Планы, Маша.

От первого лица — Маша Белова Знаете, в чём проблема быть в отношениях с Кристиной Соколовской? Нет, не в том, что она периодически ведёт себя как ёбаный диктатор средней Азии. И не в том, что её чувство юмора — это посмотреть, как я мучаюсь, и сказать «ну что, слабо?». Проблема в том, что она, сука, всегда права. Даже когда неправа, она всё равно права, потому что у неё аргументы, как у прокурора в сериале, а у меня — как у мокрого хомячка. Итак, сегодня четверг. Сегодня у нас с Кристиной теоретически был вечер без драм. Я должна была прийти к ней в комнату (Зоя Михайловна уехала к внукам, слава ёбаному космосу), мы должны были заказать пиццу, посмотреть какой-нибудь ужастик и, возможно, заняться тем, от чего у соседей снова трясётся люстра. Вместо этого я стою в коридоре общаги и смотрю, как Кристина разговаривает с Артуром Микаэляном. И не просто разговаривает. Она смеётся. Над его шуткой. Которая даже не смешная, я слышала: он сказал что-то про «женскую логику — это когда в холодильнике пусто, а на весах плюс два». Это уровень деда, который первый раз в интернете. Но Кристина смеётся. И кладёт руку ему на плечо. Я чувствую, как во мне закипает то самое чувство, которое психологи называют «иррациональная ревность», а я называю «блять, это моё». Моя Кристина. Моя сука. Моя та, которая вчера вылизывала меня до состояния желе на простыне. И она смеётся над шуткой этого узкоплечего армянина с его вечным гелем для волос? — Эй, Белова, ты чего стоишь как памятник себе? — слышу я голос Антона, который, как всегда, появляется там, где его не ждут. — Отъебись, Мартынов. — Ого, настроение — скисшее молоко, — он хмыкает и заглядывает мне через плечо. — А, Соколовская с Микаэляном. Классика. Ты ревнуешь? — Нет. — Врёшь. У тебя лицо сейчас как у моей бабушки, когда она узнала, что я прогулял пары. — Твоя бабушка, блять, умная женщина. Иди в свою комнату, лего собирай. Антон ржёт, но, на моё счастье, реально уходит. А я остаюсь. Кристина наконец замечает меня. Улыбка с её лица сползает не то чтобы быстро — скорее как снег весной, тает, но неохотно. Она что-то говорит Артуру, тот кивает, бросает на меня странный взгляд и ретируется в сторону кухни. — Ты чего? — спрашивает Кристина, подходя ко мне. Вблизи она пахнет своим чёртовым парфюмом, от которого у меня всегда немного кружится голова. Сегодня к этому запаху добавляется ещё и кофе. И слабый аромат мужского одеколона — Артура. Меня передёргивает. — Ничего, — говорю я, смотря сквозь неё. — Маша. — Я сказала: ничего. Кристина вздыхает как человек, который уже устал от этой пластинки, но выбросить проигрыватель жалко. — Зайди в комнату, — говорит она тихо. — Не позорься в коридоре. — Это я позорюсь? Это я? — я повышаю голос. — Это ты сейчас ржала над хуёвой шуткой Микаэляна, как будто он сказал что-то умное. Ты вообще знаешь, что у него акне на спине? Я видела, когда он в бассейн ходил. Кристина смотрит на меня пять секунд. Потом её губы дёргаются. Она сдерживает смех. Серьёзно? Она смеётся? — Ты… ты ревнуешь меня к Артуру? — выдавливает она. — К Артуру, у которого вторая половинка — это его коллекция кроссовок? — Я не ревную. — У тебя глаз дёргается. — У тебя мозг дёргается. — Заходи в комнату, Белова. Я сказала. И вот здесь я могла бы продолжить спор. Могла бы развернуться и уйти, хлопнув дверью своей комнаты. Могла бы написать ей в телеграме что-нибудь ядовитое, типа «трахайся со своим Артуром, у него хоть член есть, а у меня только язык». Но вместо этого я, как последняя тряпка, захожу в её комнату. Потому что когда Кристина Соколовская произносит фразу «я сказала» таким тоном, у меня в голове отключается та часть, которая отвечает за чувство собственного достоинства. Вместо неё включается другая часть. Та, которая хочет, чтобы Кристина сделала мне больно и сладко. Комната Зои Михайловны сейчас выглядит непривычно пустой. Нет её вязаных салфеток, нет запаха валерианы, нет фотографий внуков на тумбочке. Только кровать, застеленная бордовым покрывалом, книжный шкаф с детективами и старая табуретка, которую Зоя Михайловна использует как подставку для цветов. Цветы, кстати, тоже куда-то делись. — Разувайся, — говорит Кристина, закрывая дверь. Я разуваюсь. И стою посреди комнаты, скрестив руки на груди, как обиженный подросток. Кристина подходит ко мне вплотную. Её ботинки упираются в мои носки. — Слушай меня сюда, ревнивая ты моя радость, — начинает она спокойным тоном, от которого у меня обычно текут трусы. Сегодня они уже текут, кстати. Давно. — Артур Микаэлян — гетеросексуальный мужчина, который два года безуспешно пытается ухаживать за Яной, а Яна его динамит. Он для меня так же сексуален, как эта табуретка. — Табуретка хотя бы устойчивая, — бурчу я. Кристина моргает. Потом тихо смеётся. По-настоящему, не как с Артуром. Внутренне я таю, но снаружи продолжаю буравить её взглядом. — Ты невыносима, — говорит она, качая головой. — А ты — эгоистичная сука, — парирую я. — Ты даже не спросила у меня, почему я злая. Ты сразу начала командовать. — Хорошо, — неожиданно легко соглашается Кристина. — Почему ты злая? — Потому что… — я замолкаю. Потому что если сейчас скажу правду, то буду выглядеть полной идиоткой. А если не скажу — она всё равно вытянет клещами. — Потому что ты улыбалась ему. А мне ты так не улыбаешься. Ты мне улыбаешься только после того, как я кончу. Или когда ты хочешь меня подразнить. А тут — просто так. Просто потому что он сказал какую-то херню. Кристина молчит. Её лицо становится странным — не злым, не насмешливым. Каким-то… задумчивым? — Ты идиотка, Белова, — наконец говорит она. — Я улыбаюсь тебе постоянно. Просто ты этого не замечаешь, потому что когда я на тебя смотрю, у тебя обычно глаза закрыты или они закатываются. — Остроумно, — фыркаю я. — Это правда. — Кристина делает шаг вперёд, теперь мы стоим почти вплотную. Её грудь касается моей. Я чувствую, как она дышит. — Хочешь, я докажу? — Что ты мне там докажешь? Что ты умеешь улыбаться? — Нет, — она усмехается. — Что табуретка для меня сексуальнее, чем Артур. Я не успеваю спросить «что ты имеешь в виду, блять?», потому что Кристина отходит