Your Scars Sound Like Mine

Закулисье гудело, словно улей. Люди в ярких костюмах бегали туда-сюда, костюмеры подшивали последние детали, ассистенты с гарнитурами отдавали команды. Кто-то смеялся, кто-то нервно шептался, кто-то пытался распеть голос в узком коридоре. За тонкой стенкой слышался гул зала — тысячи зрителей уже собирались на свои места, ждали начала шоу. Katarsis сидели в своей гримёрке. На длинном столе лежали бутылки с водой, бумажные стаканчики с кофе, раскиданные тюбики помады и кисти. Воздух был тяжёлым, пахнуло лаком для волос и потом, но никто не обращал внимания — всё вокруг сливалось в единое нервное ожидание. Аланас, как обычно, пытался отвлечь их всех: — Ну, если мы провалимся, всегда можем петь в электричках, — сказал он, натягивая на себя чёрную рубашку. — Там хоть публика честнее. Эмилия фыркнула, но улыбнулась. — Замолчи, — буркнул Йокубас, барабаня пальцами по колену, будто репетировал партию. Лукас молчал. Он сидел ближе всех к зеркалу, где яркие лампочки высвечивали каждую черту его лица. В отражении он выглядел собранным, почти спокойным, но внутри всё было наоборот: сердце колотилось слишком быстро, руки чуть подрагивали. Он пытался дышать ровно, но каждый вдох отдавался комом в горле. Полуфинал. Слово стучало в голове, будто молоток. От этого зависело всё. Их музыка, их шансы, их мечта. Но Лукас думал не об этом. Где ты, Лея? Он чувствовал её отсутствие сильнее, чем свет софитов. Иногда ему даже казалось, что он увидит её за кулисами: худую фигуру с камерой в руках, серьёзное лицо, чуть прищуренные глаза. Она могла бы быть здесь, и тогда всё имело бы смысл. Но её не было. Только пустота рядом, которая вгрызалась в него всё глубже. — Лукас, — позвала визажистка, — твоё лицо в порядке, только чёлку поправлю. Он кивнул, позволил ей возиться с волосами. Думал о том, что, может быть, Лея сейчас где-то смотрит трансляцию. Или нет. Может, она вообще выключила телевизор и забыла о них. Эта мысль была хуже всего — забыть. В дверь заглянул координатор шоу: — Katarsis, готовьтесь. Вы выступаете через три номера. Аланас резко встал, встряхнул плечами: — Ну всё, ребята. Пошли покажем, что Литва — это не только балтия, но и огонь. Эмилия тихо усмехнулась. Йокубас пробормотал что-то вроде «поехали». А Лукас просто поднялся и пошёл за ними. Ноги были тяжёлые, как свинец. В голове звенела пустота. Коридор к сцене был длинным, залитым белым светом. Они шли цепочкой, и каждый шаг отдавался в висках. С другой стороны мимо них пробегали участники из других стран: кто-то обнимался, кто-то молился, кто-то вслух считал дыхание. Когда они вышли к кулисам, шум арены ударил в уши. Тысячи зрителей. Сотни флагов. Камеры, нацеленные в зал. И огромная сцена впереди — та, куда им предстояло выйти через несколько минут. — Katarsis, на стартовую, — скомандовал координатор. Лукас поднял глаза на зал. Свет бил в лицо, и всё вокруг было размытым. Только сердце гулко билось в груди, и снова звучало имя. Лея. Когда объявили название страны, зал взорвался криками. «Lithuania!» — гул прокатился по арене, поднял волну флагов с жёлтым, зелёным и красным. Камеры тут же поймали фанатов на первых рядах, разукрашенных в национальные цвета. Шум был такой сильный, что вибрировал пол под ногами. Лукас вышел первым. В руках холодел микрофон. На несколько секунд всё вокруг словно растворилось — огни, люди, камеры. Он видел только сцену впереди, залитую голубым светом, и пустоту, которая разрасталась у него внутри. «Лея, смотри. Пожалуйста, смотри.» Музыка ударила, резанула воздух. Первый