Не из-за тебя

Был вечер. Один из тех, когда город будто покрывается чугунным колпаком. В воздухе — электричество, давящее на грудную клетку. И в Гэвине — слишком много всего, чтобы быть на поверхности. Он не пришёл домой. Не сразу. Просто шёл куда-то, пока ноги не перестали понимать, где граница между «уйти» и «убежать». Когда наконец всё внутри перегорело, он оказался на лестничной площадке. Перед своей дверью. Стоял минут пятнадцать, прежде чем достал ключ. Квартира была в полумраке. И тихая. Слишком тихая. Даже Ричард, обычно реагирующий на каждый шаг, не вышел ему навстречу. Гэвин прошёл внутрь. Снял куртку. Уронил ключи. И замер. Ричард сидел на полу у окна. Спокойный. Всё такой же неподвижный, будто его сердце не билось... хотя, по сути, так и было. И всё равно он был живее всех, кого знал Гэвин. — Я не знал, вернёшься ли ты, — сказал он, не глядя. Гэвин сжал челюсти. — А ты всё равно остался? — Я же сказал: я не уйду, пока ты сам не попросишь. — Может, стоит? Ричард наконец поднял взгляд. В нём не было боли. Ни капли отчаяния. Только что-то... крепкое. Настоящее. — Не стоит. Гэвин не выдержал. Он прошёл мимо, ткнулся в стену. Спиной к андроиду. Голова опущена. Голос — глухой, из горла: — Знаешь, я всегда думал, что если когда-нибудь откроюсь кому-то — хоть немного — то меня раздавит. Просто... я развалюсь. Размажет по стенке. Пауза. Он не ждал ответа. — Я не умею быть нормальным. Я не умею жить с кем-то. Мне легче драться, чем говорить. Легче обидеть, чем объяснить. Всё, что внутри, — грязь. Всё, что я чувствую, — боль. Иногда... я просыпаюсь, и думаю, что лучше бы не засыпал. Потому что во снах я счастлив, а в реальности — только пустота. Ричард не подходил. Не перебивал. Не касался. Это и позволило Гэвину продолжить. — Меня били. В детстве. В юности. Словами, руками, безразличием. Я научился молчать, чтобы не получить хуже. А потом — кричать, чтобы никто не догадался, как страшно. И когда ты... ты был рядом — я не понимал, за что. Что во мне такого, что ты не уходишь? Он обернулся. Медленно. Глаза влажные, но он не плакал. Ещё нет. — Так вот. Сейчас я сломаюсь. И если ты правда останешься — ты увидишь меня настоящего. А он не сильный. Не дерзкий. Он… слабый. Ричард встал. И подошёл. Просто обнял. Без слов. Без поцелуев. Тихо. Словно Гэвин был чем-то хрупким, что надо удержать, иначе он разобьётся. И тогда, впервые за очень много лет, Гэвин позволил себе. Он прижался. Сжал руками чёрный свитер андроида. Уткнулся лбом в его плечо. И заплакал. Беззвучно. Взахлёб. Как ребёнок, который всё это время просто ждал, что кто-то выдержит его. Не оттолкнёт. Не убежит. И Ричард — выдержал. Просто стоял, пока Гэвин не затих. Пока не остались одни рывки дыхания. Пока сердце не отпустило хоть чуть-чуть. — Тебя не нужно чинить, — сказал он. — Тебя нужно просто держать, когда ты больше не можешь. И Гэвин поверил, что, может быть, с ним правда можно остаться.