машиной футболке (потому что свою она, по своему обыкновению, засунула куда-то и теперь носит Машины, отчего те вечно растянуты на плечах). Волосы собраны в пучок на макушке, но несколько прядей выбились и прилипли к вискам. — Ты смотрела на чай? — спрашивает она, вытирая лицо полотенцем, которое висит на спинке стула с незапамятных времён. — Смотрела, — кивает Маша, всё ещё сонная, хриплая, но счастливая. — Сердечко из сахара? Серьёзно? Нам по пять лет? — Пять лет, пятьдесят — какая разница, если хочется делать глупости? — Кристина подходит, наклоняется и целует Машу в макушку, отчего та вдыхает запах дешёвого мыла «Весна» и почему-то хочет плакать, но не от грусти, а от того, что слишком много всего сразу. — Ты помнишь наш план? — спрашивает Кристина, садясь на край кровати и натягивая носки, которые нашла под батареей. Носки разноцветные: один синий, один зелёный, но Кристину это никогда не заботило. — Блошиный рынок, самая уродливая ваза, драники в кафе с единорогом, — перечисляет Маша, загибая пальцы свободной руки. — И цветы с дурацкой запиской. — С мудрой запиской, — поправляет Кристина. — Не дурацкой. — Ты ещё не придумала, что там будет, кроме «спасибо, что вода»? — Придумаю по пути. Импровизация — залог успеха. Они одеваются долго, с перерывами на кофе (растворимый, из банки, на которой этикетка стёрлась до состояния гадального шара), на споры о том, стоит ли мыть голову (Маша моет, Кристина говорит, что «и так сойдёт»), на поиски второго ботинка Кристины, который обнаруживается под кроватью, причём внутри живого пакета с мусором, который они забыли вынести третьего дня. — Это всё твои вредные привычки, — ворчит Кристина, вытряхивая ботинок. — Это моя экологическая сознательность, — парирует Маша. — Я сортирую мусор прямо под твоей обувью. Наконец, около десяти утра, они выходят. Коридор общежития по субботам выглядит почти человеческим: кто-то уже ушёл на пары (у бедолаг-заочников), кто-то, наоборот, только выползает из комнат в халатах, с кружками и опухшими лицами. Из сто двадцать третьей доносится голос Лены, которая поёт под душем что-то из Земфиры — не «Хочешь?», а старую, забытую всеми «ПММЛ». Маша на секунду замирает у двери, прислушиваясь, и Кристина дёргает её за рукав: — Не подглядывай за чужой тоской. У нас свой маршрут. Улица встречает их холодом и низким, молочным небом, которое никак не может решить: то ли дождить, то ли проглянуть солнцем. В итоге выбирает и то и другое — мелкая морось летит в лицо, но где-то на горизонте уже проступают жёлтые пятна, обещающие призрачное тепло. Блошиный рынок у вокзала — это не столько рынок, сколько катастрофа, организованная в ряды. Здесь продают всё: от советских значков до ржавых коньков, от кружевных салфеток, связанных ещё при Брежневе, до кинескопных телевизоров, которые никто никогда не купит, но они стоят как памятники эпохе. Пахнет здесь старыми вещами, намокшим картоном и почему-то корицей — кто-то на углу торгует домашними пирожками, и запах этот настолько уютный, что Маша тянет Кристину туда, не глядя на витрины. — Сначала пирожки, потом ваза, — заявляет она. — Приоритеты. Пирожки оказываются с капустой, румяные и явно жаренные на масле, которое меняли в прошлом веке, но вкус — как из детства, когда бабушка пекла такие и говорила: «Ешь, худая очень». Маша не худая, и Кристина не худая, но они съедают по два и облизывают пальцы, стоя под навесом, где течёт с крыши. — У нас задача, — напоминает Кристина, вытирая рот тыльной стороной ладони (салфетки они, конечно, забыли). — Самая уродливая ваза. Это серьёзное соревнование. Я хочу, чтобы потом мы смотрели на неё и спрашивали: «Господи, зачем мы это купили?» — А ответ будет: «Потому что это была любовь с первого взгляда», — смеётся Маша. Они идут между рядами, перебирая товары. Первая ваза — зелёная, в форме лягушки, с отколотым ухом. Стоит пятьдесят рублей. Маша хочет взять сразу, но Кристина тормозит: «Нет, это слишком очевидно. Мы должны найти нечто, что вызывает испанский стыд у самой вещи». Вторая — прозрачная, но с трещиной, из которой кто-то сделал арт-объект, залив трещину красной краской, похожей на кровь. «Это уже мрачно, — качает головой Кристина. — Нам нужно уродство, а не крик о помощи». Третья ваза — шедевр. Она керамическая, когда-то белая, но теперь покрыта пятнами, похожими на плесень. На боку прилеплена пластиковая роза, наполовину оплавившаяся — видимо, от соседства с горячей батареей. Внутри вазы лежит чей-то старый рецепт на лекарство и засохший таракан. Продавец — дедушка в телогрейке, с лицом, изъеденным временем, — просит за неё двести рублей. — Это