от меня, берёт ту самую табуретку (деревянную, старую, с отколотой ножкой) и ставит её посередине комнаты. — Садись, — командует она. — Нет. — Маша. Я сказала — садись. Я сажусь. Потому что, как я уже говорила, я тряпка. Табуретка твёрдая, неудобная, и моя задница тут же начинает протестовать. Но Кристина не обращает на это внимания. Она опускается передо мной на колени. Прямо на пол. Это выглядит одновременно унизительно и невероятно эротично. У неё волосы падают на лицо, а глаза смотрят снизу вверх — и в них чёрт знает что. Огонь, власть и ещё что-то, что я не умею называть. — Сними штаны, — говорит она. — Трусы тоже. — Зоя Михайловна вернётся и у неё будет инфаркт, — шепчу я, но уже тяну резинку спортивок. — Зоя Михайловна в Саратове. Давай, шевелись. Через минуту я сижу на табуретке с голой задницей, прикрывая низ футболкой, которую Кристина не разрешила снять. Она смотрит на меня снизу. На мои раздвинутые колени. На то, что уже блестит в полумраке комнаты. — Обещай мне кое-что, — вдруг говорит она. — Что? — Обещай, что если я сейчас сделаю тебе приятно, то ты больше никогда не будешь ревновать меня к Артуру. Или к Яне. Или к кому-либо ещё, у кого нет шансов. — А если у кого-то есть шансы? — вырывается у меня. Кристина замирает. Её взгляд становится опасным. — Ты хочешь проверить? — Нет, — быстро говорю я. — Ладно. Обещаю. Типа. — Не «типа», а «обещаю». — Обещаю, блять. — Тогда слушай сюда, — Кристина кладёт ладони мне на бёдра. Её пальцы холодные, и я вздрагиваю. — Я буду делать это медленно. Очень медленно. Потому что хочу, чтобы ты запомнила: никто, слышишь, никто на этой планете не умеет делать тебе куннилингус лучше, чем я. — Самоуверенная сука, — выдыхаю я. — Работающая сука. Она наклоняется. Первое прикосновение языка — не к клитору, а к внутренней стороне бедра. Я ожидала, что она сразу нырнёт, но Кристина дразнит. Она лижет мою кожу медленно, с расстановкой, как будто пробует на вкус новый сорт мороженого. Я ёрзаю на табуретке, которая предательски скрипит. — Терпи, — шепчет она. — Я не железная, блять. — Вот именно. — Кристина наконец проводит языком по половым губам. Один раз. Легко, почти невесомо. У меня из горла вырывается звук, похожий на сдохшую сирену. — Тише, — напоминает она. — А пошла ты. Кристина поднимает голову. На её подбородке блестит. Глаза — тёмные, злые, смеющиеся. — Ты сейчас сама себя наказываешь, Белова. Если ты будешь умничать, я остановлюсь и пойду чай пить. — Не посмеешь. — Посмею. Я закрываю рот. Потому что знаю — посмеет. Она уже однажды остановилась на полпути, когда я оскорбила её технику. Я тогда сама себя доводила полчаса, просто от злости и возбуждения. Не хочу повторять. Кристина возвращается. Теперь она действует серьёзнее. Язык находит клитор — не сразу, потому что она любит делать вид, что забыла, где он находится. Но когда находит, я понимаю, что за все свои «медленно» она просто прикалывалась. Теперь она нажимает уверенно, ритмично, сменяя круговые движения на вертикальные. Слюна смешивается с моими выделениями, становится скользко, влажно, грязно. Я вцепляюсь пальцами в край табуретки. Когти царапают дерево. Ноги трясутся. Внутри всё сжимается и пульсирует, хотя её пальцы пока только снаружи. — Пальцы, — шепчу я. — Давай пальцы. — А что мне за это будет? — спрашивает Кристина, не отрываясь от процесса. Голос у неё вибрирует прямо во мне. — Всё что хочешь. — Что угодно? — Да, блять, да! Кристина вводит два пальца. Резко. На всю длину. Я вскрикиваю — громко, не сдержавшись. И тут же слышу, как в соседней комнате кто-то останавливает музыку. — Бля, — шепчу я, заливаясь краской. — Расслабься, — командует Кристина, но в её голосе слышится удовольствие. Ей нравится, когда меня слышат. Ей нравится, когда все знают, что я — её. Она начинает двигать пальцами. Язык не отрывается от клитора. Теперь это не медленная пытка, а быстрый, жёсткий ритм, от которого табуретка начинает жалобно скрипеть, а я — забывать, как дышать. — Ох, ёбаный в рот, — выдыхаю я, запрокидывая голову. Потолок в комнате Зои Михайловны белый, с трещиной. Я считаю трещины, чтобы не кончить слишком быстро. Но Кристина словно чувствует это. Она замедляется. Потом снова ускоряется. Чередует глубину, угол, давление. Я ненавижу её за это. И обожаю. — Ты хочешь кончить? — спрашивает она, когда я уже почти там. — Да, блять, хочу. — Скажи, что табуретка сексуальнее Артура. — Что? — Скажи, или я остановлюсь. Кристина замирает. Пальцы внутри, язык застыл на месте. Я чувствую, как пульсация начинает затихать, и это самое мучительное ощущение в моей жизни. — Ты… ты серьёзно сейчас? — шиплю я. — Абсолютно. — Табуретка сексуальнее Артура! — ору я в голос. — В сто раз! В тысячу! Табуретка — мой идеал! Я хочу трахнуть табуретку! — Молодец, — Кристина улыбается. И продолжает. Она берёт меня быстро, жёстко, безжалостно. Я уже не контролирую звуки — я скулю, всхлипываю, матерюсь сквозь зубы. Когда оргазм накрывает, меня выгибает так, что табуретка опрокидывается. Я лечу на пол, но Кристина подхватывает меня, и мы вместе падаем на ковёр. Она не вынимает пальцы, продолжает двигать ими, пока мои судороги не затихают до мелкой дрожи. — Господи, — шепчу я, глядя в потолок. Ковёр воняет пылью и кошкой (хотя кошки у Зои Михайловны нет). — Я только что кричала про табуретку. — Да, — Кристина лежит рядом, поворачивается ко мне. Её лицо — абсолютное довольство. Как у сытого удава. — И это было прекрасно. — Ты ненормальная. — Зато ты не ревнуешь. Я закрываю глаза. Она права. Не ревную. Потому что после такого просто физически не остаётся энергии на ревность. Только на то, чтобы лежать и тупо дышать. — Я люблю тебя, идиотку, — вдруг говорит Кристина. Я открываю глаза. Она смотрит на меня без своей обычной насмешки. Серьёзно. Тихо. — Чего? — переспрашиваю я. — Не заставляй повторять. — Ты только что сказала, что любишь меня? — Я сказала «люблю тебя, идиотку». Разницу улавливаешь? — Ты, блять, только что призналась мне в любви во время куннилингуса на ковре Зои Михайловны под скрип табуретки. Кристина краснеет. Кристина Соколовская краснеет. Я вижу это впервые за всё время нашего