Повелители Смерти

Уже холодало, Том чувствовал, как уши покраснели, несмотря на согревающие чары. Он медленно брел к Запретному лесу, ощущая подавленность, засевшую глубоко в груди. Долгое время Хогвартс был местом, куда хотелось возвращаться, теперь, спустя три года на вынужденном посту директора, все вокруг вызывало отвращение. Это было не сравнимое ни с чем чувство. Том не знал даже половины Запретного леса, наверняка найдет в замке еще множество потайных комнат, лазеек, Том не помнил убранство каждого класса, было, на самом деле, много неизученного или изученного, но уже забытого, Хогвартс был огромным, сложно заскучать на такой территории, как может показаться. Но все портила одна мысль: Риддл застрял здесь навечно, в этом сладком аду. И это нервировало, эта невозможность сделать лишний шаг, потому что неделю назад он уже попытался и обзавелся уродливыми шрамами, которые теперь приходилось скрывать, в комплект к которым шли слабость, головная боль и Геллерт-чертов-Гриндевальд, сидящий у кровати с раздраженным видом. Хотя бы не Дамблдор, у них с Томом по непонятной причине была обоюдная неприязнь еще с первой встречи. Том любил Хогвартс, поэтому то, что теперь он ненавидел каждый клочок земли, стало ударом под дых, как и скоропостижная кончина бывшего директора и просто хорошего друга Диппета. Лес встретил увядшей травой, мягкой, желтоватой, когда-то высокой, теперь улегшейся на землю, чтобы умереть к зиме. Солнечные лучи и так были голубоватыми, холодными, отстраненными, а, вынужденные бороться с кронами деревьев, совсем ослабли. Раньше Том любил осень, теперь она вызывала желание погрузиться в свои мысли, в злость и обиду, совершить поступок, о котором потом Риддл будет жалеть, поэтому мужчине нравилось работать. Когда все вокруг были в панике, он сам становился собранным и спокойным. Том шел к небольшому пруду в глубине леса, бережно расчищенному от рогоза и тростника. Там трава была короткой, были посажены кусты смородины, теперь голые и печальные. Крошечный сверток, вытянутый из кармана, начал увеличиваться в руках, Том направлялся к пещере, но услышал шорох, замер, дыхание замедлилось, палочка дрожала в кобуре. Из-за широкого дерева, растущего на противоположном берегу, медленно вышла обнаженная женщина, ее губы были сжаты, они не расслаблялись никогда, как и все тело, напряженное и застывшее, словно перед броском, глаз не было видно, но Том знал, что подозрение в них пропадает лишь иногда, лишь на мгновение, а потом снова возвращается, относится не к Риддлу, а ко всему миру в целом. Женщина молчала, стояла, часть лица и грудь закрывали длинные волосы, похожие на черные реки. Том подошел ближе, ступая все медленнее и медленнее, достал из свертка зимнюю мантию, обошел женщину, отвел тяжелые волосы со спины, накинул ткань на плечи. Женщина подняла руки, пытаясь разобраться с застежкой, но ладони были красными, холодными и непослушными, поэтому Том просто свел полы мантии, закутывая худое маленькое тело целиком. — Превращение прошло плохо, как я вижу, — сказал он. — Как ты себя чувствуешь, Нагайна? Та смотрела в одну точку несколько секунд, потом перевела взгляд на Тома и ничего не ответила, только втянула голову в плечи и выдохнула пар, потом медленно развернулась и побрела в лес, шатко ступая по холодной земле босыми ногами. Том молчал, он ждал, пока с черных глаз сойдет пелена, пока взгляд не оживет. Мужчина взмахнул палочкой, чтобы согреть Нагайну, она вся содрогнулась от волны тепла, сбилась с шага, выдохнула. — Как ты оказалась так далеко от дома? — спросил Риддл у самого себя, деревьев, ветра, туч, не у Нагайны, которая не была еще готова к разговору. Том стал заложником Хогвартса, она была всю жизнь заложником собственного тела. Впереди показалась пещера, волшебная глициния, посаженная Нагайной совсем недавно, была совсем маленькой, но уже цвела. Том зажег огонь в печи, задернул плотной тканью, тяжелой, словно она была из бетона, вход, поправил край теплого ковра, поставил на место перевернутый стол и стул, положил на кровать собранную с пола мятую