strawberry flowers

Они живут вместе уже чуть больше недели, поэтому Феликс решается на отчаянные действия. Хёнджин его мучает уже так долго, и если он не распускает руки, то Феликс сделает так, чтобы он их распустил. Хёнджин вечно медлит во всём, что касается близости, и омега не понимает причину такой черепашьей скорости. Может быть, есть какие-то аспекты, которых нужно придерживаться, но он этого не знает. Опыта с другими людьми у него нет, зато есть высокое либидо и теперь любимый альфа под боком, для которого поцелуи с языком уже как полноценный секс. Феликсу немного страшно, ведь из-за отсутствия умений в этом деле он боится налажать и всё испортить. Себя он руками уже везде потрогал и исследовал своё тело самостоятельно, ещё с периода пубертата, смотря всякие видео интересного содержания. Но другой человек — это... иначе. Спать с кем попало не для него, ему бы хотелось попробовать с тем, кому он доверяет и того, кого хочет. А Хёнджина не хотеть невозможно, особенно когда тот вечно рядом и дарит ему свою трепещущую любовь.     И ему хочется открыться. Обнажиться перед ним, разрешая приласкать, и испускать вздохи с губ при соприкосновении кожи с кожей. И Феликса кроет не столько осознание того, что они перейдут грань, сколько то, что это будет его любимый человек. Больше всего на свете он хочет ощутить телом все его эмоции и запечатлеть их физической памятью, раствориться в ощущениях, изгибаться под тёплыми руками, обводящими его контуры, чувствовать холод простыней под своей разгоряченной кожей и прикосновение губ по всей её территории. Хочет так сильно, поэтому проводит весь вечер в ванной: мажется вкусно пахнущими кремами, вымывается везде, бреется, пару раз задевая нежную кожу острым лезвием, поэтому ещё и обрабатывает ранки. Долго смотрит на своё лицо и делает совсем незаметный лёгкий макияж, пытаясь подчеркнуть свою красоту. И напоследок натягивает отобранную новую футболку Хёнджина и с чуть горящими щеками смотрит на кружевное бельё, которое купил специально для этого случая. Он гипнотизирует дурацкий чёрный пакет и всё же натягивает на себя красную (как же без любимого цвета?) тряпочку, чувствуя, как ткань впивается в кожу, неудобно сдавливая. Штаны он не надевает, смотрит на себя в зеркало и выскальзывает за дверь ванной, пробираясь к спальне на цыпочках. Старается идти лёгкой походкой, немного волнуясь. Хёнджин уже располагается на кровати и откладывает в сторону телефон, когда омега входит в комнату. Тёплый свет от лампы обволакивает его силуэт, и он раскрывает руки для объятий, ведь всё это время ждал его, подозрительно застрявшего в ванной. Феликс смотрит на сверкающие глаза и отбрасывает все сомнения. Передвигается по кровати хищно, будто перед прыжком на свою жертву, и хитро улыбается. Чужие перемены в настроении Хёнджин улавливает моментально и вздёргивает с улыбкой бровь. — Выглядишь так, будто на тебе нет трусов, — он всё ещё улыбается, даже не догадываясь, что почти оказывается прав. — Можешь проверить, — Феликс себя раскрывать не собирается, шепчет это ему почти в губы, плюхаясь в объятия. Хёнджин делает вид, будто подтекста не слышит, и рукой проникает под подол футболки, сразу же встречаясь с голой кожей. Сначала он расширяет глаза, когда думает, что его предположение верно, но потом пальцами цепляется за тонкую нитку кружева, немного оттягивая её. — Ты что, в стрингах? — он хлопает глазами и ещё раз проводит ладонью, понимая, что от этого магическим образом недостающая ткань не появится. — Да, — Феликс почти пищит это, потому что, во-первых, его всё же смущает рука на его ягодицах, ведь это не то же самое, как просто лежать, и, во-вторых, ему теперь неловко из-за того, что Хёнджин опять играет в дурачка. — Переодень их, они же неудобные, — советует тот, и Феликс еле держится, чтобы не приложиться лбом об стену. Он пару мгновений смотрит ему в глаза, всё ещё намекая, но Хёнджин лишь лучезарно улыбается ему, чмокая в нос. Феликс весь краснющий, то ли из-за стыда, то ли из-за злости, хмурит свои светлые брови и отворачивается от него, раздражаясь на глупые трусы, впившиеся в кожу, на глупого альфу, что никак не ведётся на него, на глупую кровать, которая уже не такая удобная. Хёнджин знает, что на деле облажался он, поэтому осторожно пододвигается к нему, выключает перед этим ночник, погружая комнату во мрак. Обнимает за талию и крепко прижимает к себе, в знак прощения целует его в шею, оставляя горячие прикосновения на коже. Тушуется, понимая, что не хочет оставлять чужие попытки привлечь к себе внимание опять нерабочими. Ведь они как раз донельзя правильно на него воздействуют, заставляя каждый раз чуть ли не лезть на стену, чтобы воздержаться от поспешных действий. Феликса хочется медленно, со вкусом, долго и до бесконечности нежно. Но вечно отвергать его становится неприлично по отношению к омеге, ведь он будто бы отрицает его сексуальность, хотя сам вожделеет до дрожи в кончиках пальцев. Руки проникают под футболку, касаясь ещё ненавязчиво. Щекочущими движениями гладят кожу живота, надавливая фалангами на его низ, предвещая собственный крах. Феликс недовольно фырчит и бьёт его по ладони, не подпуская к себе ближе. — Ты припозднился, — он специально делает голос вреднее, хочет ужалить его своими шипами, словно красная роза, распускающая колючки. Но они оба знают, что он — самая настоящая благородная лилия, расцветающая под каждым его лёгким касанием. — Прости, — тихий шёпот и очередной влажный поцелуй в шею, руку он не убирает, но останавливает движения, замирая на одной точке. Феликс опять фыркает, но клонит шею в бок — даёт пространство для поцелуев. Хёнджин его приглашение принимает, продолжает одаривать кожу поцелуями. Здесь он пахнет ярче всего, и Хёнджин не выдерживает: высовывает кончик языка и лижет пахучую железу, заставляя дрожь пробежать по телу. Феликс вздыхает и цепляется за его руку на своём животе. Хочет большего, намного большего, но пока забавляет себя поцелуями, теперь мучая внезапно оживившегося альфу. — Продолжай, — он хрипит и задушенно стонет, чувствуя укус на линии челюсти. Его тело так изголодалось по прикосновениям, что он реагирует намного