знакомства. — Забей, — бурчит она и отворачивается. — Нет, не забью. — Я сажусь, игнорируя влажную простынь под собой. — Ты меня любишь? — Я тебя трахаю, этого недостаточно? — Недостаточно, блять. Скажи ещё раз. Кристина молчит так долго, что я уже думаю — она встанет и уйдёт. Но вместо этого она поворачивается обратно. Берёт моё лицо в ладони. Смотрит прямо в глаза. — Я люблю тебя, Маша. Даже когда ты ревнуешь меня к каким-то Артурам. Даже когда ты истеришь из-за табуретки. Даже когда ты не даёшь мне спать, потому что тебе приснилось, что я ушла к Яне. Я тебя люблю, поняла? Теперь отъебись. Я сижу и тупо моргаю. Внутри — целый ёбаный фейерверк. Салют. Цирк с конями. — Я тебя тоже люблю, — говорю я. И, не удержавшись, добавляю: — Даже когда ты ведёшь себя как диктаторша и заставляешь меня орать про табуретки на всю общагу. — Ладно, — Кристина вздыхает и падает на спину. — Мы теперь та самая пара. — Какая? — Которая признаётся в любви посреди грязного секса. Встань, помоги мне ковёр вывернуть, а то Зоя Михайловна вернётся и спросит, почему пахнет не кошкой, а сексом. — Ты неисправима. — А ты всё ещё сидишь на полу голой. Иди в душ, Белова. Я иду. Потому что, блять, она снова права. И знаете что? Это, наверное, и есть счастье. Когда тебя любят такой, какая ты есть — ревнивой, матерной, с мокрым ковром и табуреткой в руках. И когда ты любишь в ответ — эгоистичную, властную, но иногда смешную и краснеющую от собственных признаний. Кристина Соколовская. Моя сука. Моя любовь. Блять, как же это всё по-идиотски. Но мне нравится.

***

Душ в нашей общаге — это отдельный круг ада, который, видимо, проектировал человек, ненавидевший студентов. Он находится в конце коридора, за ним всегда очередь из трёх человек, вода либо ледяная, либо обжигающая, а дверь закрывается только если пнуть её ногой и одновременно подтянуть на себя. Но сейчас, в час ночи, очередь — это только мы с Кристиной. — Давай быстрее, — шипит она, придерживая дверь ногой, пока я пытаюсь настроить температуру. — Я замёрзла, как ёбаная сосулька. — А кто предложил валяться на ковре голой? — парирую я, наконец добиваясь более-менее тёплой воды. — Я, между прочим, говорила — пойдём на кровать. — Кровать воняет Зоиными валериановыми каплями. Не могла там кончить. — Ты невыносима. — Зато ты любишь меня за это. Она заходит в кабинку следом. Вдвоём здесь тесно, как в банке с кильками. Мои лопатки упираются в кафель, а грудь Кристины — в мою грудь. Её соски твёрдые от холода или от возбуждения — хрен разберёшь. Скорее всего, и то, и другое. — Давай я тебя намылю, — говорю я, беру с полки общаговский гель для душа цвета радиоактивного киви. — Только без фокусов. У нас нет презервативов, а смывать сперму из задницы — сомнительное удовольствие. — Блять, Кристина, ты можешь хоть минуту не быть циничной сукой? — Нет, — она поворачивается ко мне спиной. Подставляет лопатки, поясницу, ягодицы. — Мой. Я наношу гель ей на спину. Вода шумит, пар поднимается к потолку, и на секунду мне кажется, что мы — обычная пара. Что мы не две стервы, которые полчаса назад орали про табуретки, а просто девушки, которые моют друг друга после тяжёлого дня. Но Кристина быстро разрушает эту иллюзию. — Ты мне шею не натёрла, — командует она, не оборачиваясь. — И под мышками. Я хочу быть чистой. — Есть, моя госпожа, — вздыхаю я и тянусь к её шее. Я провожу ладонями по её плечам, по ключицам. Кристина наклоняет голову, подставляя мне доступ. Я смотрю на её профиль — мокрые волосы прилипли к щеке, ресницы слиплись, но она всё равно красивая. Пиздец какая красивая. Даже когда командует как дракон. — Ты пялишься, — говорит она, не открывая глаз. — Ты подглядываешь. — Я чувствую. У тебя взгляд тяжёлый, как моя дипломная работа. — Твоя дипломная работа весит двести грамм. — А ты весишь шестьдесят килограммов ревности и плохого характера. Я шлёпаю её по мокрой заднице. Кристина взвизгивает — не от боли, а от неожиданности, и это так смешно, что я начинаю ржать. — Ты меня ударила? — она разворачивается с притворным возмущением. — Ты, Белова, посмела поднять руку на… — На кого? На свою девушку, которая ведёт себя как ребёнок? Кристина замирает. Слово «девушка» повисает в воздухе между нами. Мы никогда так не называли друг друга. Было «та, с кем я сплю», «моя сука», «эта ревнивая дура». Но не «девушка». — Что? — спрашиваю я, чувствуя, как краснею. — Ничего, — Кристина отворачивается и делает вид, что смывает с себя гель, хотя я ещё даже не донёс до неё мочалку. — Термин спорный. — Спорный? — Ну да. Может, я твой парень в юбке. — Ты моя не в юбке, а с языком, как у змеи. — Комплимент. Я вздыхаю. Спорить с ней сейчас — всё равно что доказывать коту, что он не царь вселенной. Бесполезно. Но в груди у меня почему-то тепло. Даже несмотря на холодную (уже холодную) воду. — Давай мыться быстрее, — говорю я. — У меня зубы стучат. — А у меня — соски. Смотри. Она указывает на свою грудь. И правда — соски как два леденца, которые только что достали из морозилки. Я смотрю и понимаю, что хочу их лизнуть. Прямо сейчас. Прямо здесь, в этом убогом душе, под звуки капающей трубы. — Не надо, — говорит Кристина, читая мои мысли. — Я серьёзно. У нас нет ничего, а я не хочу, чтобы ты потом сидела с кандидозом. — Я здоровая, блять. — А я параноик. Пошли. Она выключает воду и первой выскакивает из душа. Я остаюсь на секунду — подумать о том, что, чёрт возьми, со мной происходит. Я готова лизнуть её соски в общественном душе. Я, которая ещё полгода назад считала, что любовь — это для дураков, которые смотрят сериалы. А теперь я стою голой в кабинке и улыбаюсь как дура. Блять. Точно дура. Мы возвращаемся в комнату Зои Михайловны, завёрнутые в два разных полотенца. Моё синее в полоску, её — белое с вышитой ромашкой (подарок внуков). Выглядит абсурдно. Кристина с ромашкой — как волк в овечьей шкуре. — Пицца, — напоминает она, кидая мне телефон. — Закажи. Сынок с ананасами, как ты любишь. — Сырная, блять, а не с ананасами. И не называй меня сынком. — Как скажешь, солнышко. Она издевается. Я знаю это. И всё равно заказываю пиццу. Курьер приедет через сорок минут, и это значит, что у нас