Неудобный студент

***

      На столе перед Фаеноном царил хаос — листы конспектов, испещрённые торопливыми заметками, лежали в беспорядке, некоторые страницы были перегнуты в углах, будто их листали с особой яростью. Поля усеяны каракулями, пометками, зачёркиваниями, словно он пытался вырвать ответ из самого пергамента. В нескольких местах чернила расплылись причудливыми кляксами — может, от дождя, пролившегося на бумаги по пути домой, а может, от чего-то другого.. Чего-то, что оставило след не только на страницах.       Он сжал ручку так сильно, что корпус не выдержал — тонкий треск раздался в тишине, и в ладони остались острые щепки.       Сосредоточься.       Но мысли не слушались. Они прилипали к сознанию, как горячая смола — вязкие, тягучие, обжигающие. Чем сильнее он пытался от них оторваться, тем глубже они въедались.       И тогда пришла она — фантомная боль.       Она ударила внезапно, как удар тупым лезвием под рёбра, где-то в глубине, где не должно было ничего болеть. Но боль была навязчивой, ноющей, словно в теле зияла пустота, а нервы всё ещё посылали сигналы о чём-то утраченном. Как если бы кто-то вырвал кусок плоти, а тело, не в силах смириться, продолжало искать недостающую часть.       Фаенон провёл ладонью по груди, пальцы впились в ткань рубахи, будто пытаясь нащупать рану, зашитую наспех. Но под тканью была лишь гладкая кожа — целая, невредимая.       Пусто.       Так почему же было так больно?       Будто кто-то вырезал из него не просто человека, а целый ритуал — ожидание после лекций у третьей колонны, где всегда слышалось раздражённое: "Опять под ногами путаешься?". Где кто-то наливал и себе, и ему кофе, даже не спрашивая, с сахаром он или без — просто потому, что знал.       Теперь.. Теперь перед ним был только стол. Беспорядочные конспекты. Глухая тишина.       И отсутствие того, кто больше..       .. Не придёт.

***

      Воспоминания. Они врывались без спроса.       

***

      Тишину читального зала нарушал только шелест страниц да отдалённые шаги по мраморному полу. Но вдруг — взрыв смеха. Громкий, искренний, совершенно неуместный. Анаксагор медленно поднял взгляд от теургического трактата VII века, который перечитывал в третий раз, и устало закатил глаза. Его пальцы замерли на пожелтевшем пергаменте.       — Ты невыносим, — произнёс он, тяжело вздыхая, будто выдыхая вместе с воздухом всю свою испарившуюся терпеливость. Фаенон, сидевший напротив, даже не попытался сдержать улыбку. Глаза его сияли, как будто он только что обнаружил в сухом философском тексте не просто шутку, а нечто гениально абсурдное.       — Зато Вы терпите! — ответил он, и в его голосе звенела та самая беспечность, которая заставляла Анаксагора то хвататься за виски, то.. Скрывать глупую улыбку.       — Пока что, — сухо парировал преподаватель, закрывая книгу с таким видом, будто смирился с тем, что сегодня науке не бывать. Трактат лёг на дубовую столешницу с тихим стуком. — Не расскажешь, что же тебя так рассмешило? — он наклонился вперёд, сложив пальцы в замок. — Не думаю, что книга про древнегреческих философов является сборником похабных анекдотов.       Но в его глазах, за привычной строгостью, теплилась та самая искорка — та, что заставляла Фаенона верить, что это «пока что» продлится ещё очень, очень долго.

***

      Тишина. Только треск пергамента, да лёгкий скрип руски нарушали безмолвие. Они сидели на холодном полу, плечом к плечу, окружённые разбросанными листами какого-то невообразимо запутанного трактата. Фаенон предлагал просто освободить стол — было бы удобнее, практичнее, разумнее. Но профессор лишь фыркнул и настоял на своём.       "Всё лежит на своих местах. Убирать не буду."       И вот они здесь. В полумраке, при тусклом свете лампы, которая отбрасывала дрожащие тени на стены.       — Ты всё делаешь не так, — пробормотал Анаксагор, но его пальцы уже тянулись к пергаменту, чтобы исправить очередную пометку Фаенона. Это была неприятная привычка. Видит ошибку — не может не поправить. Даже если в сотый раз клянётся себе, что не станет помогать.       — Тогда научите, — Фаенон нарочито раздражённо поднял бровь. — Это же, в конце концов, Ваша работа.       — Безнадёжно, — Анаксагор провёл пальцем по строчкам, стирая излишне размашистый завиток чернил. — Всё равно будешь ошибаться. В каждой второй формуле. В каждом реактиве.       Фаенон не видел его лица — слишком увлёкся тем, как ловко двигаются эти длинные, изящные пальцы, исправляя его каракули. Но по голосу профессора можно было понять одно: он не так уж и раздражён, как пытается казаться.       И он продолжал учить. Даже зная, что это, возможно, безнадёжно. А Фаенон? Фаенон решил доказать обратное.