аккорд гитары — Аланас. За ним вступили бас и барабаны, и Лукас почувствовал, как звук прошёл сквозь грудь, вбил его обратно в реальность. Он сделал шаг вперёд, поднял глаза в камеры и начал петь. Голос сразу пошёл надрывом — чуть хрипловатый, слишком резкий для студийной записи, но живой. Зал замер. На экранах за его спиной мерцали синие и чёрные фрагменты — словно разбитое зеркало, сквозь которое пробивается свет. Режиссёры шоу придумали концепт, но сам Лукас видел в этих осколках совсем другое: её лицо, её глаза. Он пел о пустоте, которая разрывает, о том, как невозможно вытащить человека из тьмы, если он сам уже уходит. Каждая строчка вырывалась из него так, будто он разрывал грудь на части. Эмилия, обычно спокойная, в этот раз играла с зажатой челюстью, будто сама держала слёзы. Йокубас бил по барабанам жёстче, чем на репетициях, каждый удар будто кричал: слышите нас? Аланас стоял ближе всех к Лукасy, иногда оборачиваясь на него, и взгляд его был серьёзным, без привычной лёгкости. Но всё внимание зала было приковано к одному человеку. К Лукасу. К его глазам, к голосу, к тому, как он вжимал микрофон в ладонь так, что белели пальцы. Камеры выхватывали крупные планы — и миллионы зрителей видели не певца, а человека, который по-настоящему ломается на сцене. Под конец песни в зале зажглись тысячи маленьких огней — зрители подняли телефоны, фонарики. Сцена утонула в этом свете, и Лукас вдруг почувствовал, что его голос тонет вместе с ним. Он закрыл глаза на последней ноте. Голос сорвался. Но это звучало честно. Зал взорвался аплодисментами. Крики, свист, флаги, овации. Кто-то вскочил с мест. В ушах гремело так, что невозможно было различить слова ведущих, объявляющих конец номера. Лукас медленно опустил микрофон. Смотрел в зал — но видел только пустоту. «Если ты смотрела…если ты хоть на секунду почувствовала — этого достаточно.» Они вышли со сцены, и свет сразу сменился на тусклый закулисный. Воздух был спертый, пахло проводкой и пылью. Аланас хлопнул Лукаса по плечу: — Ты порвал этот зал, брат. Слышал их? Мы сделали это. Лукас кивнул, но не улыбнулся. Внутри всё дрожало, но не от радости. Стадион гудел, как гигантский улей. Огромные прожекторы метались по залу, освещая то зрителей, то сцены, то участников, рассаженных за столиками. У каждого государства — свой флаг, своя крошечная зона в море людей и света. Katarsis сидели за столиком с литовским триколором. Перед ними стояли бутылки воды, в руках — маленькие флажки. Но никто из них ими не размахивал. Эмилия сжала край стола так крепко, что побелели пальцы. Йокубас пытался что-то говорить, но слова тонули в общем шуме. Аланас, как всегда, выглядел самым спокойным, хотя Лукас замечал, как у него подрагивает нога под столом. Лукас сидел ближе всех к камере. Он чувствовал её объектив — тяжелый, пристальный, прожигающий насквозь. Но внутри он был далеко не здесь. В голове всё крутилась одна мысль: «Если она смотрит…если она хотя бы сейчас смотрит…» Ведущие тянули паузы. В зале — напряжение, которое можно было резать ножом. Каждое названное имя стран встречали аплодисменты, крики, обнимания. — Следующая страна, которая прошла в Гранд-финал, — это…Литва! На экране вспыхнул литовский флаг. Стадион взорвался. Толпы зрителей с триколорами вскочили, размахивая флагами, кто-то закричал его имя. Камера тут же выхватила Katarsis. Эмилия прикрыла лицо руками — от слёз или от облегчения. Йокубас вскочил, обнял Аланаса, тот тут же развернулся к Лукасу и вцепился в него, крича что-то на ухо. Лукас поднялся медленно, будто сквозь воду. Он позволил им обнять себя, поднял флаг — так, как от него ждали. Улыбнулся в камеру. Но улыбка дрогнула, не дотягивая до глаз. В зале в это время тысячи голосов скандировали: «Литва! Литва!» А в голове у него звучало только одно: «Лея, слышишь ли ты это?…»