есть время обсохнуть и, возможно, поссориться снова. Потому что с Кристиной без ссор не бывает. Я сижу на кровати, натянув полотенце на колени. Кристина стоит у окна, тоже в полотенце, и смотрит в телефон. Её спина прямая, волосы мокрыми прядями падают на плечи. Я смотрю на её лопатки, на изгиб талии, на то, как полотенце сидит на бёдрах. И внутри у меня что-то ёкает. — Кристина, — говорю я. — Мгм? — не отрываясь от экрана. — А ты правда меня любишь? Или ты сказала это, потому что у меня был оргазм и ты хотела, чтобы я от тебя отъебалась? Она поднимает голову. Смотрит на меня через плечо. В её глазах — усталость и какая-то злая нежность. — Ты, блять, серьёзно сейчас? Я вылизывала тебя под ёбаную табуретку, призналась в любви, потом мыла тебе спину в душе, и ты спрашиваешь, не ради ли оргазма? — Ну да. — Я передумала. Я тебя ненавижу. — Это не ответ. Кристина разворачивается. Подходит ко мне. Садится на корточки перед кроватью, так что её лицо оказывается на уровне моих колен. Моё полотенце сползает, открывая лобок, но мне всё равно. — Слушай сюда, ревнивая ты моя головная боль, — говорит она, тыкая пальцем мне в грудь, прямо в сердце. — Я не умею говорить красиво. Я не умею признаваться в любви под луной с шампанским. Я умею трахаться, командовать и иногда готовить макароны с сыром. Если я сказала «я люблю тебя» — значит, я люблю тебя. Даже когда ты меня бесишь. Даже когда ты ревнуешь к табуретке. Даже когда ты сейчас задаёшь эти тупые вопросы, которые заставляют меня чувствовать себя неловко. — Ты не выглядишь неловко. — А я, блять, актриса. Я смотрю на неё. В её глазах нет насмешки. Нет обычного ледяного спокойствия. Есть что-то другое — тёплое, мягкое, почти уязвимое. И это пугает меня больше, чем её приказы. — О’кей, — говорю я. — Верю. — Чего? — Говорю, верю тебе. — Вот и хорошо, — она резко встаёт. — А то я уже хотела уйти и забрать пиццу с собой. — Сволочь. — Твоя сволочь. Мы снова молчим. В комнате тихо, только слышно, как где-то за стенкой Максим Иванов играет на гитаре и фальшивит. На кухне кто-то гремит кастрюлями. Обычная общаговая ночь. И я чувствую себя… спокойно. Впервые за долгое время. — Знаешь, — говорю я, облизывая губы. — Я тоже тебя люблю. Даже когда ты командуешь. Даже когда ты заставляешь меня делать странные вещи. — Табуретка была прекрасна. — Иди в жопу. — Это не входит в мои планы на сегодня. Но давай на будущее, — Кристина садится рядом на кровать, и кровать жалобно скрипит. — Обещай мне, что не будешь ревновать к каждому, кто на меня посмотрит. — Я не обещаю. — Почему? — Потому что я ревнивая сука. И потому что ты моя, и мне не нравится, когда кто-то другой смотрит на моё. — Твоё? — Кристина приподнимает бровь. — Моё. — Я тыкаю пальцем ей в грудь, в ответ на её недавний тычок. — Твоя задница — моя. Твои сиськи — мои. Твой язык — мой. Твоя киска — тоже моя. И если кто-то думает иначе — пусть идёт лесом. Кристина смотрит на меня с выражением, которое я не могу прочитать. Потом она вдруг хлопает в ладоши. — Браво, Белова. Впервые слышу от тебя что-то вменяемое. — Заткнись. — Не заткнусь. Ты сегодня молодец. — Это сарказм? — Это правда. — Кристина наклоняется и целует меня в щёку. Легко, как мать целует дочку перед сном. Но у меня от этого поцелуя мурашки по всему телу. — Ты ревнуешь, но ты не делаешь скандалов. Ты злишься, но ты не убегаешь. Ты идиотка, но ты моя идиотка. — Спасибо за лестную характеристику. — Обращайся. Пицца приезжает через полчаса. Курьер — молодой парень с прыщами — смотрит на нас (обе в полотенцах) с таким выражением, будто мы сейчас начнём снимать порно прямо на пороге. Кристина забирает коробку, бросает ему «сдачи нет, иди на хуй» и закрывает дверь перед его носом. — Ты груба, — говорю я. — А он хотел заснять нас на телефон. Я видела. — Откуда ты… — Я всё вижу, Белова. Мы едим пиццу на кровати Зои Михайловны, роняя крошки на вышитые наволочки. Это святотатство, но мне плевать. Горячий сыр тянется, ананас (да, с ананасами, я сдалась) хрустит на зубах. Кристина жуёт с таким видом, будто участвует в кулинарном шоу, а я смотрю на неё и понимаю, что вот оно. Счастье. Оно не выглядит, как в фильмах. Оно выглядит как голые девушки с пиццей на чужой кровати, пахнущей валерианой. — О чём задумалась? — спрашивает Кристина с набитым ртом. — О том, что валериана — это успокоительное. А нам бы не помешало. — Нам бы не помешало выспаться. Завтра у меня первая пара. — Ты вообще ходишь на пары? — Иногда. Когда снисхожу до преподавателей. Я смеюсь. Кристина улыбается. И в этот момент её телефон пиликает. Она бросает взгляд на экран, и её лицо на секунду становится странным. Я тут же напрягаюсь. — Кто там? — Артур. — И что ему надо в час ночи? — Спрашивает, не хочет ли он одолжить мне свой паяльник для проекта. — А что, блять, у тебя за проект с паяльником? Ты гуманитарий. — Я гуманитарий с монтажной платой, потому что решила сделать стенд для конференции. — И ты собираешься брать у него паяльник? — Собиралась, — Кристина кладёт телефон экраном вниз. — Но теперь, видя твои горящие глаза, я, пожалуй, куплю свой. — Не надо. Бери его паяльник. Мне похуй. — Врёшь. — Вру, — признаюсь я. — Но я учусь. Честно. — Учись быстрее, — Кристина отодвигает пиццу и придвигается ко мне. — Потому что я не собираюсь всю жизнь ходить на цыпочках из-за твоей ревности. — А я не собираюсь быть нормальной. Так что привыкай. Она вздыхает. Потом облизывает сыр с пальца — медленно, грязно, глядя мне прямо в глаза. У меня внутри всё переворачивается. Снова. — Ты сейчас специально это делаешь? — хриплю я. — Что именно? — Облизываешь палец. Как в порно. — Я ем пиццу. У тебя грязные мысли, Белова. — У тебя грязный рот. И не только в переносном смысле. Кристина усмехается. Потом неожиданно толкает меня на подушку и нависает сверху. Пахнет от неё сыром, ананасом и моим гелем для душа. И от этого сочетания у меня сносит крышу. — Знаешь, — говорит она, водя носом по моей шее. — У нас есть ещё полчаса до того, как я захочу спать. — И что мы сделаем за эти полчаса? — Я покажу тебе, что ревновать к Артуру с его паяльником так же глупо, как ревновать к табуретке. — А ты