Your Scars Sound Like Mine

Февраль в Вильнюсе был серым и вязким, как недопитый утренний кофе, который кто-то оставил на подоконнике и забыл. Дни тянулись одинаково холодно, будто время застряло где-то между пустыми улицами и невнятным шумом города за окном. Лукас всё чаще просыпался среди ночи, не понимая, зачем. Он мог сидеть на полу в своей гостиной, прислонившись спиной к стене, и просто слушать, как старые батареи булькают в темноте. Там, где раньше стоял её смех, теперь было только это бульканье и глухой стук сердца, которое не умело замолкать. В студии он проводил больше времени, чем дома. Здесь хотя бы можно было обмануть себя — что он работает, а не прячется. Что, занимаясь музыкой, он продолжает жить, а не просто ждёт чего-то, чего, возможно, уже не будет. Песня Tavo akys стала его якорем. Он гонял её бесконечно — то в наушниках, то в колонках, иногда вполголоса напевая слова в тёмном коридоре. Он боялся, что забудет, как звучит её сердце, и каждый раз, начиная петь, искал его в собственной груди. Однажды утром, когда за окном ещё не рассвело, в студию заглянул продюсер. Он выглядел так, будто уже принял важное решение, и теперь только искал, кому его озвучить. — Я думаю, — начал он без приветствия, — мы должны подать Tavo akys на Евровидение. Лукас не сразу понял, что услышал. Он замер, держа в руках кружку, из которой давно остыл чай. — Что? — спросил он, хотя прекрасно расслышал. — Это сильная песня, Лукас. Она не просто звучит — она задевает. Это то, что нужно, чтобы выстрелить. Лукас сжал губы, чувствуя, как внутри поднимается что-то тяжёлое и упрямое. — Она не для этого. — Именно поэтому её услышат, — тихо ответил продюсер, и в его голосе не было давления — только уверенность. Слова застряли у Лукаса в горле. Он хотел сказать «нет», но не смог. Если есть хоть один шанс, что Лея услышит эту песню — пусть она выйдет туда, где её невозможно будет не заметить. Вечером они собрались в репетиционной. Аланас пришёл первым, таща за собой чехол с гитарой и пакет с кофе на всех. Эмилия, как всегда, была тише всех — устроилась в углу, перебирая струны баса, будто разминая пальцы перед чем-то важным. Йокубас, наоборот, шумел, шутил, но даже в его словах чувствовалось, что новость о Евровидении зацепила каждого. — Ну что, — начал продюсер, глядя на них по очереди, — у нас есть реальный шанс. — У нас? — переспросил Аланас, усмехнувшись. — Или у Лукаса? Лукас бросил на него короткий взгляд. Шутка была вроде бы безобидной, но всё равно задела. — У нас, — сухо ответил он, — потому что мы все стоим на сцене. Первые аккорды Tavo akys разлились по комнате, и Лукас почувствовал, как будто что-то внутри него медленно оживает и тут же снова режет изнутри. Он пел почти без сил, но так, что каждое слово будто оставляло царапины на горле. Ему казалось, что стены репетиционной сжимаются, а звук отражается обратно, бьёт по нему, забивает дыхание. Аланас играл с каким-то новым напором, Йокубас отбивал ритм чуть громче, чем нужно, Эмилия закрывала глаза, будто ловила волну. Но Лукас видел их как сквозь стекло. Он был здесь, но его половина всё ещё блуждала где-то в пустой квартире Леи, сидела на полу и ждала, что дверь снова откроется. — Вот так и будем играть, — сказал продюсер, когда они закончили. — Если так выступите на отборе, у нас нет шансов проиграть. Лукас кивнул, но в голове у него звучала только одна мысль: А если она увидит? Узнает? И сразу за ней — А если не увидит? Февраль тянулся бесконечно. Снег, дождь, хлюпающий под ногами серый лёд, тёмные улицы, в которых отражались тусклые фонари. Казалось, город погрузился в вечный сумрак. Лукас вставал утром и чувствовал, что день будет таким же, как вчера, и как позавчера. Только