***

Ночь. Холодный ветер раздувал волосы, внизу шумело море, ударяясь о камни и сваи. Лея стояла на мосту, вцепившись в ржавые перила. На них остались следы соли и дождей, шершавые под ладонями, как чужие шрамы. Город позади спал, окна домов за её спиной мерцали единичными огнями. Здесь, на краю, она чувствовала только пустоту и сырой запах воды. Телефон лежал в кармане пальто — тяжёлый, но ненужный. Она давно выключила звук, чтобы не слышать, как он иногда оживал от редких уведомлений. Всё равно там не было никого, кто бы мог её удержать. Она подняла взгляд на тёмное небо. Слабый свет отдалённой луны, рассыпанное серебро звёзд. Мир жил, как будто без неё. Ветер приносил куски музыки — чьи-то колонки на набережной, чей-то смех. И вдруг — она увидела на экране рекламного щита знакомое лицо. Огромный экран над водой показывал трансляцию Евровидения. Огни, сцена, ведущие. Он там. Лея сжала перила сильнее. Её дыхание сбилось. Она не хотела смотреть — но взгляд всё равно возвращался к экрану. Камера выхватывала столик с литовским флагом. Она видела его. Видела, как он встал, как держал флаг, как пытался улыбнуться. Сердце сжалось до боли. Они прошли дальше. И в этой мысли было всё: гордость за него, и чувство, что она потеряна окончательно. Она закрыла глаза, будто от этого могла исчезнуть и сама картинка. Но вместо неё пришли воспоминания. Его голос. Его руки, удерживающие её за плечи в ту ночь, когда он нашёл её в ванной. Его слова — иногда резкие, иногда такие, что хотелось верить. Она выдохнула. Губы дрогнули, будто хотели что-то сказать — но в пустоту слов не было. Экран снова вспыхнул. Камера скользнула по сцене — свет, огонь, дым, тысячи зрителей. И среди этого — он. Лукас. Лея застыла, глядя на его лицо. Казалось, он чуть дрожит, но в этом было нечто, что она знала лучше всех: та же упрямая сила, с которой он всегда поднимался, даже после срывов. Она прикусила губу до боли, чтобы не разрыдаться. «Почему я ушла?» Ответ давно был в ней, но только сейчас она позволила себе признаться: — Потому что я бы его утопила, — прошептала она, и ветер унес её голос. Она знала: чем ближе была к нему, тем глубже сама уходила в тьму. Она могла делать вид, что держится, но внутри пустота разрасталась, и в этой пустоте не оставалось места ни для его музыки, ни для его надежд. Она видела, как он тянулся к ней, как искал в ней опору, а она не могла дать ничего. Только боль. Только себя, разваливающуюся по кускам. — Если бы я осталась, он бы погиб вместе со мной, — Лея сказала это шёпотом, будто признавалась в преступлении. На экране он пел. Голос надрывался, дрожал, но пробивался сквозь оркестр, сквозь световые всполохи. Его глаза блестели — и Лея знала: это слёзы. Каждое слово — о ней. Каждая нота — к ней. Её пальцы побелели на ржавом металле перил. «Он всё ещё поёт для меня.» Но чем больше она слышала его, тем яснее становилось: она сделала правильно. Её исчезновение спасло его. Он здесь, на сцене, в ярком свете, а она там, где всегда была — во тьме, в холоде, в чужой тишине. Слёзы текли по лицу, она не вытирала их. — Я ушла, чтобы он жил, — сказала она. — Даже если без меня. Лея сидела на холодном бетонном парапете, под ногами шумело море. Сюда она приходила часто — в такие места, где люди редко задерживались. Там, где