она, — шепчет Кристина, и глаза у неё горят азартом коллекционера. — Смотри, у неё даже есть внутренний мир. Таракан — это концепция. — Ты серьёзно? — Маша морщит нос. — Она воняет. Чем-то кислым. — Вымоем. Содой. Или сожжём. Но она наша. Торгуются они жёстко: Кристина предлагает сто, дедушка стоит на двухстах, Маша вмешивается со «ста пятьюдесятью и моральным удовлетворением», и дедушка, устав от этих двух чокнутых девчонок, машет рукой: «Забирайте за сто двадцать, только отвяжитесь». Ваза перекочёвывает в пакет, который Маша предусмотрительно захватила из дома (тот самый, с мусором, только вытряхнутый). Они идут дальше, всё ещё хихикая, и Кристина внезапно останавливается перед лотком с книгами. Старые, пожелтевшие тома, с потёртыми корешками, пахнущие плесенью и чужими жизнями. Она перебирает их пальцами — не читая названий, просто ощупывая, как слепой, который ищет форму счастья. — Возьми что-нибудь, — говорит Маша, стоя позади и грея руки в карманах куртки. — У нас же есть ваза. Добавим книгу. Будет интеллигентное уродство. Кристина вытаскивает тонкую, почти распадающуюся книжку — сборник стихов Анны Ахматовой, изданный в 1988 году, с пометками чьим-то карандашом на полях. На одной странице, возле «Сжала руки под тёмной вуалью…», незнакомая рука вывела: «Так и у меня. 23.09.91». Маша молча смотрит на эту надпись, и ей становится и тепло, и немного жутко: тридцать лет назад какая-то женщина сидела, возможно, в такой же комнате, с такой же болью, и искала утешения в тех же строках. — Берём, — говорит Кристина, не спрашивая цену. Продавец — женщина с усталым лицом — называет сорок рублей. Кристина даёт пятьдесят и говорит: «Сдачи не надо». Женщина смотрит на неё долгим взглядом, потом кивает, и в её глазах мелькает что-то вроде благодарности, но она не произносит ни слова. Кафе с единорогом оказывается маленьким, почти игрушечным заведением на улице Ленина, между химчисткой и магазином «Семена». Вывеска нарисована от руки — фиолетовый единорог с радужным хвостом подмигивает прохожим, и это настолько безвкусно, что уже прекрасно. Внутри пахнет ванилью, свежим хлебом и американо. Народу мало: пара студентов с ноутбуками, одинокая женщина с книгой, бармен с зелёными волосами, который читает на телефоне мангу. Они садятся у окна, за столик, где на скатерти нарисованы маленькие сердечки, и заказывают два драника со сметаной, два кофе с солёной карамелью и одно пирожное «картошка» на двоих — вилку они, конечно, поломают и будут есть ложками, потому что так романтичнее. — Итак, — говорит Кристина, когда драники приносят, и пар от них поднимается к потолку, смешиваясь с утренним светом, который наконец пробивается сквозь тучи. — Записка. Я придумала. Маша поднимает бровь, жуя драник (он хрустит идеально, с золотистой корочкой, и это, наверное, лучший драник в её жизни, хотя она ни за что в этом не признается вслух, потому что Кристина потом будет водить её сюда каждую субботу и разорится). — Пиши, — говорит Маша с набитым ртом, что, по мнению её матери, «неслыханная пошлость». Кристина берёт салфетку и ручку, которую выпросила у бармена (зелёные волосы дали без вопросов, даже с улыбкой), и начинает писать печатными буквами, склонив голову набок, высунув кончик языка — так она делает, когда сосредоточена. Маша читает сбоку, пока Кристина выводит: «Маша. Ты не вода. Ты — целый океан, и я в нём не тону, а плаваю, куда захочу. Спасибо, что не берега. Твоя Крис». Маша перечитывает три раза, потом четвёртый, потом прячет лицо в ладонях, потому что если она посмотрит на Кристину сейчас, то расплачется прямо в драники, а это будет неловко перед барменом с мангой. — Это... — начинает она и замолкает. — Что? — Кристина заглядывает ей в лицо снизу, пытаясь поймать взгляд. — Слишком пафосно? Я могла бы переделать. Ну там: «С тобой даже таракан в вазе — счастье». Более приземлённо. — Не смей, — выдыхает Маша, поднимая голову. Глаза у неё влажные, но она улыбается — широко, во все тридцать два зуба, с ямочками на щеках, которые появляются только в моменты абсолютного, беззащитного счастья. — Это самое лучшее. Даже лучше, чем «спасибо, что вода». Потому что океан — это... это навсегда. И его нельзя выпить до дна. — Надеюсь, — серьёзно кивает Кристина и складывает салфетку вчетверо, пряча в карман своей растянутой кофты. — Потом перепишем на нормальную бумагу. Или вышьем крестиком. Хотя я не умею вышивать. — Я умею, — говорит Маша. — Научу. Будет подушка с этой надписью. Или наволочка. Или мы повесим её в рамке над уродливой вазой. Создадим инсталляцию под названием «Наша жизнь». — Звучит как название для выставки