***

      Тени от свечей дрожали на стенах, отбрасывая причудливые узоры на разбросанные по столу пергаменты. Анаксагор склонился над конспектами Фаенона, его профиль резко очерчён в колеблющемся свете. Бровь — тонкая, точно выведенная тушью — презрительно взметнулась вверх.       — Ты называешь это анализом? — его голос прозвучал резко, словно удар хлыста по воздуху. — Это даже на девятиклассника не тянет, не говоря уже о первокурснике института.       Каждое слово било точно в цель, но.. Но потом. Потом его пальцы — обычно такие собранные, холодные в своей точности — вдруг оживали. Он брал ручку, и чернила ложились на бумагу стремительными штрихами: подчёркивал, зачёркивал, вписывал новые строки на полях. Его движения, всегда такие сдержанные, теперь были почти яростными в своём стремлении исправить, направить, научить.       Фаенон наблюдал за этим — и улыбался. Широко, ярко, вопреки всем упрёкам.       Потому что Анаксагор злился. Но злился на него — на его ошибки, на его небрежность, на его неспособность сразу понять то, что казалось профессору очевидным.       А не на призраков. Не на голоса. Не на тени, которые, как Фаенон подозревал, уже давно шептались за спиной у Анаксагора, когда тот оставался один.       Здесь, сейчас, в этом кабинете, профессор был здесь — полностью, без остатка. И его гнев, его раздражение, его исправления — всё это было настоящим.       И Фаенон цеплялся за это. Как за якорь.

***

      Фаенон чувствовал его присутствие с мучительной отчетливостью. Даже сейчас. Особенно сейчас.       Будто Анаксагор сидел прямо здесь, в своем привычном кресле, перелистывая страницы с той особой, едва заметной гримасой недовольства, которая появлялась у него, когда он сталкивался с особенно небрежными конспектами. Его длинные пальцы перебирали листы, останавливаясь на самых неаккуратных местах.       "Ты снова пишешь как курица лапой, Фаенон."       Голос звучал настолько ясно, с такой характерной интонацией - этой смесью раздражения и привычной усталости, - что Фаенон невольно обернулся, уже готовый что-то ответить, уже начавший формировать на губах свою обычную дерзкую ухмылку..       .. И увидел лишь пустой стул.       Пыль медленно кружилась в луче закатного света, падавшего из высокого окна.       Тишина. Гулкая, давящая. Только монотонное тиканье старых часов на стене, отсчитывающее секунды, которых уже не вернуть.       Фаенон сжал веки так сильно, что перед глазами вспыхнули разноцветные пятна. Его зубы стиснулись до боли, челюсть напряглась, будто пытаясь сдержать что-то, что рвалось наружу.       "Его нет. Его нет. Его нет."       Он повторял это про себя, как мантру, как заклинание, которое должно было наконец сработать. Но память, коварная и непокорная, отказывалась подчиняться. Она настойчиво возвращала тепло того голоса, точность тех жестов, выражение тех глаз - усталых, но таких живых.       И хуже всего было то, что даже сейчас, даже зная правду, Фаенон ловил себя на мысли..       .. Что готов был отдать все, чтобы эта иллюзия оказалась реальностью.

***

      С резким движением, в котором было больше отчаяния, чем злости, Фаенон швырнул конспекты на пол. Листы разлетелись веером, некоторые скользнули по полированному дереву, другие мягко опустились на ковер, будто сдаваясь под тяжестью его тоски.       Бесполезно.       Он провел ладонью по лицу, чувствуя, как пальцы дрожат от напряжения. Буквы на страницах расплывались в глазах, превращаясь в бессмысленные черные черточки. Он не мог читать. Не мог заставить себя сосредоточиться ни на одной строчке, ни на одной мысли.       Но хуже всего было то, что он не мог дышать.       Каждый вдох давался с трудом, будто в груди застрял осколок стекла — острое, колющее чувство, которое не унималось, не притуплялось, сколько бы времени ни прошло.       Фаенон зажмурился, пытаясь сбежать от реальности, но даже в темноте за веками его ждало то же самое.       Тот взгляд. Пустой. Безразличный. Совершенно чужой.       Как будто между ними не было всех этих месяцев, всех этих бессонных ночей за книгами, всех этих споров и редких, таких драгоценных моментов, когда Анаксагор смотрел на него по-настоящему.       — Почему?       Голос сорвался с губ хрипло, почти шёпотом. Вопрос повис в тишине комнаты, ударился о стены и упал к его ногам безответным эхом.       Ответа не было.       Голова раскалывалась, но мысли не унимались.       Они накатывали волнами, живыми и нестерпимо острыми, как осколки разбитого стекла:       Как он ворчал, когда находил Фаенона спящим над раскрытыми фолиантами, засыпанным пергаментами. "Если уж решил умереть от переутомления, делай это в своей комнате", — бормотал он, но почему-то всегда набрасывал на его плечи что-то тёплое, прежде чем уйти..       Как в тот особенно холодный вечер он отдал свой плащ, а Фаенон совершенно забыл о нём на следующий день. Позже Анакса лишь отмахнулся, решив, что студенту нужнее, раз он не беспокоится о своём здоровье.       Теперь этот плащ лежал на дне шкафа — тщательно сложенный, но неубранный, будто в ожидании, что хозяин вот-вот вернётся и потребует его назад. Но хозяин не вернётся.       Фаенон больше не носил его. Не мог.       Потому что ткань всё ещё хранила тот запах. Запах профессора Анаксагора. Фаенон давно осознал, что их профессор не тот, за кого себя выдаёт. Его вторичный пол. Сколько бы он не пытался казаться альфой, его запах, его мелкая реакция, его действия — частично выдавали, дав Фаенону сложить полную картину. Вот только что теперь делать с этой информацией?       Но и выбросить не мог этот плащ.       Потому что это было бы предательством. Последним, окончательным признанием того, что всё кончено.       А он.. Он ещё не был готов. Не сейчас. Может быть — никогда.