можно было раствориться и не существовать. Когда-то ей казалось, что она не сможет дышать без Лукаса. Что он — её единственный воздух. Но время после её ухода доказало обратное: она может дышать, только это дыхание похоже на привычку, а не на жизнь. Она изменилась. Не в лучшую сторону, не в худшую — просто стала другой. Те дни, что прошли после того, как она оставила его, сделали её жестче. Она научилась не смотреть людям в глаза, чтобы они не задавали вопросов. Научилась улыбаться в магазинах кассирам, чтобы не казаться подозрительной. Научилась скрывать порезы под длинными рукавами даже в жару. Но вместе с этим она научилась и чему-то ещё: не ждать. Не надеяться. Не строить иллюзий. Теперь, слушая его песню, Лея понимала: когда-то она жила только им, но сейчас в ней появилась пустая, холодная сила — та, что держит её на плаву. Сила, которая приходит после того, как все чувства выжжены до тла. И всё же…когда она слышала его голос, она чувствовала, как эта холодная оболочка трескается. Он был единственным, кто умел пробить её тишину. Единственным, кто когда-то видел её настоящую. — Я стала призраком, — сказала она сама себе, глядя на дрожащие огни сцены вдали. — Но он всё ещё поёт для живой. И от этого становилось невыносимо: он продолжает видеть в ней то, чего больше нет. Она сжала ладонями лицо, вдыхая солёный ветер. Может быть, я и правда должна уйти окончательно…— подумала она, и эта мысль была пугающе спокойной. Лея сидела неподвижно, но внутри всё клокотало. Море шумело так, будто оно дразнило её — шептало: «Прыгни. Исчезни. Стань частью моей бездны». Она закрыла глаза, и на миг ей показалось, что если сейчас, прямо сейчас, развернуться и пойти обратно — то он там. Лукас. Ждёт её. Сидит в той же комнате, где она когда-то засыпала на его плече, где они молчали ночами, не нуждаясь в словах. Ей почти удалось поверить. Почти. Хочешь домой? — Домой? У меня никогда не было дома. Были стены…но не дом. А разве Лукас не дом? — Лукас… — дыхание дрогнуло. — Он единственный, рядом с кем я жила. Но я же всё разрушу. Я всегда разрушаю. Он тебя ждёт. Ты же знаешь. Ты же видела, как он ищет. — Я видела, — слёзы защипали глаза, но она упрямо отвернулась в темноту. — Он ищет то, чего уже нет. Я умерла задолго до него. Он ищет тень. Он написал о тебе песню. Он спел её на всю Европу. — Значит, кричит о моей боли всем, кроме меня…А я не могу слушать. Я не могу быть рядом, когда он зовёт. Я слишком сломана, чтобы откликнуться. Хочешь вернуться? — Хочу. Больше всего на свете хочу. Но если я вернусь, я снова начну рушить. А я не хочу тащить его в пропасть. Может, не поздно? — Поздно. Всегда было поздно. С самого детства. С того дня, как меня впервые сделали лишней в собственном доме. Вернёшься? — Нет… — голос сорвался, как треснувшая струна. — Даже если буду умирать от желания вернуться. Потому что рядом с ним я всё равно умру. А вдали — хотя бы он останется жив. Она крепко сжала руки на коленях. Эта мысль — теплая, обжигающая — поднималась внутри, как слабый луч света. И Лея почувствовала, как сердце делает рывок, как будто ей действительно есть ради чего бороться. Но тут же внутри неё поднялась другая волна. Тяжёлая, вязкая, как гудрон. Она заглушила этот свет и раздавила его, оставив лишь серую пустоту. — Нет, — сказала Лея. — Поздно. Она знала: даже если вернётся, всё равно всё разрушит. Она всегда разрушает. Себя, его, любое место, где задерживается слишком надолго. И потому легче было остаться призраком. Сторонним наблюдателем, чьи чувства давно должны были умереть.