одежду. Нагайна села у печи, выставила ладони с растопыренными пальцами, позволяя огню их согревать, Том молча подошел к своему новому изобретению — чайнику, способному вмещать в себя разные жидкости, которые не перемешивались. Том любил кофе, Нагайна — травяные чаи. — Как твои запястья? — хрупким голосом, почти шепотом спросила она. — С прошлого раза ничего не поменялось, — ответил Риддл, вскипятив воду прикосновением пальца к ручке чайника, — ноют только на холоде. Я принес зелья. — Спасибо, — ответила Нагайна, поворачивая голову к мужчине. Он не смог улыбнуться. Налил чай, добавил в него жидкость из склянки, вторую поставил на стол. — Это было так неожиданно. Как всегда, — сказала Нагайна. — Зелья больше не помогают, как раньше. — Я повышу дозу, — сухо сказал Том, дрожащими руками поднимая чашку. — И у меня остановится сердце, — прошептала Нагайна. — Не выдержит нагрузки однажды. Так ведь ты говорил? — Да, — ответил Риддл, присаживаясь рядом на подушку. — Но это ничего, — улыбнулась Нагайна, тыкая пальцем в горячий бок поставленной на пол чашки. — Не нужно повышать дозу, ты и так отсрочил полное превращение. И зачем мне его бояться, если рядом змееуст? Я ведь так долго тебя искала. — Да, — медленно кивнул Том. — Зачем ты уползла на улицу? — Не знаю, — пожала плечами Нагайна. — С тех пор, как я начала пить зелье, превращаюсь реже, но сознания с каждым разом остается все меньше. Ты себя не вини, — глянула она на Риддла из-под ресниц. — За все нужно платить. — За какие, интересно, грехи, страдает весь твой род? — задал риторический вопрос Том. — По крайней мере, женщины. — Действительно, что такое ужасное сотворили мои предки, — задумчиво сказала она, медленно прижимаясь виском к плечу мужчины. Чешуйки уже оставались при ней даже в облике человека, едва виднелись за завесой волос. Возможно, из-за них она выглядела едва старше Тома, хотя разница в возрасте была значительной. — И почему моя мать, зная о проклятье, не придушила меня в младенчестве? — продолжила женщина, снова едва прикасаясь кончиком пальца к чашке. — Хотя я даже не уверена, хотела ли бы этого. Риддл не знал, что сказать. Общество Нагайны было подобно трясине, лицо женщины было таким уставшим, голос таким измотанным, что рядом с ней Том чувствовал пустоту, но одновременно рядом с ней собственные проблемы казались ничтожными, а, когда она смеялась, они совсем растворялись, когда она впервые провела костяшками по его скуле, а потом оставила детский, невинный, почти неощутимый поцелуй на губах, внутри что-то треснуло. Том не был уверен, был ли он счастлив рядом с ней или она медленно отравляла его, заражала своей меланхолией. Том не был уверен, любит ли ее. Хотел спасти — да, но было ли это чувство, ассоциирующееся с желто-фиолетовым, как синяк, цветом, любовью? Вероятно, не той, какую он бы хотел испытывать или хотел пожелать кому-либо. Том не был уверен, выдержит ли находиться годы с Нагайной в змеином обличьи, иногда он думал, что было бы милосерднее сделать то, что не сделала ее мать. — Ты же не будешь пытаться снова выйти из Хогвартса? — спросила она. — Не в ближайшее время, — ответил Риддл. — И не так, как в прошлый раз. Просто наложить на себя десяток сильнейших чар и идти вперед было глупым решением, зря он поверил, что везение снизойдет до него, как было с гриффиндорцами. Конечно, ни одно заклинание, скрывающее его тело, магию, душу, ни одно заклинание, обманывающее само пространство, ни одно заклинание, борющееся с клятвами, ни одно заклинание, уничтожающее темные проклятья, ни одно исцеляющее заклинание не сработало. Нужно было что-то более мощное. Иначе он умрет в стенах замка, любимого, но вызывающего тоску, как и Нагайна. — Что же вы не рады, директор Риддл? Вы же сами этого хотели, — сказал Гриндевальд, сидя на краю кровати, когда Тома трясло от лихорадки, а запястья одновременно болели и чесались. Ему стоило отказаться от предложения и умереть. Он бы не видел последствий своего решения, не сожалел. Стоило раньше создать крестраж, тогда бы Лорды не заполучили власть, а Том воскрес и был свободен. — Ты