чувствительнее, чем обычно. Хотя что-то ему подсказывает, что дело не в воздержании, а в том, кто его касается. Наконец-то интимно, смакует каждый поцелуй, растягивая удовольствие и оставляя десерт напоследок. Сам Феликс — его клубничка на торте, от которой он не откажется. Рука возобновляет движение, гладит ниже, касаясь гладкого лобка, и Хёнджин понимает, что тот готовился. Негоже пропадать чужим стараниям, поэтому он проникает под бельё, ловя острым слухом полувсхлип и чувствуя собственным телом, как спинка омеги прогибается. Он кусает мочку уха, одной рукой поглаживает бедро, спрятанное под одеялом, и стягивает мешающее кружево. Феликс ему помогает, приподнимая таз, и высвобождает себя от оков неудобных тряпок. Хёнджин довольно хмыкает, продолжает оставлять едва чувствующиеся, шелестящие касания к коже тонкими пальцами. Он приближается к внутренней стороне бедра, где от соприкосновения кожи и одежды невыносимо жарко, поэтому он утыкается носом ему в шею, пытаясь удержать желание взять от этой ночи всё. — Раздвинь ноги, — тихая просьба, которую сразу исполняют, ведь совсем неудобно лежать в таком положении, наслаждаясь ласками. Феликс ладошкой скользит к его лицу, обхватывая щёку, и притягивает к себе, поворачивает через плечо к нему голову и накрывает его губы своими. Сминает неторопливо, наслаждаясь моментом и растворяется полностью. Получается звучно, но даже это звучит как его личная симфония чувств. Он прикрывает глаза и снова и снова сталкивается с Хёнджином в поцелуе, ощущая, как трепетно тот касается его губами. Широкая ладонь накрывает его возбужденную плоть, и он негромко стонет в рот Хёнджину от неожиданности. Он через поцелуй чувствует его лукавую улыбку, с громким чмоком отрываясь, когда тот трёт большим пальцем головку и размазывает капельку предэякулята. Под одеялом всё намного жарче, и у него кружится голова от перепадов температуры в разных частях тела. Феликс откидывается на подушки, когда как Хёнджин укладывает свою голову ему на плечо, продолжая дразниться кончиком пальца. Феликс не выдерживает, приподнимает бёдра в поиске большего контакта, но разочарованно стонет, когда ладонь исчезает и после припечатывает его таз к кровати, чтобы лежал смирно. Рука возвращается на место, смыкается в кольцо и берёт под головкой в грубой ласке. Феликс хнычет, находит плечо Хёнджина и сжимает, безмолвно прося большего. Тот оставляет поцелуй на его щеке и перестаёт мучать, начиная водить пальцами по всей длине. То ускоряется, заставляя Феликса сжаться и заглушено скулить через зубы, подходя к пику, то замедляется, сжимая у основания и слыша протяжный стон. Феликса кидает из стороны в сторону, ведь ощущение прикосновений другого человека намного острее, чем свои собственные. Особенно когда это делает его Хёнджин, изводя в своей манере, но продолжая водить по члену, выбивая из Феликса всё больше мелодичных звуков. Он спускается ниже, сжимает в ладони яички, слыша мычание, и кончиком пальца надавливает на влажное колечко мышц. Не входит, но дразнит, массируя по кругу. — Хённи, — вырывается в просьбе у Феликса, но Хёнджин лишь целует вспотевший висок. Двумя пальцами раскрывает розоватый сфинктер, третьим вновь давит на центр, потирая в причудливой ласке. Он поднимает руку к члену и продолжает работать в темпе, прокручивая на головке кулак. — В следующий раз, — обещает он, чувствуя, как дрожит Феликс, пальцами надавливая на текущую уретру. Невидимое движение под одеялом заводит Феликса намного больше, чем он ожидал, особенно доносящееся оттуда чвоканье. Он елозит по постели, пытаясь выгнуться от переполняющих нутро ощущений. В низу живота завязывается крепкий узел и распускается вмиг, когда Феликс кончает ему в руку с протяжным стоном и обмякает, крупно подрагивая. Ладонь не останавливается, продолжая стимуляцию, будто хочет выжать из него все соки. Капли спермы попадают на гладкую кожу содрогающегося после разрядки живота, пачкая и его. Он тяжело дышит, и Хёнджин наблюдает, как его грудная клетка вздымается и опускается. В ладони липко, но он преподносит её ко рту, слизывая капли удовольствия омеги. Тот хочет скрыться от этого зрелища, но продолжает смотреть на альфу, выглядящего вполне довольным. — Самый вкусный на свете, — шепчет Хёнджин ему на ухо, целуя и его. — Хорошо было? — Нет, — он переводит дыхание и отвечает, опять включая колючий режим. Хёнджин спускает с губ смешок и тыкается носом ему в щёку.  — И что же не понравилось моей клубнике? — Мало поцелуев в губы, — тот как раз их и надувает, чуть не вскрикивая, когда между ног втискивается тело. — Я готов исправиться, — тихий шёпот, и Феликс давит в себе удовлетворенное мурлыканье, когда его губ касаются другие, пухлые и вечно суховатые. Он тянет его за талию, скрещивая на ней ноги, и зарывается ладошками в отросшие волосы. Мычит в поцелуй, сразу же отвечая с пылом, когда в голое бедро тыкается через одежду чужой вставший член. Феликс прогибается в спине, потираясь о него, слыша слабый стон Хёнджина, прорвавшийся между их столкнувшихся губ. Тот не сдерживается и ответно толкается, заставляя прочувствовать то, как сильно сам омега его заводит. И никакие кружевные трусы для этого вовсе и не нужны. — Больше не носи эту гадость, я хочу тебя любым, — Хёнджин разрывает поцелуй, отрываясь от желанных губ, блестящих в сумраке ночи. Феликс кивает и протискивает руку через их тела, чтобы погладить выпуклость в пижамных штанах альфы. Тот закусывает губу, но качает головой, придавливая его сильнее к кровати, и ложится на его живот, наплевав на липкость на коже. — Это мы тоже оставим для следующего раза, — опять обещает Хёнджин, и Феликс закатывает глаза, собираясь придушить нерадивого парня собственными ногами. По итогу он просто зарывается в его волосы, массируя кожу головы и укладывая того спать. Хёнджину завтра с утра на работу, а они и без того немного задержались, не вписавшись в их привычный график сна. — Спокойной ночи, цветочный мальчик, — приглушённые слова и мягкий поцелуй куда-то в грудь. — Спокойной ночи, Хёнджин-ни, — отвечает он, хотя хочет возмутиться, почему это альфа развалился на нём, как на самой удобной подушке, и посапывает.