***

Лукас сидел в своей гримёрке, но ему казалось, что стены сдвигаются ближе. Вокруг гул — техника, шаги, смех других делегаций, репетиции, объявления по громкой связи. Всё это казалось далёким, будто сквозь воду. Он смотрел в зеркало, но не видел там себя. Только чужое лицо с тёмными кругами под глазами, с дрожащими руками, в которых не держалась бутылка с водой. Он устал. Не от выступлений, не от напряжения конкурса — от ожидания. Каждый день, каждую минуту он ждал, что зазвонит телефон, что в толпе мелькнёт её силуэт, что дверь откроется и Лея войдёт. Но дни превращались в недели, недели — в месяцы, и её не было. Он прокручивал в голове их разговоры, ловил себя на том, что повторяет её фразы шёпотом, боясь забыть интонацию. Он хранил её в себе — как пепел, который жжёт даже после того, как огонь погас. Он не говорил ребятам, что всё это время искал её глазами в аэропортах, на вокзалах, в толпе после концертов. Не говорил, что каждую ночь его мучил один и тот же сон — он снова находит её, но всегда поздно. Всегда кровь, всегда холод. И теперь — этот финал. Песня, которую он писал для неё, теперь принадлежала Европе. Миллионы людей услышат её, будут аплодировать, плакать или просто слушать — но только один человек нужен ему. И он не знал, услышит ли она. Он опустил голову на сцепленные руки, и в этот момент голос будто прорезал тишину. Не чей-то внешний — его собственный, но как будто чужой, холодный, честный. Хочешь её увидеть? — Я хочу хотя бы знать, что она жива. Уже не мечтаю о большем. Даже если не рядом. Даже если никогда. Пусть дышит где-то — этого хватит. Ты веришь, что она вернётся? — Нет. Но я всё равно жду. Потому что если перестану ждать — мне больше незачем жить. Ты ведь знаешь, что она ушла сама? — Да. Ушла от меня, как от болезни. И, может, я правда был ею. Я душил её своей любовью, своими криками о том, что не отпущу. Она сбежала, потому что я держал слишком крепко. Она видела, что ты ищешь. — И что? Нашла ли она хоть раз меня? Нет. Я ищу в каждом лице, в каждой тени, а её нет. Она видела — и всё равно выбрала исчезнуть. Ты написал песню о ней. Ты вынес её на весь мир. Этого мало? — Мало. Потому что я писал не для людей. Я писал для неё одной. Я кричал ей, а не Европе. А если она не услышала — это значит, что песня мертва, как и я. Хочешь, чтобы она вернулась? — Хочу. Но не вернётся. Я всё равно представляю её — как она входит, садится, молчит, но рядом. Даже в своих мыслях я не смогу её коснуться. Только сидеть напротив. Как призрак. А если она не вернётся? Лукас поднял взгляд на своё отражение. В глазах была пустота — тёмная, как бездна, но где-то глубоко внутри всё ещё тлела слабая искра. — Тогда я спою для неё, даже если она никогда этого не услышит. Потому что больше мне нечего дать миру. Стук в дверь был настойчивым, но будто из другого мира. — Katarsis, через десять минут, готовьтесь, — сказал голос за дверью, и шаги удалились. Лукас не пошевелился. Он всё ещё смотрел на своё отражение, словно пытался найти в нём хотя бы тень человека, который сможет выдержать этот вечер. Но вместо этого видел лишь мальчишку с пустыми глазами, которому отняли самое дорогое. Он встал. Движения были механическими, словно тело жило отдельно от мыслей. Поправил ворот, провёл рукой по волосам. Всё это не имело смысла — ведь то, ради чего он хотел выглядеть живым, исчезло. В коридоре гул голосов, шум шагов, запах дешёвого кофе и лака для волос. Эмилия заметила его сразу: — Эй, ты в порядке? — тихо, почти шёпотом, чтобы не услышали другие. Он кивнул. Даже улыбнулся. Фальшивая, резкая улыбка — та, которую он научился надевать так же быстро, как сценический костюм. Аланас хлопнул его по плечу: — Держись, брат. Мы сделаем это. «Мы» — звучало громко, уверенно. Но Лукас слышал только гул крови в ушах. Они шли по коридору к выходу на арену. Люди мелькали вокруг: техники, волонтёры, другие артисты. Сотни лиц, но ни одно не было её. Он ловил себя на том, что каждый раз поворачивает голову, надеясь увидеть её случайно, в толпе, в проходе, у стены. Но пусто. Всюду пусто. У выхода на сцену их встретил координатор: — Литва, вы следующие. Готовы? И вот тогда Лукас впервые по-настоящему вдохнул. Воздух будто прорезал горло, больно, тяжело. Он посмотрел на ребят. Те кивнули. Все