Your Scars Sound Like Mine

Весна пришла будто нарочно громко — расплескалась по улицам яркими витринами, шумом открытых терасс, запахом кофе и сигарет, перемешанных с тёплым воздухом. Вильнюс ожил, но для Лукаса это всё казалось фоном, нарисованным чужой рукой. Он ловил себя на мысли, что перестал замечать дни недели: время теперь делилось только на «до» и «после неё». Песня уже жила своей жизнью. Клип, который они сняли несколько недель назад, крутился на музыкальных каналах, загружался в телефоны подростков, попадал в подборки. Сообщения, комментарии, цифры — они росли, будто чужая статистика, к которой он не имел отношения. Но именно его голос звучал из колонок магазинов и машин, и именно его лицо теперь останавливали на улице. Katarsis становились известными. И чем дальше это заходило, тем сильнее у Лукаса внутри расползалось чувство, что его раздевают на глазах у всех. Зал был душный, освещение слепило глаза. Камеры стояли в ряд, направленные прямо на них, красные лампочки горели тревожно, как сигналы опасности. Лукас сидел рядом с Аланасом, Эмилией и Йокубасом, стараясь держать ровное выражение лица. Внутри же всё сжималось. — Сегодня у нас в гостях Katarsis, — ведущая улыбалась слишком широко, голос её звучал громко и фальшиво. — Парни, поздравляем вас с клипом! Уже сотни тысяч просмотров за несколько дней. Как ощущения? Аланас сразу подался вперёд, уверенно улыбнулся: — Это невероятно. Мы благодарны всем, кто слушает и поддерживает нас. Для нас это шаг в новую жизнь. Эмилия что-то добавила — о команде, о том, что музыка для них больше, чем просто звуки. Йокубас рассмеялся, разбавляя пафос лёгкой шуткой. Камера скользнула к Лукасу. — Лукас, — ведущая наклонила голову, глаза блеснули интересом. — А что для тебя значит эта песня? Уж очень личной она звучит. Он почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Ответы можно было придумать заранее, но именно этот вопрос застал врасплох. Горло пересохло. — Это… — он запнулся, провёл ладонью по колену. — Это про то, что человек может быть всем. И в то же время — потеряться. Ведущая чуть приподняла брови, улыбка стала тоньше: — Человек? Или девушка? Зал засмеялся. Аланас попытался поддержать шуткой, но слова тонули в шуме. Лукас наклонился ближе к микрофону, глаза его стали тяжёлыми: — Это о тех, кто оставляет след. Его голос прозвучал слишком низко, почти глухо. Камера поймала это. В студии повисла пауза. Ведущая быстро перевела тему — к успеху клипа, к фанатам, к планам на «Евровидение». Но Лукас уже не слушал. Ему казалось, что свет прожекторов давит прямо на плечи, что он сидит не на стуле, а на краю пропасти. — Ваш клип уже называют одним из самых эмоциональных за последние годы, — продолжала ведущая, словно не замечая, как Лукас отвернулся от камер и спрятал взгляд. — Там столько боли и искренности. Но зрителям интересно: кому адресована песня? — Публике, — первым ответил Аланас, легко, с привычной улыбкой. — Всем, кто когда-либо чувствовал, что его не слышат. — Но всё-таки, — ведущая чуть наклонилась вперёд, как хищник, уловивший запах крови. — Лукас, ты же автор текста. Там строки о взгляде, о руках, о пустоте, которая остаётся после человека. Скажи честно, это не выдумка. Это… личное? Микрофон почти прожигал перед ним воздух. Лукас почувствовал, как вспотели ладони. Он взглянул в сторону — Эмилия напряглась, Йокубас закусил губу, Аланас слегка покосился на него, как будто готов был вмешаться. Но никто не сказал ни слова. Всё внимание было сосредоточено на нём. — Любая песня… — медленно начал Лукас, но голос его дрогнул. — Это личное. Иначе она ничего не значит. — То есть, — ведущая улыбнулась, победно блеснув глазами, — у этой истории есть конкретный человек? Зал оживился, несколько камер щёлкнули одновременно. Лукас вдохнул резко, почти