***

      Прозвучали глухие удары в дверь.       Тупые, настойчивые. Они врезались в тишину комнаты, как нож в мягкую ткань. Фаенон даже не пошевелился.       — Фаи, открывай, — голос Кастории. Он узнал бы его из тысячи — этот особый тембр, обычно такой уверенный, теперь звучал натянуто, будто сквозь зубы. Она сомневалась. Пыталась держаться, но тревога пробивалась сквозь напускную твердость.       Он не двинулся с места.       Дверь с скрипом распахнулась — видимо, Мидей, вечно нетерпеливый, не стал дожидаться приглашения. Фаенон и забыл, что не закрыл дверь на ключ после того, как доставщик принёс ему еду.       — Ты выглядишь.. Плоховато, — бросила Кастория, застыв на пороге. Её взгляд скользнул по его осунувшемуся лицу, по растрепанным волосам, по рубашке, помятой, будто он в ней спал несколько дней.       — Оставьте меня.       — Нет.       Мидей шагнул вперед, скрестив руки на груди. Его массивная фигура заслонила свет из коридора.       — Прекрати сопли разводить. Он сделал свой выбор.       — Какой выбор?! — голос Фаенона сорвался, хриплый от бессонницы, преследующей уже сколько дней. — Он просто.. Сдался.       — И что ты будешь делать? Тащить его за собой силой?       Фаенон стиснул зубы до боли. В висках застучало.       Да.       Если надо.       Да.       Даже если это бессмысленно. Даже если Анаксагор уже не тот человек, каким был. Даже если придется волочить за собой пустую оболочку, теряющую по крупицам сознание, память, себя. Даже если в конце пути его будет ждать лишь бледная тень того, кого он знал.       Он не отпустит. Не сможет. Потому что.. Потому что иначе — значит признать, что тот взгляд, тот последний, пустой, безразличный — это и есть правда.       А он не готов.       Ещё нет..       Кастория тяжело вздохнула, проводя рукой по лицу – этот жест выдавал её усталость, ту самую, что копилась неделями бесплодных попыток достучаться.       — Он не хочет твоей помощи.       — А когда он вообще чего-то хотел?! — голос Фаенона прозвучал резко, срываясь на хрип. В воздухе повисла тяжёлая, густая тишина, будто даже стены затаили дыхание.       Мидей нахмурился, его обычно невозмутимое лицо исказилось едва уловимой гримасой отвращения — не к Фаенону, нет, а к тому, во что это превращается.       — Ты слышишь себя? Это уже не забота. Это..       — Что?       — Одержимость.       Фаенон застыл.       Потом медленно рассмеялся – этот смех был сухим, ломающимся, словно ржавые шестерёнки в давно сломавшемся механизме.       — Да. Возможно. Возможно ты прав, — он поднял глаза, и в них горело что-то опасное, почти яростное. — Но разве Анакса не был одержим всегда? Своими теориями. Своими демонами. Своим безумием.       И Фаенон.. Фаенон просто ответил ему взаимностью. Одержимость, к сожалению, не шутки.       Тишина снова сгустилась, но теперь в ней чувствовалось нечто необратимое.       Если Анаксагор решил сбежать в своё безумие..       ..То Фаенон пойдёт за ним.       Даже если тому это не нужно. Даже если это уничтожит их обоих. Потому что некоторые вещи нельзя отпускать.

***

      За окном снова пошёл дождь.       Фаенон не поднял головы.       Где-то в городе, в холодном кабинете, заваленном пыльными фолиантами, сидел человек, который когда-то чувствовал.       И Фаенон найдёт его. Частичку, за которую ещё возможно ухватиться. Которую можно вернуть.       Даже если придётся сжечь всё на своём пути.