репетиции. Только музыка. Только попытка не сойти с ума, думая о ней. Студия встречала их сухим теплом и запахом кабелей, кофе и пыли, въевшейся в ткань звукопоглощающих панелей. Аланас подстраивал гитару, щёлкая струнами; Йокубас отстукивал ритм по ободку барабана; Эмилия сосредоточенно перебирала струны, прислушиваясь к каждой ноте. Продюсер уже несколько дней подряд напоминал: — Нам нужно, чтобы Tavo akys на отборе прозвучала так, чтобы у всех по спине пошёл холод. Не просто сыграть. Прожить. И они играли. Снова и снова. По три-четыре часа, без пауз, пока горло не начинало саднить, а пальцы не немели от струн. Лукас чувствовал, как каждое слово этой песни режет изнутри — особенно куплеты, в которых он слышал её дыхание, видел её тень. Иногда он ловил себя на том, что во время проигрышей переставал видеть сцену и группу. Перед глазами стояла Лея — в своей серой кофте, с распущенными волосами, сидящая на подоконнике и молча смотрящая в окно. И тогда он сбивался, едва не теряя темп. — Ещё раз, — говорил продюсер. — Лукас, не гаси эмоцию, но держи голос. На отборе нельзя сорваться. Он кивал, хотя внутри всё срывалось уже давно. Каждый повтор этой песни был для него криком, который никто, кроме него, не слышал по-настоящему. И всё же он играл. Потому что в глубине души верил: если Лея услышит Tavo akys, она поймёт, что он всё ещё ждёт. Они репетировали третий час подряд. Студийные стены давили, словно сжимали их всех в тесный, раскалённый короб, где воздух густел от звука и усталости. Ударные Йокубаса били в грудь, гитара Аланаса резала уши, бас Эмилии гудел, как напряжённая жилка в висках. Но громче всего для Лукаса звучал его собственный голос — и каждое слово резало по горлу, словно бритвой. Akys tavo…tavo akys… Он почти кричал эти строки, хотя песня требовала мягкости. Голос дрожал, потому что в этот момент он видел её глаза — не воображал, не вспоминал, а по-настоящему видел. И от этого внутри всё ломалось. — Стоп! — сорвался он сам на себя, бросая микрофон на стойку. — Это хрень! Аланас молча посмотрел на него, Эмилия отвела взгляд, Йокубас привычно ударил палочкой по ободу, будто давая время остыть. Но Лукас не мог остыть. В нём что-то кипело, требовало выхода. Он прошёлся по студии, будто загнанный зверь, вцепился руками в волосы. Где ты сейчас? Почему не здесь? Почему я, чёрт возьми, пою в пустоту? Он вернулся к микрофону и сказал глухо: — Ещё раз. До конца. Без остановок. И они начали сначала. Он выжал из себя всё — голос рвался, вены на шее вздувались, глаза жгло. Когда прозвучал последний аккорд, он стоял, тяжело дыша, с дрожащими пальцами. Продюсер тихо сказал: — Вот так. Именно так. На отборе так же. Лукас лишь кивнул, хотя в груди было ощущение, будто он только что выжил из себя всё, что осталось. Если ты где-то услышишь это, Лея…прошу, вернись. Зал гудел, как раскалённый улей. В воздухе висел запах проводов, лака для волос и пота — всё смешивалось в один удушающий коктейль. За кулисами было тесно, кто-то пробегал мимо с гитарным чехлом, кто-то громко шутил, отвлекаясь от накатывающего страха. Но Лукас стоял в стороне, прислонившись плечом к стене, и почти не видел этого хаоса. В ушах стучала кровь. Он ощущал, как от каждого удара сердце отзывается дрожью в пальцах. Не хотелось разговаривать, не хотелось ни на кого смотреть. Казалось, стоит сказать хоть слово — и всё рассыплется. Аланас подошёл, хлопнул его по спине: — Всё будет нормально. — Голос был тихий, но уверенный. Лукас кивнул, хотя внутри было всё, кроме уверенности. Нормально? А если она всё-таки не услышит? А если эта песня так и останется никому не нужным криком в пустоту? Они вышли на сцену. Яркий свет прожекторов ударил в глаза, и мир стал