🍓🍓🍓

В один из зимних вечеров они всё-таки выбивают себе свободное время, чтобы укутаться от морозного воздуха дома, в своей огроменной удобной кровати под плюшевым пледом с котами. Феликс стаскивает на постель всё, что плохо лежит, а что лежит хорошо, перекладывает плохо и тоже тащит: все свои мягкие игрушки, даже неприкосновенную клубнику, привезённые от родителей, которых он всё ещё упорно игнорирует, одеяла и подушки. Хёнджин смотрит на это с подозрением, хотя сам Феликс говорил, что в ближайшее время течки быть не должно и цикл у него стабильный. Поэтому он отмахивается от переживаний Хёнджина, поправляет на себе его футболку и устраивается поудобнее в объятиях. Свет от телевизора обволакивает два тела, сплетённых между собой, как витиеватая виноградная лоза. На экране высвечивается хитрое лицо Томоэ из «Очень приятно, Бог», включённое лишь потому, что Феликсу срочно захотелось посмотреть романтики, и выбор пал на неизменную классику. Хёнджин не особо любит это аниме, но всё равно смотрит, уступая омеге, чтобы понаблюдать за довольными глазами с блеском в зрачках. Руки бродят по талии, больше наслаждаясь теплом тела, нежели просмотром, но Хёнджин всё равно заставляет себя смотреть, понимая, как это драгоценно — тратить на кого-то свой любимый фильм. И ему до мурашек по позвоночнику приятно, что Феликс всегда делится с ним своими любимыми вселенными: показывает зацепивший с подросткового периода сериал, рассказывает лор понравившегося героя марвел, читает вслух книжку, помогая перевести непонятное слово, даёт один наушник, держа в руке телефон с плей-листом тронувшей глубоко в сердце группы. Всё это до невозможности восхищает, и не привыкший к длинным разговорам Хёнджин тоже делится своими сокровенными, накопленными за столько лет жизни интересами. Поэтому так Феликс узнаёт, что в своё время Хёнджин фанател по «My little pony» и его любимой поняшкой была Рарити, которая своим поведением напоминает чем-то самого омегу. А ещё, оказывается, что Хёнджин любит «Type o Negative» и ставит ему один из альбомов, наблюдая внимательно за реакцией. Феликс же улыбается и просит названия пары песен, вместо них получая поцелуи в клубничные щёки с веснушками. И ещё Хёнджин совсем не любит читать, вместо этого предпочитая аудиокниги, поэтому каждый раз с упоением слушает его чтение, попутно кайфуя от пронырливой ладошки в волосах. И стоящая в углу гитара — это его прошлые попытки освоить и приручить музыку, пока он совсем не потерялся в ворохе учёбы и работы, выбивая себе место на существование. И коллекция манги ещё с его подросткового периода пылится и не открывается уже давно из-за нехватки времени. А Феликс любит «Lana Del Rey», после тяжелого метала включая Хёнджину мелодичный голос, напоминающий сирену, а ещё он обожает классические книги, винтажные пластинки и живую музыку. Любит свои красные лакированные туфельки, вечно натирающие ему стопы, носит прямые брюки на высокой талии, милые беретики и серебряные кольца. Но больше всего Феликс любит те маленькие моменты, когда Хёнджин по частицам раскрывается перед ним, обнажая свою чуткую душу. Они по крупицам собирают друг о друге информацию, записывая в призрачном блокнотике памяти в голове все эти мелочи. Строят по ним свой собственный крошечный мирок, где есть только они, их огромная кровать, плюшевые игрушки, кошка Минни на подушке и много-много горячих поцелуев. Их общий островок безопасности, уюта и комфорта. Сейчас же Хёнджин утыкается носом ему в шею, игриво кусая и отвлекая Феликса от просмотра. Тот наигранно хмурится и поворачивается к нему, угрожая пальцем, но всё равно не сдерживает улыбку, когда Хёнджин кусает и его. — Не сидится тебе, да? — говорит он хитро, поднимаясь на колени и возвышаясь над ним, как грозная скала, верхушка которой уходит в облака. Феликс обхватывает его лицо ладошками и кусает за нос, который сразу морщится, а руки ложатся ему на талию, притягивая к себе ближе, чтобы звонко чмокнуть в губы. — Что думал по поводу родителей? — начинает щепетильный разговор, на который в ответ закатывают глаза. — Ничего не думал. И не хочу думать. Оставляю за собой право не общаться с ними, — Хёнджин кивает. Феликс же валит его на спину в ворох одеял и подушек, чтобы улечься сверху и тыкнуться носом в шею. Он прогибает поясницу, немного виляя задом, и хлопает его по плечу. — Гладь спинку, — приказ, приведенный сразу в исполнение. — По-моему, ты показываешь совсем не на спинку, — всё же пускает смешок Хёнджин, но проводит рукой по спине, чувствуя, как рядом с головой прогибается матрас, и на его подушку ложится кошка, опять смотрящая на него как на отходы. — Можешь и там погладить, — предлагает Феликс, поднимая на него хитрый взгляд. Хёнджин эти глаза знает, поэтому сразу отказывается, продолжая водить ладонью по спине. — Хочешь познакомиться с моими родителями? — предлагает Хёнджин, раз уж разговор зашёл на эту тему. Феликс мычит ему что-то в шею, больше фокусируясь на ощущении руки, что ласково гладит его, иногда подбираясь к затылку, чтобы провести и по нему, чувствуя под пальцами шёлк блондинистых волос. — Не слышу, клубника. Феликс страдальчески приподнимает голову и со скептицизмом смотрит на него. Поправляет со лба чёрную прядку из чёлки, целует в родинку под глазом и опять кусает за нос. — А ты знал, что родинки — это места, которые чаще всего целовали в прошлой жизни? — Хёнджин хмурится на чужую попытку перевести тему, но кивает, подтверждая, что да, знает. — Так вот, это я тебя целовал, — он тыкает на уже целованную родинку. — В этом не было и сомнений, — он хмыкает. — А с родителями-то что? — Феликс на это цокает и головой падает обратно ему на плечо. — Вот как сексом со мной по-человечески заняться, так ты в последний вагон, а как с родителями знакомиться, то ты бежишь вперёд паровоза, — он кусает его за ухо, и Хёнджин отмечает в голове, что в последние пару дней тот стал клыкастее, цепляясь за него зубами в любой подходящий и не очень момент. — Подожди немного, и займемся, — на мгновение задумывается и всё же добавляет. — Любовью. Феликс рядом хихикает от старомодного названия, но мысленно соглашается. С Хёнджином по-другому не получится. Только любовь, только эмоции и только удовольствие. — Я боюсь, — всё же отвечает он на предложение о знакомстве. — Вдруг я не понравлюсь? И не рановато ли нам знакомиться? — Они уже знают о тебе заочно. И поверь, мой папа очень хочет с тобой познакомиться, поэтому не стоит переживать. Тем более, я буду рядом, — Хёнджин щипает его за бок. — Да и мы с тобой и без того много где поспешили. — А замуж ты меня уже завтра позовешь? — Феликс хмыкает, подставляясь под нежные прикосновения, которые возобновляются. — А ты согласишься? — серьезно спрашивает Хёнджин и даже приподнимает голову вслед за Феликсом. У того румянятся щёки, и он тыкает его в лоб, зарываясь носом обратно. Мозг плавится от чужого вопроса, сказанного слишком торжественным тоном. — Не говори так, дурак, а то действительно соглашусь, и будешь страдать, — всё-таки выдавливает омега. — Я готов принять этот удар на себя, — он ласково улыбается, пусть сам Феликс этого и не видит. Понимает, что тот смущён, поэтому не настаивает. — Я согласен, — всё же бормочет тот. — Замуж выйти? — спрашивает Хёнджин и даже задерживает дыхание. — С родителями познакомиться! — Феликс скатывается с него и быстро уходит попить воды на кухню, слыша смех из спальни.