не хочешь, чтобы я осталась, — сказала Нагайна. — Но и не хочешь, чтобы я ушла и превратилась в змею окончательно. Том не знал, что сказать. Он не мог ответить «да», хотя это было бы чистой правдой. Нагайна посмотрела на него своими почти черными глазами, Риддлу показалось, что она снова его поцелует. Он этого боялся, это было неестественно, когда все вокруг серое, безжизненное и печальное, как и они оба, но Нагайна просто перевела взгляд на огонь в печи. *** Тому снились змеи. Он любил змей в детстве и в школьные годы, он был змееустом, был особенным, но сейчас они вызывали неприятное чувство, оплетали его, шептали на ухо то, что он понимал и не понимал, были приятными на ощупь и одновременно слишком холодными для его теплого тела. Он сел на кровати, солнце еще не встало, сон был слишком коротким, поэтому виски болели. Вероятно, все это было вызвано будущим занятием с Гарри, которое Том сам предложил провести, при этом совершенно не желая вызывать Патронуса, потому что не хотел видеть змею, похожую на Нагайну. — Может, хотя бы мальчишка Поттер поднимет тебе настроение, — пробурчал Диппет. — Ты не был таким рассеянным уже пару десятилетий. Носки, Том, — вздохнул он, поймав удивленный взгляд. — Не той стороной. Риддл опустил взгляд, вздохнул, стащил носки и начал их переворачивать. — Ты даже не знаешь, что Гриндевальд имел в виду, он мог просто вычитать что-то новое о маледиктус. Не все дороги ведут к Нагайне, знаешь ли. — Знаю, — ответил мужчина. — Просто не могу выкинуть из головы. — Влюбленность, — вздохнул Диппет. — Нет, — покачал головой Том. — Это было чем угодно, но не влюбленностью. Жалостью, возможно. Печалью из-за невозможности помочь, печалью из-за того, что, на самом деле, я мог помочь, но не хотел оставаться с Нагайной слишком долго. — Да, у вас были… высокие отношения, — выдавил Армандо. — Хватит, — резко сказал Риддл. — Твоя настырность иногда раздражает. Не пытайся говорить о том, чего не знаешь, ты даже не человек. Диппет обиженно сбежал из рамы, а Том отвернулся и подошел к шкафу, чтобы выбрать мантию. До прихода Гарри оставалось время, которое можно было потратить на ответ на чрезвычайно вежливое письмо министра о новом завхозе. — Мальчик Лонгботтом шатался по школе после отбоя, — нажаловался портрет Элизабет Берк. — Прокрался на улицу не пойми зачем, едва не столкнулся со Снейпом. — И что он делал на улице? — спросил Том со вздохом, трансфигурируя книгу в зеркало и укладывая волосы. — Толстая Дама сообщила, что в его речи проскользнуло «купаться». — Он был один? — уточнил Риддл. — Возможно, — ответил портрет. — Что значит «возможно»? — приподнял брови Том, глядя в нарисованное лицо женщины. — Я посовещалась с остальными, — важно сказала она, — и никто не видел, как мистер Уизли возвращался в гостиную, но и как выходил из замка тоже никто не видел. — Они вернулись? — уточнил мужчина. — Лонгботтом прокрался обратно, довольный и сонный, где Уизли — загадка, но Грейнджер ходила недовольная весь вечер. — Спасибо, Элизабет, — кивнул Том. — Я думаю, что, вероятно, пора привязывать мистера Лонгботтома за ногу к кровати. Хотя бы близнецы уже выпустились. — Да-да, но за Джиневру чуть не устроили дуэль трое парней. — О Салазар, — закатил глаза Том. — Уизли никогда не перестанут терроризировать Хогвартс. Надо будет расспросить змей, что такое важное на Черном озере забыли эти двое. — Проблемы на свои задницы, — прорычал директор Блэк. — В мое время они бы уже отбывали наказание. — В ваше время Альбус Дамблдор ночами сидел в запретной секции, — парировал Том. — У него было разрешение, — хмуро ответил Блэк. — Как и у тебя, Том, — вставил свои пять сиклей Диппет, прежде чем снова скрыться за рамой. — Поттер идет, — сообщил своим успокаивающим медленным тоном Файверли Андерклифф и закрыл глаза, — дайте поспать, жаворонки. — Ты так и проспал начало Турнира Трех Волшебников! — Кто спешит, тот никогда не успеет. — И распределение первокурсников в 1534-м! — Они были рады, что я не пришел. — Взорвали люстру! Портреты замолкли, когда Поттер начал подниматься по