были собраны, все готовы. А он? Нет. Он был пуст. Но именно это и должно было прозвучать в песне. В последний момент, перед тем как выйти в ослепительный свет арены, он закрыл глаза и услышал внутри тот же голос, что мучил его в гримёрке: Зачем ты выходишь туда, если её нет? — Потому что, может быть, она смотрит. — шепнул он едва слышно. И сделал шаг. Он стоял под светом прожекторов, но казалось, будто вокруг — темнота. Только он и микрофон. Зал ревел, но звук уходил куда-то вдаль, не доходя до него. Всё, что существовало сейчас, — его голос и её отсутствие. Первые ноты он взял ровно, но в них сразу чувствовалась трещина. Голос не был чистым — в нём слышалась усталость и боль, будто он поёт не словами, а ранами. На экранах появилось его лицо, и зрители увидели то, что нельзя было сыграть: глаза покрасневшие, взгляд не в зал, а сквозь. Как будто он ищет кого-то одного. С каждым куплетом он проваливался глубже. Песня разрывала его изнутри, и это было видно: пальцы дрожали, плечи напряжены, губы дрожат на длинных нотах. Он словно держал себя в руках только потому, что иначе упал бы прямо на сцене. Камера приблизилась — его глаза блестели от влаги. Он моргнул, но слеза всё равно вырвалась и скатилась по щеке. И эта слеза совпала с моментом, когда голос впервые сорвался. В зале стало тише, люди слушали уже не песню — крик человека, потерявшего больше, чем может вынести. Во второй части песни он закрыл глаза, и это выглядело так, будто он уходит внутрь себя. Там, где она жила. Там, где её уже не было. Голос стал резким, надрывным, местами почти хриплым. Но именно в этом хрипе была сила — он не мог и не хотел быть идеальным, потому что идеальность не спасает, когда внутри пустота. Камера снова поймала его лицо. На губах — дрожь. На висках — вены, будто он тянет звук из самого сердца. Он не просто пел слова — он вытаскивал их из боли, где каждое слово рвало его самого. И когда наступил припев, он поднял глаза. На миг — будто увидел её. И в этот момент он улыбнулся. Тихо, горько, едва заметно. Как будто говорил ей: «Слышь меня. Я здесь. Я всё равно здесь». Эта улыбка сломала зал. Люди подняли руки, кто-то заплакал. Но он этого не видел. Для него в этот момент всё равно была только она.

***

Лея сидела на краю крыши, обняв колени. Ветер трепал волосы, внизу гудел город, а над ним сияли огни — такие яркие, будто чужие. В руках у неё был телефон. Она знала, что сегодня — финал. Знала, что именно сейчас, за тысячи километров от неё, Лукас выходит на сцену. И всё же включила трансляцию сама, не случайно наткнулась, не кто-то подсказал — а она, своими руками. На экране появились они. Katarsis. Те самые четверо, с которыми он всегда был живее, чем с кем-либо другим. И Лукас — в центре. Его голос ударил сразу, с первой ноты. Лея не дышала. Она знала эту песню слишком хорошо. Она знала каждое слово. И знала: она — её адресат. Она слушала и чувствовала, как сердце медленно ломается заново. Казалось, он пел прямо ей, сквозь этот холодный экран, сквозь километры и чужие лица в зале. Пел так, будто видел её сейчас, будто вытягивал наружу всё то, что она прятала и хоронила в себе. Она шепнула в пустоту: — Зачем ты это сделал…зачем для меня?… Когда выступление закончилось, камера перевела взгляд в зал — аплодисменты, крики, овации. Но Лея видела только его глаза, полные боли. А потом началось распределение баллов. Каждая страна, каждое объявление. Она знала, что у Литвы нет шансов на первое место, но всё равно ждала, будто это было важно лично ей. — Литва…шесть баллов. — Литва…десять баллов. И так, пока не назвали финальное место — шестнадцатое. Где-то посередине, незаметное, но существующее. Катarsis сидели за своим столом. Все радовались, обнимались, благодарили друг друга. Но Лея заметила то, чего никто не увидел: на их столе лежала камера. Её камера. Та самая, которую она оставила тогда. И Лукас заметил её. Его пальцы легли на камеру, как на что-то живое, как на часть, которая связывала его с ней. Он смотрел на неё не как на вещь, а как на продолжение Леи. И пока остальные хлопали друг друга по плечам, он достал из кармана снимок. Их снимок. Тот самый, с Паланги. Он держал его в руках, смотрел так, будто это был единственный способ прикоснуться к ней. У Леи перехватило дыхание. Она