🍓🍓🍓

Солнце пробирается сквозь неплотно закрытую штору, светя прямо в левый глаз, выглядывающий из вороха одеял. Феликс щурится и отворачивается от него, но всё равно не может заснуть обратно. Жмётся на сторону Хёнджина, цепляясь пальцами за его подушку, пропахшую любимым шоколадом, и утыкается в неё с лицом, зарываясь с головой, будто прячется от мира. Тот ещё ранним утром ушёл на работу, с болью на сердце смотря на удобненько спящего омегу, устроившегося в своём спальном месте из игрушек. Феликс всё же открывает глаза, лениво потягивается на кровати и чувствует себя необычайно... странно. Запах его альфы витает в воздухе, и это навевает чувство тоски, какое-то слишком навязчивое и неприятное. Почти болезненное. Он никогда ещё так сильно не скучал. Но всё равно приходится встать, чтобы умыть помятое от подушки лицо и прошлёпать голыми ступнями по полу, следуя на кухню. На столике у стены заботливо стоит приготовленный завтрак и милая записочка, заставляя внутреннюю сущность Феликса заскулить от изобилия эмоций. Он сегодня какой-то слишком чувствительный и таящийся в томном ожидании. Он берёт в руки розовую бумажку, читая буквы, выведенные немного корявым и размашистым почерком: «Доброе утро, клубника. Подумал, что ты захочешь подольше поваляться, нежели делать завтрак. Не ешь всякую гадость, приятного аппетита :)» — твой Хённи ♡ Феликс ласково улыбается, будто перед ним стоит сам Хёнджин и говорит ему эти слова. В желудке он чувствует странное ощущение пустоты и скидывает это на утренний голод. Он заваривает себе ягодный чай и берёт в руки телефон, листая ленту соцсетей.  Живот сегодня тоже ведёт себя странно, тянет вниз в знакомых ощущениях, но Феликс и этому находит объяснение, списывая на проделки вечно недовольной матки. Мало ли, что ей опять не понравилось. Тарелка оказывается на половину пустой, когда Феликс всё же хватается за живот, чувствуя завязавшийся внутри узел. Дымка желания летает в воздухе, а в нижнем белье он ощущает влагу. Он страдальчески стонет и опускает голову на сложенные руки, понимая, что у него, чёрт возьми, началась течка. Слишком рано, и, судя по всему, теперь его цикл сбился, подстраиваясь под один с Хёнджином. Это значит только одно. Скоро и у того наступит гон. Он понимает, что предупредить Хёнджина надо, пока его окончательно не накрыло, но просто не знает, как будет правильнее сказать об этом. Молчать не хочется, но если тот опять улизнёт от него, то он обидится. Глупо, по-детски, но обидится и будет ходить надутым ещё неделю. В раздумьях он уходит в спальню, взбираясь на кровать. В шортах не так ещё влажно, но скоро точно станет: обильные выделения у него и при обычном состоянии возбуждения, что всегда немного смущает. Феликс осматривается, пытаясь бороться с природным началом, берущим руль управления. Он промаргивается, трёт пальцами глаза и решает устроить себе местечко поудобнее. Скидывает всё с кровати на пол, строя по-новой. Достаёт ещё больше вещей Хёнджина, пахнущих им. Складывает всё в своеобразный круг, по-своему укладывая, в понятной только ему манере. У него в голове свой порядок, который он быстро наводит, закладывая себя любимыми плюшевыми игрушками, мягкими одеялами и подушками. Возвращает своё тело на кровать, зарываясь в своё гнездышко полностью. Хочет спрятаться от всего и ждёт только своего альфу. Мыслить разумно становится труднее, и он хнычет, ощущая, как бельё становится полностью мокрым, впитывая в себя порцию смазки, вытекающую из промежности. Феликс цокает и снимает шорты вместе с трусами, скидывая их на пол. Укрывается в большой футболке, подгибая под себя колени. Пальцы рук мелко начинают подрагивать, а жар, струясь по венам, наполняет собой всё тело. Его собственный запах распространяется по комнате, оставляя за собой шлейф клубничного кустика, выжидающего своей очереди под солнцем. Голова плывёт, и Феликс цепляется за лежащую рядом футболку Хёнджина. Он выцепил её из вещей для стирки, отмечая, что она пахнет сильнее всего. Член наливается кровью, а зуд в проходе увеличивается, заставляя омегу заскулить и потереться об подушку, зажатую между его ног. Первая волна накрывает его с головой, утягивая в пучину разлитого желания. Он обильно потеет, чувствуя, как по бедру стекает собственная смазка, ручейком падая на постель. Феликс опять скулит, отшвыривает от себя подушку и рукой резко обхватывает член, пытаясь унять зной по всему телу. Он двигает быстро, но даже так ему мало: после рук Хёнджина обычное рукоблудие не приносит прежнего удовольствия, не подводя к разрядке ни на дюйм. Феликс сжимается на кровати и ощущает, как щиплет глаза от капризных слёз. Он так хочет кончить, но просто не может сделать это самостоятельно, как привык. Всё его нутро не желает одиночества, а желает рядом с собой любимого альфу, чтобы ублажил, потрогал правильно и довёл до звёзд перед глазами. Феликсу так плохо-плохо, так тоскливо и невыносимо лежать в кромешной тишине, справляясь в одиночку. Ладонь опять обхватывает всё ещё стоящий член, и Феликс вспоминает ту ночь, когда Хёнджин впервые сбросил с себя оковы и коснулся его. Он представляет, как эти руки с невозможно длинными пальцами самым кончиком касаются капельки предэякулята, размазывая её по головке. В лёгком дразнящем прикосновении водят по всей длине, изредка надавливая, будто поощряют сорвавшиеся с розоватых губ сладкие стоны. Феликса ведёт, и он визуализирует всё наяву, проделывая со своим телом всё то, что мог бы сделать с ним его Хёнджин. Он выгибается на кровати, одной рукой залезая под футболку, и прокручивает вставший ягодный сосок. Мокрой задницей елозит по простыни, пачкая её своими выделениями. Изо рта вырывается пар, и он продолжает фантазировать. Хёнджин на этот раз не церемонится с ним, сжимает член в руке твёрдо и пылко надрачивает, прокручивая в кулаке пунцовую головку, выделяющую из уретры предсемя. Оно стекает по стволу, но не достигает своей цели, сразу размазываясь по коже. Хёнджин же склоняется над ним, смотрит тёмными глазами прямо в душу, нуждающуюся и покрытую самыми греховными желаниями. Губы опускаются на шею, вычерчивая дорожку томных поцелуев, спускаются к соскам, и язык, подключившийся к работе, облизывает маленькие бусинки, втягивая их во влажный рот. Феликса подкидывает на кровати, и он ускоряет движения, носом вжимаясь в пахнущую шоколадом футболку. Он выскуливает в ткань, жмётся к ней, пачкая и её. Хёнджин в его голове продолжает оставлять поцелуи, спускается к животу, трётся об него носом и в наслаждении тихо стонет, чувствуя головокружение от его запаха, наполняющего ноздри. Укус на бедренной костяшке, который Феликс чувствует отчётливо, заставляет его кончить в первый раз, порционно изливаясь на свой подрагивающий живот, так и не дойдя в его фантазиях до самого сладкого. Он тяжело дышит, но ему всё равно мало. Возбуждение не спадает, и омега вновь потирается об постель, толкаясь в неё. Слёзы дрожат на ресницах, и он стонет, пальцами размазывая естественную смазку по своей дырочке. Фалангами он проталкивается внутрь, и влага, долго не задерживаясь на ресничках, катится по лицу, щекоча кожу. Он так скучает. Безумно сильно скучает. Пусть опыт в проведении течки в одиночку, находясь в отношениях с Хёнджином, у него уже был, но тогда у них всё только-только зарождалось. Омега соврёт, если скажет, что не думал тогда об альфе. Он думал, и думал много. Представлял самые глубинные желания, а потом, вернувшись в обычное состояние, долго стыдился, не представляя, как будет смотреть в глаза Хёнджину. Но сейчас всё ощущается совсем иначе. Тоска острыми когтями скребётся о грудную клетку, стремясь разорвать его грудь и выбраться на волю. Так грустно-грустно, что чёрная меланхолия топит его, погружая на дно серости и унылости. Феликс входит сразу двумя пальцами, толкаясь в простату, но ему всё равно недостаточно. Собственные пальцы кажутся теперь слишком короткими, не помогающими достичь удовольствия. Он начинает опять воображать, что это не его ладони, а чужие. Безбожно вторгаются в его тело и давят на чувствительную точку, чтобы губы после словили мелодичный вскрик. Что Хёнджин растягивает его для себя, сгибая пальцы в разные стороны и тыкается в мягкие стеночки, плотно смыкающиеся вокруг него. Вторая рука опускается на его талию, притягивая ближе к себе, и гладит успокаивающе кожу, когда пальцев становится больше. У уха Феликс слышит шёлковый голос, который, о Боже, так ему нравится. Тот шепчет ему много ласковых слов, хвалит, говоря, что он такой молодец, и называет умничкой. А потом его целуют в порозовевшее от похвал ушко и доводят до второго оргазма. Он опять бурно изливается, всхлипывая, когда понимает, что всё это время был один. Возбуждение утихает, давая передышку, и Феликс плотнее укутывается во всём ворохе, вырубаясь от усталости.