в Третьяковке, — усмехается Кристина, но в усмешке этой столько тепла, что Маша тянется через стол и целует её в уголок губ, несмотря на то, что за соседним столиком сидит женщина с книгой и видит всё. Женщина улыбается — краем губ, как будто вспомнила что-то своё, из далёкого-далёкого, когда она сама была молодой и целовала кого-то при свидетелях, не боясь взглядов. И Маша замечает эту улыбку и чувствует, как в груди отпускает ещё один зажим, о существовании которого она даже не подозревала. Оказывается, мир может быть не только враждебным полем, но и свидетелем, который не осуждает, а молчаливо благословляет. Пирожное «картошка» они делят пополам — не ровно, потому что Кристина отдаёт Маше чуть больше, делая вид, что не заметила. Кофе выпит до дна, и на дне чашки Маша разглядывает кофейную гущу, пытаясь угадать будущее. Гуща похожа на размытую карту, на которой нет стран, только линии — линии, которые ведут от этой общаги, через этот рынок, через эту вазу, куда-то дальше, где, возможно, их ждут другие города, другие комнаты, но тот же самый человек напротив. — Пойдём? — спрашивает Кристина, когда бармен начинает мыть пол, намекая, что послеобеденная сиеста здесь не предусмотрена. — Пойдём, — кивает Маша. Она берёт пакет с вазой, Кристина — книгу Ахматовой, и они выходят на улицу, где солнце наконец победило тучи, и теперь лужи блестят так, что хочется зажмуриться. По дороге домой они покупают цветы — не в том дорогом салоне, а у бабульки у метро, которая торгует гвоздиками и хризантемами. Кристина выбирает три жёлтых хризантемы — «потому что они как маленькие солнца, и потому что жёлтый — цвет разлук, а мы никогда не расстанемся, так что мы переопределим символизм». Бабулька, закутанная в три платка, смотрит на них поверх очков и говорит картавым голосом: «Хорошие девки, счастливые. Дай бог вам». И в этом «дай бог» нет ни капли религиозного пафоса — только усталая, тёплая человеческая молитва, которая, быть может, ценнее всех свечей в соборе. Вернувшись в комнату, они ставят хризантемы в уродливую вазу, предварительно вымыв её содой (таракан и рецепт отправляются в мусорку, но Маша почему-то делает фотографию рецепта на телефон — «на память»). Ваза на подоконнике, на фоне мигающего фонаря и осеннего неба, выглядит не уродливой, а какой-то своей, домашней, даже уютной. Маша понимает, что через месяц она привыкнет к ней и перестанет замечать трещины и плесень, а будет видеть только цветы. Кристина достаёт салфетку с надписью и кладёт её рядом с вазой, придавив краешком Ахматовой, чтобы не улетела. Потом включает лампу — ту самую, с барахолки — и садится за стол, подперев голову рукой, глядя на Машу, которая разбирает пакеты и что-то напевает себе под нос (мелодию из рекламы стирального порошка, потому что она застревает в голове у Маши намертво). — А знаешь, — говорит Кристина, — я ведь не шутила про горы. И не про завтра, и не про когда-нибудь. Я про жизнь. Я хочу с тобой в горы. В настоящие. Чтобы мы брали рюкзаки, шли по тропе, чтобы ночевали в палатке, и чтобы утром ты просыпалась, а рядом — облака. Ниже нас. И ты бы сказала: «Кристина, мы выше всего мира». А я бы ответила: «Нет, мы просто нашли своё место». Маша перестаёт напевать, смотрит на Кристину, и в этом взгляде — согласие, которое не требует слов. Она подходит, садится к ней на колени (стул жалобно скрипит, но держится, он привык к их выходкам) и кладёт голову на плечо. Так они сидят, пока солнце за окном не начинает клониться к закату, окрашивая комнату в оранжево-розовые тона, которые делают даже уродливую вазу прекрасной. И где-то глубоко внутри, в той части сознания, которая отвечает за будущее, Маша знает: они действительно поедут в горы. Может быть, не в этом году, может быть, не в следующем. Но поедут. Потому что такие обещания, данные при жёлтой лампе и подтверждённые драниками в кафе с единорогом, имеют свойство сбываться. Даже если мир вокруг пытается их похоронить под ворохом бытовых проблем, сессий, звонков от родителей и бесконечной усталости. Вечером они снова пьют мятный чай — потому что бергамот кончился, а новую пачку забыли купить. Но это не важно. Важно то, что Кристина снова надевает свою шапку на Машу, хотя та не замёрзла, а Маша в ответ забирается под одеяло и шепчет: «Кристина, а ты помнишь тот вечер, когда мы первый раз…» — и это «первый раз» каждый раз разное. Сегодня это первый раз, когда они купили самую уродливую вазу на свете. И это навсегда останется в их общей памяти — как день, когда они доказали сами себе, что счастье не в идеальных вещах, а в том, как ты смотришь на несовершенство. С любовью.