обещала, что секса больше не будет. — Я обещала, что не будет пенетрации. А у меня есть рот. И твои соски. И она опускается губами на мою грудь, и я забываю, о чём мы говорили. Забываю про Артура, про Яну, про табуретку. Забываю даже, как меня зовут. Остаётся только её язык, её зубы, её влажный и тёплый рот, который сосёт мой сосок так, будто от этого зависит её жизнь. — Кристина, — шепчу я, и это последнее связное слово, которое я произношу в эту ночь. Потому что дальше — только стоны, маты и мокрые простыни. И знаете что? Я, блять, счастлива. Кристина сосёт мои соски так, будто они — последняя пицца на земле, а её кормят раз в неделю. Я лежу, вцепившись в подушку Зои Михайловны, и чувствую, что ещё чуть-чуть — и я кончу просто от этого. Без всякой пенетрации, без пальцев, без языка внизу. Просто от того, как её горячий, влажный рот всасывает мою грудь, как язык кружит вокруг соска, как зубы легонько прикусывают, и от этого у меня внизу всё сжимается и пульсирует. — Кристина, — шепчу я. — Ты меня сейчас… блять… ты меня просто… — Что? — она отрывается на секунду, и её глаза блестят в темноте. — Ты уже на грани? С каких это пор твои сиськи стали такими чувствительными? — С тех пор, как ты, сука, научилась это делать. — Я всегда умела, — она усмехается и переключается на второй сосок. Я выгибаюсь дугой. Но в моей голове, прямо посла этого идиотского блаженства, вдруг всплывает кое-что. Кое-что, что я всегда хотела ей рассказать, но боялась. Не то чтобы боялась — скорее, не знала, как вставить в разговор. Но сейчас, когда она лежит на мне, когда её язык делает такие вещи, от которых плавятся мозги, — сейчас самое время. Потому что если я не скажу сейчас, то не скажу никогда. — Слушай, — начинаю я, но у меня выходит скорее «слышь», потому что вдох перехватывает. — Мгм? — Кристина не останавливается. — Мне нужно тебе кое-что рассказать. Она отрывается от моей груди. Недовольно так, как будто я отобрала у ребёнка конфету. — Серьёзно? Прямо сейчас? — Да, — я сажусь на кровати, натягивая простынь на голые груди. Кристина закатывает глаза, но тоже садится, скрещивая ноги по-турецки. Мы сидим напротив друг друга, как две подружки на ночёвке, только у нас пицца на тумбочке и полотенца валяются на полу. — Валяй, — говорит она. — Только быстро. У меня тут процесс шёл. — Процесс? Ты про мой оргазм? — В том числе. Я делаю глубокий вдох. Горло пересохло. Язык чешется. — Ты когда-нибудь задумывалась, как я сдаю зачёты? Кристина приподнимает бровь. — Ты учишься? У тебя средний балл 4.2, ты не дура. — Я не про это. Я про… некоторые зачёты. По физкультуре, например. — Физкультура? — Кристина смотрит на меня с подозрением. — У нас физра — это самая простая хуйня. Пришёл, попрыгал, получил «автомат». — Не у всех, — говорю я, и мой голос звучит странно. Даже для себя. Кристина замирает. Её взгляд становится тяжёлым. Она кладёт руки на колени и ждёт. Как судья. — У нас в прошлом семестре был препод по физре — дядька лет пятидесяти, лысый, с пузом. Такой классический физрук из девяностых. Он ставил зачёты только тем, кто сдаёт нормативы. А я не сдала бег на три километра. — Я замолкаю, потому что воспоминания липкие, как жвачка. — И? — Кристина не отводит глаз. — И он вызвал меня к себе в кабинет после пары. Сказал, что можно договориться. — Договориться? — голос Кристины становится тихим. Очень тихим. Это всегда признак того, что она сейчас либо кого-то убьёт, либо сделает мне больно-сладко. Скорее первое. — Я подумала, что речь идёт о взятке. Но у меня денег не было. А он… — я проглатываю комок. — Он сказал, что ему не нужны деньги. Что ему нужно, чтобы я… сделала кое-что ртом. Кристина не двигается. Она как статуя. Даже дышит, кажется, через раз. — Ты сделала? — спрашивает она ледяным тоном. — Нет! Блять, нет! — выдыхаю я, потому что это правда. — Я сказала, что пойду к декану. А он засмеялся и сказал: «Иди, дура, тебе никто не поверит». — И ты пошла? — Пошла. Декан оказалась тёткой, с которой этот физрук спал. Она меня выставила и пригрозила отчислением за клевету. — Сука, — выдыхает Кристина. — Да. Но потом я нашла другой выход. — Какой? Я смотрю на неё. На её сжатые челюсти, на побелевшие костяшки пальцев. И понимаю, что сейчас — момент истины. — У нас есть препод по психологии. Татьяна Леонидовна. Пятьдесят пять лет, крашеная блондинка, на каблуках ходит так, будто по углям танцует. — Знаю, — кивает Кристина. — Она меня бесит. — Она по бабам, — говорю я. — И я… я узнала это от старшекурсниц. Они сказали, что если у неё попросить помочь с зачётом, она согласится. Но не за деньги. И не за минет. А за то, что я лижу её. По-настоящему. Долго. С душой. — Ты лизала преподавательницу? — Кристина не кричит. Она почти шепчет. Но в этом шёпоте — целый вулкан. — Да, — говорю я, и мне стыдно. Но не потому, что я это сделала. А потому, что мне это, блять, понравилось. — Я пришла к ней вечером, в её кабинет. Она закрыла дверь, задернула шторы. Сказала раздеться до пояса. Я разделась. Она села в кресло, задрала юбку и сняла трусы. — Я останавливаюсь, потому что голос начинает ломаться. — И я встала на колени. Как сейчас перед тобой не стою. И она была… вкусная. Чистая, с фруктовым отливом. И я лизала её, пока она не кончила. Сначала тихо, потом громко. А потом она сказала: «Маша, у тебя талант. Автомат на полгода вперёд». — Ты, блять, шутишь, — Кристина вскакивает с кровати. Полотенце с ромашкой падает на пол, и она остаётся абсолютно голой. Но сейчас это не выглядит сексуально. Это выглядит как угроза. Как молния перед грозой. — Ты мне сейчас сказала, что лизала старую тёлку за зачёт? — Не такую старую, — пищу я. — И потом, я получила автомат. — МАША! — Что? — я тоже вскакиваю, простыня летит вслед за полотенцем. Мы стоим голые друг напротив друга. Комната освещена только уличным фонарём и телефоном, который снова пиликает (Артур со своим паяльником, блять). — Ты лизала преподавательницу. Твою преподавательницу. За оценку. — Да, — киваю я, потому что врать дальше бесполезно. — И не только её. — Что? — Кристина делает шаг вперёд. Я делаю шаг назад и упираюсь спиной в книжный шкаф. — Была ещё одна. По