болезненно. Перед глазами вспыхнуло лицо Леи. Неизбежно, как рефлекс. Голос в голове прошептал: не говори, не смей. Он сжал руки так, что ногти впились в ладони. — Я не буду отвечать на этот вопрос, — наконец произнёс он, глухо и твёрдо. В студии наступила секунда тишины. Ведущая замерла, но быстро восстановила улыбку: — Что ж, у каждого артиста есть свои секреты. Она перешла к другой теме — о подготовке к конкурсу, о репетициях, о том, как они будут представлять страну. Остальные снова включились в разговор, подыгрывали. Лукас сидел рядом, как пустая оболочка. Он почти не слышал слов, только гул крови в ушах и тупую боль под рёбрами. Казалось, что свет прожекторов давил сильнее, чем стены больничной палаты, где он когда-то ждал новостей о Лее. И всё, что он хотел в тот момент — просто исчезнуть. Дверь гримёрки захлопнулась за ними, и на секунду наступила тишина. Ребята обменялись взглядами — напряжёнными, но молчаливыми. Только Лукас остался стоять у двери, тяжело дыша, будто добежал сюда бегом, хотя они просто прошли по коридору. — Ты справился, — тихо сказала Эмилия, снимая серьги и кладя их на стол. — На самом деле…всё было нормально. — Нормально? — Лукас резко поднял голову, и его голос прозвучал с надрывом. — Ты считаешь, это было нормально? Аланас прищурился, собираясь возразить, но промолчал. Йокубас только нахмурился и отвёл взгляд. Лукас прошёл к зеркалу, упёрся обеими руками в стол, уставился на своё отражение. Свет от ламп вокруг бил в глаза, и от этого лицо казалось чужим — слишком бледным, исхудавшим, с тенью под глазами. Он попробовал вдохнуть глубже, но воздух будто застрял в горле. — Они будут спрашивать ещё, — пробормотал он. — Ещё и ещё. Каждый раз. Пока я не скажу. Пока не признаюсь. Им плевать на музыку. Им нужна сенсация. — Эй, — Аланас сделал шаг ближе. — Нам нужно просто научиться обходить вопросы. Это…часть игры. — Игра? — Лукас резко обернулся. В его взгляде мелькнула боль, которую он даже не пытался скрыть. — Для тебя, может, это игра. Для меня — нет. Я не могу просто улыбаться и врать. Он ударил кулаком по столу. Зеркало дрогнуло, бутылка воды покатилась и упала на пол. Эмилия вздрогнула, но не произнесла ни слова. Лукас закрыл лицо руками. Плечи его мелко дрожали, дыхание стало рваным, как после долгого бега. Несколько секунд никто не двигался. — Лукас, — осторожно сказал Йокубас, — может, тебе стоит отдохнуть? — Отдохнуть? — он усмехнулся, но смех был пустым и злым. — Я и так отдыхаю. Каждый раз, когда выключаю телефон, когда ухожу от людей, когда закрываюсь. Это единственный отдых, который у меня есть. Он замолчал, опустился в кресло и уставился в пол. Тишина снова повисла в воздухе, густая и тяжёлая. Аланас хотел что-то сказать, но потом только покачал головой. Все понимали: этот разговор дальше вести бесполезно. Лукас сжал фотографию, которую всё это время держал в кармане, — снимок, сделанный в Паланге. Он даже не заметил, как достал его, но теперь бумага слегка дрожала в его руках. И именно с этой фотографией он остался сидеть, пока остальные один за другим выходили из гримёрки. Когда дверь за ребятами закрылась, Лукас остался в тишине. Только шум вентиляции и слабый треск ламп над зеркалом. Он сидел неподвижно, глядя в фотографию, будто надеялся, что если смотреть достаточно долго, Лея оживёт на бумаге и выйдет к нему из кадра. Он не знал, сколько прошло времени — минуты или час. Всё смешалось. Голова гудела. В груди будто застрял тяжёлый камень, и каждый вдох давался с усилием. Телефон завибрировал на столе. Сообщение от Эмилии: «Мы поехали. Ты как?» Потом ещё от Аланаса: «Не оставайся один. Встретимся у студии завтра». Лукас медленно выключил телефон, даже не отвечая. Он не хотел, чтобы кто-то пытался его спасать. Не хотел слов поддержки, не хотел мягких голосов. Ничего не