лестнице, притворились спящими, Том вернул книге свой обычный вид и поднял голову как раз тогда, когда бодрый, веселый Гарри показался в кабинете и поздоровался: — Доброе утро, профессор! Сегодня такая хорошая погода! Окна кабинета находились слишком высоко, чтобы можно было рассмотреть, что происходит за стенами замка, но ночью было довольно тепло, а причин не верить пуффендуйцу Том не нашел. — Я подумал, мы могли бы с вами прогуляться еще раз в ближайшее время, — почти вопросительно сказал Гарри, снова напоминая, что хотел бы вытащить директора из замка. — Если у нас будет время, — ответил Риддл. — Сегодня мне, к примеру, стоило бы объяснить двум студентам, почему нельзя ходить к Черному озеру ночью. — Кому это? — нахмурил брови Поттер. — Передай Невиллу и Рону от меня привет, — улыбнулся Том, — еще один косяк, и они оба окажутся у меня в кабинете. Рона это не напугает, конечно, но с ним Том поговорит лично, а вот Невилл будет в ужасе. — О черт, — застонал Гарри. — Мне стоило догадаться, кто именно принес проблемы. Гермиона убьет Рона. — Хоть какая-то на него управа появилась, — сказал Риддл, мысленно пожимая Грейнджер руку. — Ну что, мистер Поттер, — официально начал он, — готовы призывать Патронус? — Конечно, сэр, — ответил парень. Это заклинание не вызывало паники, как окклюменция, Гарри весь состоял из энтузиазма, уже сжимал палочку, ожидая. — Основную теорию я знаю, — сказал он. — Профессор Квиррел лучший из учителей ЗОТИ, он хотя бы ведет лекции, хотя его почти никто не слушает. Том был готов молить Мерлина и Моргану, чтобы Квиррел в слезах не ушел из школы хотя бы еще два года, он был одним из немногих профессоров защиты, который устраивал обе стороны. Первым, если точнее. Риддл поднялся, Гарри смотрел на него с ярким предвкушением, ожидая демонстрацию. — Я бы сказал, что чары Патронуса одновременно сложны и легки, — все же не смог избежать лекции Том, желая оттянуть время. — Не требуется много слов, длинных движений палочкой, есть маги, которые справлялись за несколько дней, однако есть маги, которые так и не смогли призвать его, или те, что потеряли способность. Тебе нужно сосредоточиться на всем светлом, что находится в душе, — сказал Том, доставая палочку. — Вытащить наружу самые счастливые воспоминания, прожить их нынешним моментом. Хотя, по моему опыту, достаточно лишь самого ощущения счастья, воспоминания, образы — просто помощники. Экспекто Патронум. Гарри с открытым ртом наблюдал за вылетевшей светящейся фигурой, поэтому не мог видеть, как сам Том застыл с палочкой в руке. — Я думал, у вас будет какой-то другой Патронус. Риддл сам с недоверием смотрел на стрижа, на крылышки, подвижную голову, вздрогнул от трели. — Я не имел в виду плохое, — послышался голос Поттера. — Птица — символ свободы. Ой, ну, я имею в виду, что вы никому не подчиняетесь и боретесь за свободу. Том не стал по пунктам разбирать всех, кому и почему он подчинялся, чего не сделал ради борьбы с Лордами, просто перевел взгляд на Гарри, переминающегося с ноги на ногу и отчего-то улыбающегося. То, что змея исчезла, значило, что Нагайна, ее смех, приятный и ранящий, ее руки и загнанные глаза больше не властны над Риддлом. Даже думая о ней, он свободен. — Да, птица, — бездумно наблюдая за тем, как стриж летает под потолком, сказал Риддл. Впервые с визита Гриндевальда хандра прошла и появилось чувство уверенности. Нагайна больше не преследовала Тома. Гарри смотрел то на своего учителя, то на стрижа, но все же больше на стрижа. — Он долго может оставаться в таком состоянии? — Я не проверял, — ответил Риддл. — Но пересечь Британию — запросто. — Выходит, я смогу не отправлять письма родителям? — уточнил парень. — Только если научишься чарам, — сказал Том и протянул руку, позволяя стрижу сесть на предплечье. — Можно мне попробовать? — спросил Поттер, завороженный, довольный и слишком веселый, по мнению все еще застывшего и только-только начавшего оттаивать Тома. — Да, — сказал Риддл, развеивая свой Патронус. — Подумай о самом счастливом воспоминании, сосредоточься на нем, можно выбрать несколько. Пробуй, чем