истории искусств. Ей сорок, высокая брюнетка с короткой стрижкой. Я ходила к ней перед зимней сессией. Она просто попросила потереться об неё, как кошка. Я потёрлась. Поставила «отлично». — Ты проститутка, Белова? — Я студентка, которая хочет спать по ночам, а не корпеть над учебниками, которые ей не нужны. — А язык тебе зачем не нужен? — Кристина уже почти кричит. — Ты могла просто попросить меня помочь! Я бы тебе объяснила любую тему! — Ты бы объяснила мне историю искусств? Ты, которая думает, что Ван Гог — это марка обуви? — Это был один раз, блять! — Вот и я про то же! Кристина замолкает. Стоит и дышит так, будто только что пробежала марафон. Её грудь вздымается, на лбу выступила испарина. Я смотрю на неё и чувствую, как внутри меня борется страх и какое-то поганое веселье. Потому что ситуация — абсурдная. Я только что призналась своей девушке, что лизала двух преподавательниц за зачёты, и она сейчас либо прибьёт меня, либо засмеётся. Она не смеётся. — Какие ещё были? — спрашивает она ледяным голосом. — Всё, — вру я. — Маша. — Ладно, — я опускаю взгляд на её босые ступни. — Была ещё одна. Молодая лаборантка на кафедре биологии. Но там не за зачёт, там просто… мы выпили на её дне рождения, и она полезла ко мне целоваться. Я не отказалась. Поставила зачёт автоматом на следующий день, но это уже не в счёт. — Не в счёт? — Кристина тихо смеётся. Но смех этот нехороший. Он как у злодейки из фильма ужасов за секунду до того, как она выпрыгнет из холодильника. — Ты, значит, лижешь всем подряд? Преподавателям, лаборанткам, табуреткам? — Табуретка была твоя идея! — А кто лизал старух за оценки? — Они не старухи, они женщины в расцвете сил. И, между прочим, я делала это только за важные зачёты. По непрофильным предметам я честно учила сама. — Ах, какая принципиальная, блять! — Кристина разводит руками. — Она не лижет за непрофильные предметы! Только за важные! Это всё меняет! — Хватит сарказма, — бурчу я. — Я не саркастирую, я в офигении. Я в полном, блять, офигении. — Она садится на кровать, закрывает лицо руками. Её плечи трясутся. Сначала я думаю — плачет. Но потом слышу звуки. Она смеётся. Кристина Соколовская сидит голая на кровати Зои Михайловны и смеётся так, что из глаз текут слёзы. — Ты что, ржёшь? — спрашиваю я осторожно. — А что мне делать? — она поднимает лицо. На ресницах — слёзы, но она улыбается. — Душить тебя? Я тебя люблю, идиотку, даже с твоим ёбаным прошлым. Но я тебя душила, если ты ещё раз лизнёшь кого-то ради зачёта. — Клянусь, больше не буду, — говорю я, подходя ближе. Сажусь рядом. — Во-первых, у меня уже почти все зачёты сданы. Во-вторых, теперь у меня есть ты. Ты можешь меня учить. — Я могу тебя учить чему угодно, кроме психологии и истории искусств, — фыркает она. — Но знаешь что? Обещай мне одну вещь. — Какую? — Обещай, что никогда, слышишь, никогда не будешь лизать никого ради выгоды. Если уж лизать — то только потому, что тебе хочется. Потому что ты возбуждена. Потому что ты хочешь почувствовать вкус человека. А не потому, что тебе нужна зачётка. Я смотрю на неё. В её глазах — не злость. Требование. И какая-то странная нежность. — Обещаю, — говорю я. — Поклянись. — Клянусь всеми преподавателями, которых я лизала. — Это не смешно. — А я и не смеюсь. — Я правда не смеюсь. Потому что внезапно понимаю: она права. То, что я делала — это было унизительно. Даже если мне нравился процесс, сам факт — торг своим телом за оценки — это пиздец. — Знаешь, — тихо говорит Кристина, обнимая меня за плечи. — Если ты думаешь, что я сейчас буду тебя жалеть или читать морали — нет. Ты сама разберёшься. Но если ты когда-нибудь снова ляжешь под кого-то не потому, что хочешь, а потому, что надо — я с тобой расстанусь. Поняла? — Поняла, — шепчу я. — Хорошо. — Она гладит меня по голой спине. Её ладонь тёплая, сухая. — А теперь давай-ка вернёмся к тому, на чём мы остановились. — К чему? — К тому, что я сосала твои сиськи, и ты чуть не кончила от этого. И я, блять, хочу посмотреть, как ты кончаешь от моих губ на твоей груди. Без всяких историй про старых преподавательниц. — Они не старые, — машинально говорю я. — Маша. — Всё-всё, молчу. Она толкает меня обратно на подушку. Нависает сверху. Её волосы щекочут моё лицо. Я закрываю глаза и чувствую, как её губы находят мой сосок. Снова. Боже, как же это хорошо. — Кристина, — шепчу я. — Я правда тебя люблю. Даже когда ты ревнуешь к моим бывшим преподавательницам. — Я не ревную, — бормочет она в мою грудь. — Я просто хочу, чтобы ты знала: я сделаю тебе кунни лучше любой из них. — Докажи. Она доказывает. И следующие полчаса я кричу так, что Максим Иванов перестаёт играть на гитаре и, кажется, начинает молиться. — У тебя голос, как у банши, — говорит Кристина после того, как я наконец затихаю. Она лежит рядом, запыхавшаяся, довольная, потная. — У тебя язык, как у ёбаного демона, — отвечаю я. — Комплимент. — Обращайся. Мы смотрим в потолок. Над нами — трещина в виде материка. Под нами — мокрая простыня и крошки от пиццы. Где-то в коридоре Зоя Михайловна, если бы она была, уже бежала бы с валерьянкой. Но её нет. Есть только мы. Две идиотки, которые любят друг друга, несмотря на ревность, прошлое и странные признания. — Знаешь, — говорю я, закрывая глаза. — Я рада, что всё тебе рассказала. — Я тоже рада. — Кристина зевает. — Теперь я знаю, что если мне понадобится зачёт по сопромату, ты можешь пойти к преподавателю и… — Кристина, блять. — Шучу. Спокойной ночи, моя маленькая проститутка. — Спокойной ночи, моя большая ревнивая сука. Она обнимает меня сзади. Прижимается животом к моей спине. Её дыхание становится ровным. Я засыпаю с мыслью о том, что жизнь — странная штука. Ты можешь лизать преподавательниц, ревновать к табуреткам и кричать на всю общагу, но если рядом есть человек, который принимает тебя со всей этой хуйнёй — значит, всё не зря. Продолжение следует, потому что это ещё не конец. У нас есть ещё завтра, послезавтра и куча поводов для ссор, примирений и грязного секса. Но это уже история для другой главы. А сейчас — спи, Белова. Завтра тебе нужно будет не лизать, а учить билеты к экзамену. Честно. Ну, почти честно.