🍓🍓🍓

Хёнджин скидывает ключи на тумбочку в коридоре, снимает куртку, вешая её на крючок, и стягивает кроссовки, аккуратно ставя на обувную полочку. Вспоминает, как однажды омега ворчал из-за наставленных везде ботинок, мешающих пройти, и притащил ему как раз ту самую полочку, на которой, помимо его обуви, хранятся другие, одними из которых являются любимые красные туфельки, ожидающие своего выхода. Ноги он суёт в серые тапки, потягиваясь на ходу, чтобы вымыть руки в ванной. Обычно Феликс встречает его, как только слышит звук открывающейся ключом двери. Но сейчас того нет, и Хёнджин думает, что тот, скорее всего, заснул или попросту не услышал. Спина нещадно болит, а плечи ноют после тяжелого рабочего дня: посетителей сегодня было необычно много. А Джисон, пришедший в свой выходной попить кофе и прожужжать ему все уши про свои дела, никак не помогал стать этому дню легче. Поэтому у него в планах как можно скорее завалиться в кровать и попросить Феликса размять затёкшие мышцы.     Он делает шаг, когда выходит с теперь чистыми ладонями, и останавливается, вздрагивая. Ноздри заполняет головокружительный запах его клубники, так и манящий к себе. Хёнджин уже понимает, что случилось, успокаивает внутреннюю сущность, желая ей скорее заткнуться и не выть, а сам осторожно ступает к спальне. Останавливается перед дверью, вздыхает и заглядывает в комнату, стараясь сначала разведать обстановку и действовать тихо. В помещении темно, и лишь луна заглядывает через окошко, окутывая лежащего на кровати омегу своим светом, будто охраняет его крохотную душу. Но его нагло прерывают, втягивая за запястье внутрь, и в нетерпении подталкивают к кровати. Хёнджин удивляется тому, как упустил этот маленький ураган, и опускается в чужое гнёздышко, ощущая сразу же тяжесть на бёдрах. Он включает ночник, стоящий рядом, и оглядывает потрёпанного Феликса. Тот тяжело дышит и тянется к его футболке, пытаясь снять её. — Сними всё, сними... — плаксивый голос, и Хёнджин приподнимается, позволяя стянуть с себя лишний, по мнению омеги, предмет одежды. Сам альфа пока не прогрузился до конца, пытаясь побыстрее уложить (запихнуть) в голове внезапную течку и то, что ему с этим делать. Феликс хнычет и утыкается ему в шею, стараясь быть как можно ближе. Трётся носом и поскуливает, елозя задницей по его бёдрам. — Я так скучал по тебе, — тихие слова, сказанные на ухо, и Феликс обнимает его за шею. — Так скучал... Хёнджину это признание разбивает сердце, склеить осколки которого сможет только его маленький любимый омега. Он целует его в мокрый висок и обнимает за спину. — Я тоже, клубника, — ещё один поцелуй, но теперь в ушко. — В следующий раз сразу звони мне, не терпи в одиночку, — Феликс на это активно кивает и стонет, когда порция смазки выходит из него, стекая на джинсы Хёнджина. Тот гладит его по спинке, но Феликсу этого недостаточно. Он выпрямляется, цепляет пальчиками края своей (не совсем своей) футболки и стягивает, скидывая на пол. У Хёнджина расширяются глаза от открывшегося вида, когда Феликс обнажается перед ним полностью. То, что на нём нет белья, он заметил ещё, когда тот потёрся об него. Поэтому его взору предстаёт ангел во плоти. Нагой, но ангел. Одно из самых прекрасных созданий, спустившихся по его грешную душу. В бликах светильника его Феликс выглядит ещё прекраснее, окутанный тёплым светом. Кожа блестит от пота, раскрасневшиеся от трения милые соски притягивают взгляд. И Хёнджин век не отмолится, если не прикоснется к нему сейчас же. Руки находят место у талии, большие пальцы вычерчивают круги на молочной коже, ведут вверх и нежно касаются вставших жемчужинок. Феликс приоткрывает губы в стоне и ведёт языком по верхней. Хёнджину же кажется, что он только что услышал пение ангелов. Звучное, божественное, с небес спетое. Взгляд прослеживает капельку пота, спустившуюся вниз по животу, и он смотрит на небольшой, аккуратный, к концу розоватый омежий член. Даже тот кажется ему по-очаровательному милым, и Хёнджин понимает, что теряется. Всё ещё гладит его талию, пока Феликс подушечками пальцев прикасается к его ключицам, парит по ним, словно кружевным веером, и ластится под прикосновения. Разрешает разглядывать себя, пока в его карамельных глазах тает вязкая нуга томного желания. Он закусывает нижнюю губу, распускает свои феромоны и жадно впитывает в себя взор влюблённых глаз. Ему так льстит быть желанным, знать и чувствовать, что его безумно хотят, заставлять быть нуждающимся, когда сам готов вот-вот развалиться на части, только чтобы его коснулись ещё больше. — Нравится? — спрашивает Феликс, блистая в полумраке россыпью веснушек на округлых плечиках. — Очень, — в ответ тихий шёпот и ещё один ласковый штрих пальцев по коже. — Иди ко мне. Хёнджин направляет его, подтягивает ближе к себе и усаживает прямо на свою твёрдость, не удерживая хриплый стон. Феликс дразнит его хуже, делает бёдрами волнообразные движения, вжимаясь в пах и размазывая повсюду свою клубничную смазку. Грубая ткань джинсов неприятно натирает, и омега рефлекторно приподнимается, пытаясь спустить их вниз. Хёнджин помогает, приподнимает таз и вздыхает, когда ткань перестаёт давить на очевидное возбуждение. Феликс жадно осматривает на просвечивающиеся через бельё очертания и замечает мокрое пятнышко, собираясь стянуть и чужие боксеры. Хёнджин останавливает его за запястья, качает головой и усаживает обратно, толкаясь и имитируя фрикции. Феликсу хочется возразить, но он лишь тихо стонет, ощущая под собой твёрдый член, вжимающийся в его ягодицы. Альфа же ведёт рукой по спине, пересчитывает позвонки пальцами и спускается вниз, прослеживая собственную дорожку касаний. Губы одаривают поцелуями плечи и шею, отмечая его личное созвездие в крапинку, а пальцы надавливают на готовую дырочку. Феликс течёт и сзади, и спереди, пачкая выделениями всё вокруг. Хёнджину нравится эта влага повсюду, и он входит сразу двумя пальцами, заставляя омегу над собой вскрикнуть. Он стискивает зубы, ощущая мягкость чужих стенок, и кайфует от узости. Касаться Феликса так кажется уж слишком правильно, и