хотел. Он поднялся, сунул фотографию обратно в карман и открыл дверь. Коридор был пуст. Только редкие сотрудники проходили мимо, не обращая на него внимания. Он вышел через служебный выход — туда, где было меньше людей. Но стоило переступить порог, как вспышки ударили в глаза. — Лукас! Лукас, пару слов! — кричали фотографы, наваливаясь друг на друга, чтобы приблизиться. — О чём ваша песня? Это про девушку? Кто она? — Почему вы всё скрываете? Лукас замер на секунду, словно загнанный зверь. Свет бил в лицо, камеры щёлкали одна за другой, голоса сливались в один сплошной шум. Он шагнул вперёд, но кто-то сунул микрофон прямо к его губам. — Скажите, вы любите её? Эти слова прозвучали громче остальных. Будто разорвали пространство вокруг. В груди что-то оборвалось. Лукас попытался вдохнуть, но воздух не вошёл. В глазах потемнело. Он резко оттолкнул микрофон и почти побежал прочь. Крики преследовали его: — Лукас! Ответьте! — Кто она?! — Что значит эта песня?! Он вырвался из толпы, задыхаясь. Сердце колотилось так сильно, что казалось — вот-вот разорвёт грудь. Он свернул за угол, прижался к холодной стене здания и скользнул вниз, садясь прямо на тротуар. Фотографы не догнали его —, по крайней мере, не сразу. Он сидел, сжимая голову руками, и чувствовал, как мир вокруг становится чужим, гулким, непереносимым. Фотография в кармане давила сильнее, чем любые вспышки камер. И он впервые позволил себе — тихо, почти беззвучно — выдохнуть её имя. — Лея… Он сидел на холодном асфальте и не чувствовал, как озябли руки. Пальцы дрожали не от ветра — от того, что внутри него разрасталось что-то тёмное, беспощадное. Всё, что он пытался заглушить работой, студией, клипами, интервью, — вырвалось наружу в одну секунду. Шёпот её имени не принёс облегчения. Наоборот, стало хуже. Будто он только подтвердил самому себе то, что давно боялся признать: без неё всё не имеет никакого смысла. Город вокруг жил своей жизнью. Проходили люди, кто-то смеялся, где-то рядом шумела машина. Для них он был просто певцом, чьё лицо висит на афишах. Для кого-то — кумиром. Для других — поводом для сплетен. А для него самого — пустой оболочкой. Лукас поднял взгляд к небу. Оно было чёрное, как смятая плёнка, с редкими звёздами. Он вспомнил, как они лежали в Паланге на мокром песке, и Лея снимала это на камеру, смеясь, когда волна обдала их водой. Он не любил холод, но в тот момент готов был замёрзнуть, лишь бы слышать её смех. Фотография жгла карман. Он достал её снова, посмотрел — и едва не разорвал. Внутри всё кричало: зачем ты ушла, почему ты оставила меня, как я должен жить с этим? Но он только сжал фото так сильно, что ногти впились в бумагу, и прижал её к груди. Телефон снова завибрировал. На этот раз звонок — номер Аланаса. Лукас зажмурился и отключил его. Ему хотелось исчезнуть. Просто раствориться в темноте, как растворилась она. Он встал, пошатнулся и медленно пошёл вперёд, не разбирая дороги. Плевать, куда. Ноги сами вели его сквозь ночной город, мимо ярких витрин, мимо голосов, мимо света. Всё вокруг казалось размытым, ненастоящим. Он думал только об одном: вдруг где-то сейчас, в этой же самой тьме, идёт и она. И если идти дальше, не останавливаться, можно случайно столкнуться с ней на углу улицы. Эта мысль была последней надеждой. Он держался за неё так, будто от неё зависела жизнь. Шум улицы стих — он почти не слышал ни шагов прохожих, ни гудков машин. Всё внутри сузилось до одного — до её имени, которое он шептал, как заклинание, словно боялся забыть звук её голоса. Он знал: ещё немного — и он не выдержит. Его собственные границы, силы, терпение — всё трещало по швам. Впервые он поймал себя на мысли, что уже не уверен, сможет ли выйти на сцену, спеть, улыбаться. Мир требовал от него больше, чем он мог отдать. И всё равно завтра придётся надеть маску.