быстрее это сделаешь, тем быстрее научишься, — Поттер как раз поднял палочку и прикрыл глаза. — В первый раз, вероятно, не получитс… — Экспекто Патронум, — сказал Гарри, и из его палочки вырвалось белоснежное сияние, оно несколько раз сжималось и разжималось, пульсируя, как сердце, но так и не сформировалось во что-то, резко затухнув. — Ух ты! — воскликнул парень, довольно глядя на Тома. — Действительно «Ух ты». Я никогда не видел, чтобы у кого-то получалось настолько сильное свечение с первого раза, — сказал Риддл, почти не веря своим глазам. Он сам едва ли мог создать подобное, даже будучи профессором, а потом — директором, и лишь смесь горько-сладких воспоминаний о времени, когда он был свободен, которые помогла вызвать Нагайна, сделали Патронус ярче, а затем позволили приобрести форму. — Попробуй снова, только сосредоточься. Эта пульсация — результат того, что ты метаешься между ощущением счастья и ощущением настоящего. Нужно отпустить реальность, погрузиться в эмоции. — Попробую, — кивнул Поттер и снова произнес: — Экспекто Патронум. Если у парня были проблемы с некоторыми предметами, если ему приходилось упорно работать, чтобы добиться результата, то Патронус был его талантом, это можно было понять с первого взгляда. Точнее, талантом это было, вероятно, называть некорректно. Если Гарри мог настолько погрузиться во что-то хорошее, теплое, приятное, значит он умел отбросить обиды, боль и грусть, а этому, по опыту Тома, нужно было тоже обучаться, даже если обучение происходило у некоторых людей естественно, возможно, из-за родителей, которые привили определенные убеждения. Свет уже сформировался в облако, оно сияло, Поттер выглядел сосредоточенным, но улыбка все равно не покидала губ. Просто очаровательно упорный, старательный и добрый мальчик. Том защищал школу, хорошо относился к детям, но не думал, что встретит когда-нибудь ребенка, которого сможет назвать другом, несмотря на юный возраст, хотя Гарри этого пока знать не стоило. — Почему оно гаснет? — спросил тот, когда свет померк. — Обычно долго держать чары в таком состоянии сложно, — ответил Риддл, прислоняясь бедром к столу. — А если ты создал телесный Патронус, он будет существовать долго даже без твоего вмешательства. Гарри пробовал снова и снова. Том, честно говоря, не был уверен, зачем нужен в кабинете. Эти чары не могли нанести вред, для каждого человека счастливое воспоминание или воспоминания были разными, ощущения тоже могли быть разными, нужно было самому понять, прочувствовать, что лучше подходит, как себя настроить. Том был нужен только для декорации, скорее было необходимо пространство, где Гарри мог спокойно потренироваться, но ему, кажется, было легче рядом с другим человеком, а самому Риддлу было приятно наблюдать за тем, как сияние становится ярче и ярче, но потом тускнеет и тускнеет. — Ты устал, — констатировал факт мужчина. — Патронус требует много эмоций, его не выйдет вызывать без перерыва много раз подряд, даже если рядом нет дементоров. — А если они есть? — Их влияние очень сильное, они легко могут ввести в ступор, лишить сознания, сосредоточиться очень сложно, особенно на чем-то хорошем. Если Патронус не справился в первый раз, вызвать его повторно смогут немногие. — Вам бы удалось? — поинтересовался Поттер. — Зависит от ситуации, — ответил мужчина. — Иди отдыхать, Гарри. Через время новые впечатления улягутся, приобретут более четкую структуру, в следующий раз будет легче. — Ага, — кивнул тот, улыбаясь и пряча палочку. — Как думаете, какой у меня будет Патронус? Я бы поставил на… ежика? — Почему? — спросил Том. Он не пытался предугадать, но было интересно, почему именно еж. — Он маленький, шустрый и умеет быстро прятаться за иголками? — неуверенно сказал парень. — Ладно, на самом деле, мне они просто нравятся. А вы что думаете? — Я не знаю, — сказал Риддл. — Сложно предугадать, поэтому я не пытаюсь. — А если все-таки попробовать? — заглянул в глаза Гарри, ему и правда было очень интересно чужое мнение. — Собака, золотистый ретривер, — улыбнулся Том, предполагая, что ошибается.