***

Я просыпаюсь от того, что кто-то тычет мне в щеку. Тычет настойчиво, как будто пытается проверить, не муляж ли я. — Белова, — слышу я голос Кристины. — Белова, вставай, твою мать. — Иди на хуй, — бормочу я, не открывая глаз. — Ещё ночь. — Семь утра. И у нас проблема. — Проблемы начинаются после одиннадцати. Это закон. Кристина не слушает. Она садится мне на спину. В прямом смысле — оседлала меня, как лошадь, и теперь давит своим весом. Я хрюкаю и наконец открываю один глаз. Потом второй. Картина маслом: Кристина сверху, голая, с мокрыми волосами (она уже успела сходить в душ), и держит мой телефон. Мой телефон, который я вчера, кажется, оставила на подоконнике. — Что с моим телефоном? — хриплю я. — А ты не помнишь, что ты вчера делала перед сном? — Спала. Лизала тебя. Потом опять спала. — А между? — Кристина наклоняет ко мне экран. Я щурюсь. На экране — наш общаговский чат. Группа называется «Общага — ад кромешный (но мы держимся)». В ней сорок три человека. Вчера в 2:36 ночи было отправлено голосовое сообщение длительностью три минуты двенадцать секунд. От меня. — Нет, — говорю я. — Нет, нет, нет, блять. — Да, — кивает Кристина. Тон у неё такой, будто она сообщает мне, что я выиграла в лотерею, но вместо денег — вши. — Да, Маша. Ты отправила в общий чат три минуты нашего разговора. Точнее, твоего рассказа. Про то, как ты лижешь преподавательниц. — НЕТ! — Я проверила. Всё там. От и до. Как ты говоришь «у Татьяны Леонидовны был фруктовый привкус», как ты восхищаешься её креслом, как ты… — ЗАТКНИСЬ! — я вырываю телефон из её рук. Пальцы трясутся. Я открываю чат. Голосовое действительно есть. Прослушано: 41 из 43 участников. Два человека — это, видимо, мы с Кристиной. Остальные — вся общага. Включая, блять, Зою Михайловну, которая в Саратове, но телефон-то с ней. — Твою мать, — шепчу я. — Твою мать, твою мать, твою мать. — Успокойся, — говорит Кристина. Она слезает с моей спины и садится рядом. Спокойная, как удав. — Что сделано, то сделано. Теперь надо думать, как жить дальше. — Как жить? Я больше никогда не выйду из этой комнаты! Я перееду в другой город! Я сменю имя! Буду Машей, блять, Беловой-2! — Белова-2 звучит как название дешёвого сидра. — Кристина, я серьёзно! — я чувствую, как паника поднимается от желудка к горлу. — Там Артур! Там Мартынов! Там Яна, которая теперь будет знать, что я… — Что ты талантливая студентка? — Кристина приподнимает бровь. — Слушай, в этом голосовом нет ничего криминального. Ты не называешь фамилий. Ты говоришь «Татьяна Леонидовна» — а у нас в универе три Татьяны Леонидовны. И историчка — вообще без имени. — Там есть звуки! — Какие звуки? — Я там, кажется, стону, когда вспоминаю процесс! Кристина замирает. Потом её губы начинают кривиться. Она сдерживается секунду, потом ещё одну, а потом взрывается хохотом. Истерическим, громким, некрасивым. Она падает на подушку и бьёт по кровати кулаком. — Ты… — давится она смехом, — ты… стонала… в голосовом… в общем чате… общаги… — Ничего смешного! — ору я. — Это катастрофа! — Это лучшая катастрофа в моей жизни! — Кристина пытается сесть, но у неё не получается, потому что её трясёт от смеха. — Представляешь, что сейчас в чате? Я, трясущимися руками, открываю чат. Последние сообщения. Антон Мартынов: «Я НЕ МОГУ, ПАЦАНЫ, Я ВСЮ НОЧЬ НЕ СПАЛ, У МЕНЯ ТЕПЕРЬ ПТСР» Яна Семакина: «Белова, ты гений. Я ПЛАЧУ. Ты реально сказала «фруктовый привкус»?» Артур Микаэлян: «Я НИЧЕГО НЕ ПОНЯЛ, ОНА ЧТО, ЛИЗАЛА ПРЕПОДА? У НАС ТАК МОЖНО?» Максим Иванов: «Ребята, я теперь не смогу смотреть на Татьяну Леонидовну с психологии. У неё правда кресло такое удобное?» Александр Сергеев: «Маша, если тебе нужна помощь с пересдачей по философии — обращайся, я серьезно, у меня тоже есть язык» Валентин Будейко: «А че вы все ржете? Это же сексуальное домогательство. Белова, ты в курсе, что преподшу можно засудить?» Зоя Михайловна (последнее сообщение, отправленное в 6:47 утра): «Дети, что происходит? Почему я проснулась от уведомления про «фруктовый прикус»? И кто такая Татьяна Леонидовна?» (Далее идут три восклицательных знака и смайлик «задумчивая старушка»). — Я умру, — констатирую я. — Я сейчас просто умру. Прямо здесь, на этой кровати, среди крошек от пиццы и валерианового запаха. — Не умрёшь, — Кристина наконец прекращает смеяться. Вытирает слезы (от смеха!) и смотрит на меня с какой-то странной нежностью. — У нас есть два варианта. Первый: сделать вид, что ничего не было, и удалить голосовое. — Уже поздно. — Второй: написать в чат, что это была шутка. Что ты на спор рассказала страшилку, а на самом деле всё это выдумка. — А стоны? Стоны как объяснить? — Скажешь, что у тебя живот болел, а ты неудачно зевнула. — Кристина, это идиотизм. — А что ты предлагаешь? Пойти и признаться, что ты правда лизала препода за зачёт? Тогда все узнают, и тебя отчислят. И туда же пойдут твои преподавательницы, между прочим. Я молчу. Она права. Конечно, она права, блять. Потому что Кристина Соколовская всегда права, и это достаёт. — Ладно, — говорю я, беря телефон. — Пишем, что это была шутка. — Пиши. А я пока кофе сварю. Кристина встаёт, натягивает мою футболку (мою, нагло так) и выходит в коридор. Я остаюсь одна. С телефоном. С чатом. С ощущением, что вся общага сейчас смотрит на меня через экран и смеётся. Я начинаю печатать. Маша Белова: «Ребята, всем привет. Это я вчера случайно отправила голосовое, когда обсуждала с Кристиной сюжет для