он не отказывает себе в том, чтобы толкнуться глубже и потереть комочек нервов. Феликса подкидывает, когда его альфа наконец-то касается его. Он скулит и насаживается сильнее, чтобы ощутить более весомые толчки в нужное место. Хёнджин катает его на горках: то в быстром темпе вбивается внутрь, заставляя влагу течь по запястью и хлюпать, то берёт его медленно, двигается нежно и с мягкостью кончиками пальцев поглаживает простату. Омега зажмуривает глаза и стонет, когда как Хёнджин надавливает на поясницу и укладывает сверху на себя, всё ещё продолжая вторгаться в разнеженное нутро. Феликс ёрзает, прогибает спину и утыкается носом ему в шею. Вдыхает и вдыхает свой растопленный шоколад, покусывает кожу и поскуливает, подмахивая бёдрами. С Хёнджином так хорошо-хорошо. Пальцы касаются до чертовски правильно, доставляя удовольствие, фокусируются на том, чтобы сделать приятно, а не растянуть узость. Губы любят его кожу с особой чувственностью, оставляя на ней свои горячие поцелуи, впитывающиеся под плоть как клеймо. Но не грязное, не пятнающее, а символичное, любовное. Он растворяется в клубнике в шоколаде и плывёт по этой речке чувств, оставляя на подзагорелых плечах лунки от ногтей. На живот альфе капает предэякулят, когда на очередном толчке Феликс сильнее прогибается и крупно дрожит, кончая на разгоряченную кожу. Хёнджин вынимает пальцы, гладит его по спине, забивая на собственную болезненную нужду в прикосновениях, и целует в висок, убирая длинные светлые волосы с плеч. — Стало полегче? — уточняет, продолжая потирать спинку. — Нет, — Феликс хнычет и вновь трётся об него пахом, задевая чужой. Рука ползёт между их тел, пальцы оглаживают контуры члена через бельё, надавливая на влажную головку. Хёнджин стонет сквозь зубы и опускает свои ладони на пышные ягодицы, чтобы смять их и оставить на нежной коже красные следы. Феликс приподнимается, садится поудобнее и разглядывает лежащего под ним альфу. Тот тяжело дышит, смотрит на него с вожделением и облизывает пухлые губы. Свет от ночника озаряет его лицо, влажное от конденсата, и Феликс чувствует, как его ягодицы сминают сильнее. Сам омега рукой гладит его грудь, обхватывает ладошкой щёку с родинкой под глазом и наклоняется для поцелуя. Обхватывает нижнюю губу, оттягивает её и со вкусом прижимается ко рту. Ведёт поцелуй в медленном темпе, смакует каждое прикосновение, трепещет длинными ресницами и тихо стонет, когда его языка касается другой. Заглядывает в его полость и неторопливо оглаживает, сплетаясь воедино. Хёнджин будто вновь и вновь пробует его на вкус и не может насытиться своей ягодной сладостью. Феликс с чмоком отрывается, слизывая прозрачную ниточку между ними, ведёт рукой вниз, кончиками касается живота и сверкает красными щеками, замечая неяркую дорожку волос, ведущую под резинку трусов. Он смотрит на Хёнджина, будто спрашивает разрешения, ведь на закромках памяти скребётся мысль о том, как альфа вечно оттягивает его от прикосновений к себе. Но тот кивает и кладёт руки ему на бёдра, не препятствуя на этот раз. Феликс закусывает губу и снимает с него бельё, краснея сильнее, когда видит, как чужой член шлёпается об живот, сверкая предсеменем. Омега касается осторожно, пробуя и открывая для себя что-то новое. Не знает, как нравится Хёнджину больше, но пальчиками обхватывает всю длину и на пробу проводит вверх-вниз. Руки на его бёдрах сжимаются сильнее, а Хёнджин прикрывает глаза, наблюдая за ним из-под ресниц. Феликс размазывает указательным пальцем капельку предэякулята по головке, будто дразнится и заводит этим альфу больше. Тот приподнимает таз в безмолвной просьбе, и Феликс накрывает ладошкой член, оттягивая крайнюю плоть. — Ты можешь сжать сильнее, — выходит с придыханием, но Хёнджин млеет под прикосновениями своего омеги, касающегося его впервые. Он так долго отмахивался от этого, но все ожидания превзошли реальность, каждый раз, когда небольшая рука двигается по его члену, действительно сжимая крепче. Прикосновения становятся смелее, и Феликс входит во вкус: берёт под головкой, прокручивает кулачком и водит по всей длине. Хёнджин приподнимается на подушках и утягивает его в поцелуй, отмечая, что они слишком мало времени уделили им на этот раз, а он не успокоится, пока не увидит, как клубничные губки распухнут от чмоков. На своём удовлетворении Хёнджин не так сосредоточен, как на том, чтобы доставить удовольствие Феликсу. Он знает, что близок к разрядке, поэтому за бёдра притягивает того ближе к себе и продолжает пылко целовать, губами спускаясь по шее. Феликс откидывает голову, двигает рукой быстрее и вцепляется второй в спину, царапая её. Хёнджин морщится, но не возникает, продолжая осыпать веснушчатое плечико благоговейными поцелуями. Феликс ускоряется и ощущает горячую жидкость на пальцах. Хлопает глазами и смотрит на Хёнджина, утягивая их в рот, когда замечает небольшой румянец на его щеках. Облизывает фаланги медленно и тянется за недолгим поцелуем, почти сразу же размыкая губы. Он приподнимается над ним, заводит руку за спину и проводит по своим ягодицам чужой головкой, размазывая по ним сперму. — Займёмся этим? — шепчет в надежде и надавливает кончиком на истекающую дырочку, закатывая глаза. — Нет, малыш, у нас нет презервативов, — отговаривает его Хёнджин и обхватывает ладонью талию, ласково потирая круги большим пальцем. — Давай без них, — просит, задыхаясь в стоне, когда смазка стекает по бедру, капая и на член альфы. — Я не смогу, — хрипит тот и старается удержать желание толкнуться в горячее нутро. — Ты меня с ума сводишь, я не сдержусь и не проконтролирую процесс, Феликс. — Давай я проконтролирую, — отвечает омега, смотря на него огромными зрачками с поволокой густого желания. Он едва ли соображает, о чём просит, и Хёнджин качает головой, слыша разочарованный скулёж. Он знает, что удовлетворить омегу в течке, особенно своего омегу, — одна из главных его задач, поэтому стекает по подушке вниз и притягивает за бёдра Феликса к себе ближе. — Давай, клубника, садись, — указывает на своё лицо, не дожидаясь ответа и утягивая на себя. Носом