подняла руку к карману и достала точно такую же фотографию. Свою. Ту, что прятала все эти месяцы. На снимке — он. Его взгляд. Его улыбка. Её пальцы задрожали. Слёзы сами потекли по лицу. Между ними тысячи километров. Между ними экран. Между ними — море, дороги, чужие города. Но в этот миг они оба держали одну и ту же память в руках. Он — там, под светом прожекторов. Она — здесь, на крыше, в темноте. Оба смотрели в снимки, и оба знали: эта боль связывала их сильнее любой сцены, сильнее любых аплодисментов. — Вернёшься? — прошептал он где-то внутри себя, глядя на фотографию. — Могу ли я? — подумала она, и слёзы упали прямо на бумагу, расплыв её улыбку. И всё оборвалось. Он сидел в номере отеля, в темноте, даже не пытаясь включить свет. Комната казалась чужой, слишком пустой, слишком тесной. Стены будто сдвигались, и ему нечем было дышать. На коленях у него лежала фотография. Их фотография. Края бумаги уже помялись от того, как крепко он её держал, а на глянцевой поверхности остались влажные пятна — он сам не заметил, когда начал плакать. Он смотрел на неё — ту, прежнюю, живую, где её глаза ещё не были разбиты, где в её улыбке была хоть тень надежды. И чем дольше он вглядывался, тем больнее становилось. Он не верил, что может потерять её. Но ведь уже терял. Каждую минуту, каждый час. В это же время Лея сидела на крыше. Высотка, холод, ветер. Под ногами зияла пустота, и ей было странно спокойно. Она держала в руках снимок из Паланги. Тот, где он смотрит на неё. Смотрит так, будто она — центр его мира. И от этого становилось только невыносимей. Фотография дрожала в её пальцах. Слёзы падали прямо на бумагу, размывая очертания. Её плечи тряслись, дыхание сбивалось, но она не вытирала лицо. Она позволяла этой боли течь. Она знала: сегодня финал. Не только конкурса. Может быть, её тоже. Они были в разных местах, в разных мирах. Но в ту ночь их мысли будто прорезали расстояние и встретились где-то посередине. И начался разговор, которого на самом деле не было, но он звучал так ясно, будто они сидели друг напротив друга. — Я не могу больше, Лея, — его голос дрожал, внутри него было слишком много трещин. — Ты ускользаешь, а я ничего не могу сделать. Я будто держу песок, который всё равно сыпется сквозь пальцы. — Я уже не здесь, Лукас, — её шёпот был тихим, сломанным. — Я растворяюсь. Каждый день по кусочку. Скоро меня совсем не останется. — Тогда пусть и меня не будет. Без тебя я — пустая оболочка. Я живу только потому, что где-то есть ты. — А я не умею жить. Всё, что я могу — это ломать и себя, и тех, кто рядом. — Пусть. Ломай. Рви. Только не исчезай. — Я уже исчезла. Ты держишь мою тень. Фотография выскользнула из его пальцев, упала на пол. Он сжал лицо руками, вдавливая пальцы в глаза так сильно, будто хотел выжечь эту боль. Казалось, что каждая клетка его тела рвётся от бессилия. Она же посмотрела вниз. Город сверкал огнями, машины ползли по улицам, как муравьи. Там шла жизнь. Но это была жизнь без неё. И это было почти справедливо. — Я боюсь завтра, — сказал он. — Боюсь проснуться и понять, что тебя больше нет. — Я боюсь завтра, — откликнулась она. — Потому что завтра всё будет так же. Эта пустота, этот холод, эта бесконечная тьма. — Тогда держись за меня, — его голос сорвался. — Просто держись. Я не прошу счастья. Я прошу тебя. — Я устала держаться. Я больше не могу. Он встал, будто его что-то вытолкнуло изнутри, распахнул дверь на балкон и резко вдохнул холодный воздух. Сигарета задрожала в пальцах. Он поднял голову к небу и выдохнул дым, будто именно туда улетала его молитва. Она сидела, обхватив себя руками, чувствуя, как холод пробирается в кости. Слёзы текли непрерывно, она не замечала, как дрожат её губы. Может быть, в ту ночь она спустилась вниз и растворилась в толпе. А может быть — сделала шаг в пустоту, и её уже не стало. Он этого не знал. Но всё равно ждал. Всё равно верил. Даже если она не вернётся, он будет продолжать писать песни для неё. Каждая из них будет её отражением. Он будет жить ради неё. Ради её возвращения. А она сидела и думала о нём. Думала так сильно, что казалось — он рядом. И это было последним, что у неё оставалось. И только одна мысль соединила их навсегда. Его начало. Её конец. — Даже если ты никогда не вернёшься… — …я всё равно буду с тобой.