белым, слепящим, без границ. Публика шумела, камеры щёлкали, но всё это — как сквозь воду. Он машинально проверил микрофон, и в этот миг поймал себя на том, что ищет в зале знакомый силуэт. Сердце кольнуло. Первый аккорд разрезал воздух. Он вдохнул и начал петь. Слова выходили из него не как текст, а как что-то, что застряло внутри слишком надолго. Голос дрожал, но не от страха — от того, что каждое слово резало по живому. Он видел перед собой не зрителей, не жюри, а комнату, где она когда-то сидела, поджав ноги, и слушала, молча кивая. В припеве он закрыл глаза. Внутри всё рвалось наружу: обида, злость, тоска, желание вытащить её обратно в свою жизнь. Он вытягивал ноты, словно пытался перекричать километры между ними. Финал песни наступил неожиданно — как падение. Зал взорвался аплодисментами. А он просто стоял, сжимая в руках микрофон, пока ладони не занемели. Он огляделся в последний раз — лица, вспышки, аплодисменты, но ни одного взгляда, который он искал. Ты, наверное, даже не знаешь, что я здесь. Не знаешь, что я всё ещё пою только для тебя. Зал гудел так, что вибрация уходила куда-то в кости. На сцене — яркий свет, ведущие с ослепительными улыбками, камеры, которые ловили каждый вздох. Финальные секунды перед объявлением казались вечностью. Лукас стоял чуть сзади остальных, сжав микрофон так, что побелели пальцы. — И победителем национального отбора становится… — ведущий сделал нарочитую паузу, а в зале повисла такая тишина, что можно было услышать, как у кого-то в первом ряду щёлкнула ручка. — Katarsis! Всё взорвалось. Аплодисменты, крики, хлопки в ладони, шум. Аланас подскочил к нему, дернул за плечо, смеясь, Эмилия прижала его к себе в коротком объятии, Йокубас орал что-то невнятное. Лукас попытался улыбнуться. Не получилось. На лице застыло странное выражение — как у человека, который не верит, что это происходит на самом деле. Они сделали это. Теперь у песни будет сцена, будет публика, будет Европа. И всё, что он в неё вложил — боль, отчаяние, каждое слово, которое хотел, но не мог сказать Лее, — всё это теперь уйдёт в мир. Ты услышишь. Ты не сможешь не услышать. Ему показалось, что он почти видит, как она сидит где-то перед экраном — может, даже случайно переключив канал — и замирает, узнавая его голос. Команда радовалась, смеялась, кто-то из съёмочной группы подошёл за комментариями, но он отвечал рассеянно, словно находясь в другой реальности. Внутри поднималось что-то горячее, похожее на надежду, но тут же пронзала мысль: а вдруг она выключит, не дослушав? Лукас глубоко вдохнул. Нет. Теперь отступать нельзя. За кулисами было душно, воздух дрожал от смеха, криков, поздравлений. Аланас, сияя, что-то спорил с ведущим, Эмилия обнимала Йокубаса, бутылка шампанского уже брызнула в потолок, оставив липкие капли на полу. Лукас стоял чуть в стороне, пытаясь перевести дыхание. Сердце всё ещё колотилось в ритме песни. Он машинально положил микрофон на ящик и провёл ладонью по лицу — кожа была горячей, глаза щипало от прожекторов. Мы сделали это…Лея, ты бы гордилась… Кто-то тронул его за плечо — фотограф, требующий его в кадр. Лукас едва успел кивнуть и пошёл за ним, отступив в шумную толпу. В этот момент на деревянном ящике, рядом с брошенным микрофоном, коротко завибрировал телефон. Экран вспыхнул в полутьме: неизвестный номер. Вибрация длилась всего пару секунд, потом всё стихло. Никто этого не заметил. Лукас в этот момент уже стоял в кругу, обнимая Аланаса и Эмилию для снимка, и даже не подозревал, что в нескольких метрах от него свет погасшего экрана только что унёс с собой что-то важное. Когда он вернётся за телефоном позже, там будет пусто — ни одного пропущенного вызова. И он никогда не узнает, кто звонил.