утыкается в мошонку, когда Феликс располагается удобнее, пытаясь понять свои ощущения. Его это должно сильно смущать, но, находясь в подобном состоянии, единственное, о чём он думает — это язык, слизывающий с него все соки. Хёнджин начинает с кожи бёдер, подхватывает на язык всё, что стекло ранее, и целует гладкую молочную кожу. Не сдерживает в себе желание и на красноватой ягодице оставляет лёгкий укус. Феликс вздрагивает и рефлекторно отстраняется, но опять оказывается притянутым обратно. Хёнджин пальцами разводит аппетитные половинки в стороны и смотрит на розоватый сжимающийся вход. Тот блестит от естественной смазки, и он прижимается к нему губами в поцелуе. Феликс хочет соскочить, но его удерживают, прижимая ближе. Язык оставляет широкую полоску на дырочке, и Хёнджин стонет от вкуса. Мычит что-то непонятное, и вибрация отдаётся по всему телу, на этот раз заставляя омегу прижаться к лицу ближе и застонать от ощущений. Хёнджин кончиками пальцев раздвигает края сфинктера и лижет ещё раз, оставляя за собой влажный след. Феликс сжимает подушки руками и прогибается в спине, испытывая взрывной спектр эмоций. Всё тело горит и испускает ещё порцию смазки, что сразу попадает в рот альфы. Тот наконец-то проталкивает язык внутрь и начинает вылизывать плотные стенки, вжимается лицом полностью в его промежность, чувствуя, как Феликс подмахивает ему бёдрами, прокатываясь по нему. Тяжесть его тела сводит с ума, и Хёнджин лижет интенсивнее, ощущая дрожь омеги. Феликс непроизвольно сжимается, и язык в нём продолжает движения, толкаясь внутрь глубже, насколько это возможно. Широкие ладони перемещаются на мягкие ягодицы и сжимают, вырывая из Феликса всхлип. Язык альфы вызывает в нём ещё большее желание, и ему кажется, что он кончит и без прикосновений к себе. Лишь от одного мокрого касания внутри, пожирающего его выделения. Он подрагивает, спускает с губ протяжное «Хенджииииин» и изливается себе на живот, всё ещё чувствуя мазки на дырочке. Феликс дрожит, и Хёнджин снимает его с себя, укладывая на кровать, чтобы после лечь рядом и подставить под голову плечо, зная, что тот, скорее всего, выдохся. Он оставляет на его носу поцелуй, приобнимает за талию и не возражает, когда Феликс кусает его сильно за шею, ложится сверху и вырубается, пока ещё одна волна течки не накрыла его.

🍓🍓🍓

Феликс мычит в подушку, жмурится и просыпается, вытягиваясь под одеялом. Покрывало приятно окутывает нагое тело, и Феликс нежится под ним ещё некоторое время, пока до него не доходит факт того, что он голый. Один глаз приоткрывается, а рука опускается вниз, чтобы проверить масштаб катастрофы. Глаз остаётся открытым, а он хмурится. Если отойти на пару метров и прищурить глаза, то он станет похож на циклопа. Такое сравнение самому Феликсу не нравится, потому что никакой он не циклоп. Он открывает и второй глаз, промаргивается от яркого света и поворачивается в сторону засопевшего альфы. Хёнджин и в ус не дует и продолжает спать. Феликс долго смотрит на него и думает, насколько умно будет задушить себя подушкой. Волнение берёт его, ведь он вспоминает, что вытворял в течку. Налетел на Хёнджина, как ненастный, и много-много раз просил взять его, наполняя до краёв. Пристал, пока тот пытался приготовить им поесть хоть что-то, заставил разложить себя на том же столе и в очередной раз вылизать жадное нутро, предложив вместо еды себя. А потом не дал спокойно сходить в душ, прилипнув к спине, как коала, и в первый раз попробовав сделать кому-то минет, кайфуя от сжимающей ладони в своих волосах, что услужливо направляла его. Тёрся мокрой задницей о чужой вставший член, пытаясь довести себя до разрядки. И ещё куча всего постыдного. Про то, что он такой липучий и ненасытный, сам Феликс знает, а вот Хёнджину знать об этом так сразу с порога было необязательно. И неважно, что тот его альфа, а у него была течка, и что тот давно в курсе о пристрастиях омеги. Феликс тяжело вздыхает, трёт лицо и желает Хёнджину стать спящей красавицей. И всё же к нему Феликс испытывает особую нежность за заботу, поэтому придвигается ближе, замечая, что стянул с него почти всё одеяло, и, пока тот не видит, вдоволь позволяет себе насмотреться на голое тело, после чего же накидывает ткань, прикрывая наготу. Он любуется им ещё немного, целует в нос и заправляет ладошкой взлохмаченные волосы назад, открывая вид на лицо. Губы от поцелуев припухли, а шея вся усыпана укусами, потому что Феликс по натуре кусачий и совсем чуть-чуть ревнивый. Хотя ревновать не к кому, но сущность внутри него так и просила, чтобы он вцепился в него ногтями и впился зубами, оставляя много следов на том, что его. Он ёрзает по простыне и случайно будит Хёнджина, за дни течки привыкшего просыпаться от любого шороха, чтобы не словить инфаркт, если Феликсу приспичит что-то вытворить. Тот пару секунд прогружается и целует его в лоб. Приближается ближе, чтобы с ласковой улыбкой обнять его и притянуть к себе, но Феликс прячется от него под одеяло и колбаской укатывается на другой край кровати, опять стягивая кусочек ткани с бедного альфы. Хёнджин хмурится и не понимает чужой перемены настроения, ещё не осознавая, что тот больше не в течке, хотя изменения видел: обычно после пробуждения Феликс предпочитал таять под ласками и наслаждаться утренним оргазмом. — Что случилось? — хрипит после сна и пытается подобраться опять ближе.  — Ты видел меня голым, — отвечает свёрток одеял, звуча пискляво. Хёнджин вздыхает, но кивает, будто тот видит это, теперь понимая, что омега больше не возбуждён. — Я ещё и трогал, Феликс, — по утрам он не всегда такой радушный, поэтому чужие препирательства тонут в разрушенном гнезде из всего подряд, а смущённого Феликса ловят в капкан рук и притягивают в тёплые объятия. Хёнджин предостерегающе кусает его за шею и липнет полностью, позволяя почувствовать контакт кожа к коже. Расцеловывает бледную спину и хрупкие плечи. Феликс вздрагивает, но успокаивается. Жмётся сам, поворачивается лицом и закидывает на него ногу. — Мне было хорошо. И приятно. Спасибо, — шепчет он в грудь Хёнджину, чувствуя нужду отблагодарить. Это было для него впервые, но ему очень понравилось. Хёнджин действительно хороший альфа, на которого можно положиться. — Не благодари за это, я же твой альфа, — хрипит опять и прокашливается, чтобы убрать последствия сна с голоса. — Но мне тоже понравилось, ты очень милый, когда такой. — Какой? — задаёт вопрос Феликс, в голове сотый раз прокручивая «твой альфа». Ему так сладко-сладко это слышать. — Мой, — отвечает Хёнджин, не объясняя, что имеет в виду. — Давай ещё чуть-чуть полежим, и я нам завтрак сделаю, — он прикрывает глаза и утыкается в клубничную макушку. Феликс кивает и зарывается носом ему в шею, чувствуя, что Хёнджин теперь и сам слегка пахнет им. На душе так тепло-тепло, а тело приятно ноет, запечатлев на себе все прикосновения широких ладоней и влажного языка, множество нежных поцелуев, паутинкой поставленных на коже, шёпот ласковых слов, сказанных на коралловое от смущения ушко, трение прохладной простыни и горячие объятия. Хёнджин с особой заботой отнесся к нему, помня, что это первый опыт для самого Феликса. Хотя сам он особо умениями не отличается, действует по наитию и внимательно смотрит за реакцией на свои касания. Сам ещё исследует чужое тело, свернувшееся рядом, и открывает для себя мир наслаждений от хриплых, тихих вздохов, доносящихся из приоткрытых губ каждый раз, когда его язык с особым усердием вылизывал горячие стенки. Свои умения в этом деле он прокачал на все сто, не сумев предложить омеге ничего, кроме ловкости рук и языка. И никакого мошенничества. — Погладь спинку, — макушка Феликса вылезает из-под одеяла, отдавая фирменный приказ. На самом деле ему больше нравится, когда Хёнджин мнёт ему ручку, но сейчас тот слишком сонный, чтобы сфокусировать внимание на массаже, поэтому приходится отделываться меньшей кровью. Хёнджин перемещает руку ему на спину и растирает, повинуясь всем просьбам. Сердце трепещет в груди, и он чувствует, как на нём курсивными буквами, с особой расстановкой и изысканным умением выжигается «Lee Felix». Ожог лечится сразу же, покрываясь тонкой корочкой из пышных белых лилий, что прочно обвивают всю его грудную клетку и лозой струятся по рёбрам. Его личный сад крепких нитей, сплетающихся в одно слово: «любовь». Его симфонию чувств прерывает другая: не такая мелодичная, но не менее привлекающая внимание — у Феликса урчит живот. Тот вздыхает и зарывается в одеяло плотнее, делая вид, будто ничего не произошло. — Да ты прямо завываешь, — хмыкает Хёнджин и никак не реагирует на укус в плечо. Он уже привык за все дни, проведенные в постели. — Я есть хочу, — констатирует факт Феликс и опять командует. — Одевайся шустрее и вали на кухню. Я потом приду. Хёнджин кивает, напоследок целует его в лоб и вылезает из тепла кровати, натягивает на себя только свободные штаны, понимая, что они позже всё равно примут душ. Шаркает тапочками по полу и идёт на кухню. Спустя столько времени включает телефон и валится от количества сообщений, особенно от Джисона, у которого личной жизни, видимо, совсем нет. Но как бы сильно он ни бесил самого Хёнджина, тот понимает, что он очень сильно помог ему, прикрыв на работе и заменив на сменах, когда он всё-таки нашёл время сообщить о своём отсутствии. Он листает чат с ним, смотрит на фотографию блюющей собаки прямо у лавочки рядом с кофейней и подписью «ты». Хёнджин раздражённо закатывает глаза, что-то с возмущением ему отвечает и ставит чайник, когда на кухню вплывает Феликс. Тот уже оделся, больше не смущаясь наготы, и приластился к его груди, уложив голову на плечо. Рука сразу ложится на его талию и притягивает ближе к себе, а губы целуют в светлый висок. Волосы ещё растрёпанные, но такие приятно длинные, светящиеся золотом в солнечных лучах. Сам Феликс ощущается как крошечная пушинка, летающая в воздухе и купающаяся в солнышке. Тот сейчас разморённый сном, тихим утром и поцелуями, льнёт ближе и ждёт, когда Хёнджин сделает свой фирменный кофе, как только он умеет, и приготовит завтрак. После течки Феликсу совсем ничего не хочется, и он рад, что у него сейчас каникулы, ведь разбираться с отсутствием на учёбе было бы проблематичнее, нежели на работе. Он мысленно ставит пометку у себя в голове: взять несколько полных смен в ближайшие дни, и дует губы, понимая, что работать совсем не хочется. Хотя надо, ведь гордость шевелится где-то под покровом темноты в голове и частенько высовывается, напоминая о неутешительном положении. Деньги — власть, и Феликсу не нравится эта мысль, но она из раза в раз оказывается точной. Может быть, если бы он не так часто зацикливался на них, то был бы спокойнее, позволил бы себе полностью положиться на Хёнджина и не испытывал за это чувство стыда. Из собственных раздумий его вырывает задумчивый голос, и он приподнимает голову, встречаясь с озадаченным лицом. — Скорее всего, у меня тоже проявится гон. Возможно, в следующем месяце, — размышляет тот. — Наверное, если наши циклы стали подстраиваться друг под друга, — Феликс кивает, и Хёнджин хмурится. — Может быть... может быть, ты проведёшь эти дни у Джисона? Или у Чонина, а я потом тебя заберу, — спрашивает он, и теперь очередь Феликса сводить брови к переносице. — С чего бы это? — он складывает руки на груди и отходит в сторону. — Я ещё ни с кем совместно гон не проводил. Боюсь за тебя. Вдруг сделаю что-нибудь не так, — делится с ним Хёнджин и вздыхает, пока Феликс ласково улыбается и подходит обратно, влезая с объятиями. — Глупый, я уверен, что всё будет замечательно. Даже если ты будешь груб, мне понравится, — Феликс хмыкает и целует его в щёку, пока Хёнджин от слова «груб» белеет. — И всё равно мне тревожно, — выносит вердикт после пары секунд молчания. — Если ты думаешь, что спровадишь меня, то я тебя огорчу. Я проведу гон с тобой так же, как и ты провёл со мной течку, — говорит непреклонно, а потом тихо добавляет. — Это же ты, я тебе доверяю. У Хёнджина идут мурашки по коже, и распадается на куски сердце. Он целует Феликса в макушку, надеясь, что успокоится со временем, и притягивает в крепкие объятия, окутывая своими феромонами.