литературного конкурса. Мы писали рассказ про студентку, которая… ну, в общем, вы поняли. Это всё выдумка. Никаких преподавателей я не лизала. А стоны — это я просто кашляла. Спасибо за понимание». Отправляю. И тут же начинают приходить ответы. Антон Мартынов: «Кашель у тебя был очень странный. Ты в прошлый раз, когда болела, так не кашляла. У тебя был просто кашель, а тут… я прям слышал нотки оргазма». Яна Семакина: «Белова, не парься, мы всё равно никому не расскажем. Но кресло, конечно, зачётное. Можешь уточнить у Татьяны Леонидовны, где она его купила?» Артур Микаэлян: «А рассказ можно почитать?» Максим Иванов: «Пацаны, а я всё равно не понял, но звучало горячо». Валентин Будейко: «Я же говорил, что у нас в общаге одни извращенки». Александр Сергеев: «Маша, ты мой герой. Серьёзно. Я теперь тоже так попробую, у меня завтра зачёт по физре». Я закрываю телефон и со стоном падаю лицом в подушку. В этот момент возвращается Кристина с двумя кружками растворимого кофе. Она ставит их на тумбочку, садится рядом и смотрит на меня, уткнувшуюся в подушку. — Ну что, как они отреагировали? — Я теперь легенда общаги. — Легенда — это хорошо, — Кристина гладит меня по голове. — Лучше, чем позор. — Я тебя ненавижу. — За что? — За то, что ты вчера не проверила, отправила я голосовое или нет. Ты же знаешь, что у меня экранная чувствительность херовая! — Я спала, — парирует Кристина. — И вообще, это ты виновата. Не надо было отправлять голосовые в два ночи. — Я не отправляла! Оно само отправилось! У меня палец дрогнул, когда я засыпала! — Как удобно. — Кристина, блять, я серьёзно! Она вздыхает. Берёт свою кружку, отпивает кофе. Я сажусь, закутываясь в простыню, и тоже беру свою. Кофе горький, жидкий, но горячий. И на секунду мне становится чуть легче. — Знаешь, — говорит Кристина, глядя в окно. — Я, конечно, люблю тебя. Но с тобой никогда не скучно. — Это ты про вчерашний оргазм или про сегодняшний позор? — И то, и другое. Я смотрю на неё. Солнце светит ей в лицо, и она выглядит почти ангельски. Если не знать, что этот ангел полчаса назад сидел верхом на мне и ржал над моим горем. — Ты невыносима, — говорю я. — Я знаю, — она улыбается. — И всё равно ты меня любишь. — Люблю, — признаю я. — Идиотку. Мы пьём кофе молча. Снаружи слышно, как по коридору кто-то бегает. Кто-то орёт «Белова, ты королева!». Где-то играет музыка. Обычное утро в общаге, если не считать того, что я теперь — местная знаменитость. — Мне нужно будет сегодня выйти в туалет, — тихо говорю я. — Выйдешь. — И на кухню. — Выйдешь. — Меня там загрызут. — Кристина, — я смотрю на неё умоляюще. — Пойдёшь со мной? Она смотрит на меня. Её глаза прищуриваются. — Ты просишь меня быть твоим телохранителем? — Я прошу тебя быть моей девушкой, которая прикроет мою задницу, когда я буду идти под градом шуток про «фруктовый привкус». — Идёт, — она кивает. — Но только если ты мне кое-что сделаешь. — Что? — Сегодня вечером, когда все успокоятся, ты расскажешь мне всё. В мельчайших подробностях. Про каждую преподавательницу. Мне нужно знать, с кем мне конкурировать. — Ты ревнуешь к Татьяне Леонидовне? — Я не ревную, — говорит Кристина, но её уши краснеют. — Я просто хочу знать, что я делаю лучше. — Ты делаешь лучше, — уверяю я. — Ты в сто раз лучше. — Докажи. Я ставлю кружку на тумбочку, поворачиваюсь к ней и целую. Долго, медленно, с языком, с прикусом, с тем самым «фруктовым привкусом», который она запомнит надолго. Она стонет мне в рот, и я чувствую, как она тает. — Доказала? — шепчу я, отрываясь. — Частично, — выдыхает Кристина. — Придётся повторить. Но тут телефон снова пиликает. Я смотрю на экран. Зоя Михайловна (личное сообщение Маше): «Машенька, я ничего не поняла в этом вашем чате, но если тебе нужна помощь с психологией — обращайся. У меня есть знакомая Татьяна Леонидовна, только она преподаёт не у нас, а в музыкальной школе. У неё, кстати, действительно удобное кресло. Я сидела». — Кристина, — говорю я. — Мне кажется, или Зоя Михайловна флиртует со мной? — Что? — Кристина вырывает у меня телефон. Читает. Её лицо вытягивается. Потом она начинает ржать снова. Я ненавижу её. Я так сильно её ненавижу, что готов её зацеловать до смерти. — Это не смешно! — ору я. — Это очень смешно, — сквозь смех говорит Кристина. — Твоя жизнь — это ситком. Ты главная героиня ёбаного сериала на ТНТ. — Я убью тебя. — Только после того, как расскажешь про Татьяну Леонидовну с историей искусств. Я вздыхаю. Беру кофе. Смотрю в окно, где ярко светит солнце, а на улице кто-то уже жарит шашлыки (в семь утра, это закон общаги). — Ладно, — говорю я. — Сегодня вечером расскажу. А сейчас — иди в душ, ты заняла мою футболку. — А что, тебе нравится, как я в ней выгляжу? — Кристина встаёт и демонстративно поворачивается. Футболка обтягивает её задницу. Моя футболка. Сука. — Сними, — говорю я. — Не сниму. — Тогда я тебя прямо в ней выебу. Кристина замирает. Смотрит на меня. Её глаза темнеют. — Это угроза? — Это обещание, — говорю я, вставая и подходя к ней вплотную. — Но сначала — кофе. И завтрак. И, блять, разбор полётов в общем чате. Мне нужно придумать правдоподобную легенду. — Твоя жизнь — легенда, Белова, — Кристина целует меня в лоб. — И я, кажется, вписалась в неё на постоянной основе. — Жалеешь? — Ни капли. Она улыбается. Я улыбаюсь в ответ. Солнце светит. За стеной кто-то орёт «Белова, выходи, мы любим тебя!». День только начинается. Боже, какой же это будет день.