О природе любви.

      Утром в пятницу, за несколько минут до девяти, Рей и Бен встретились у двери в операционную. Оба были в хирургической форме, шапочках и масках. — Привет, — спокойно сказал Бен, глядя ей прямо в глаза.       Рей немного растерялась от его сдержанности.       Привет. Я очень надеюсь, что ты не придал значения тому, что я сделала вчера вечером. Я всё испортила. Я всё ещё тебя не люблю. Ты знаешь мои тёмные секреты без моего согласия. А теперь я ещё и поцеловала тебя без твоего согласия. И больше всего на свете мне хочется, чтобы мы никогда не встречались.       Но всё, что она смогла выдавить, было короткое: — Привет.       Они несколько секунд молча смотрели друг на друга, а потом Рей резко развернулась на каблуках и зашагала в операционную.       Во время помывки Рей не сказала Бену ни слова — хотя чувствовала его за спиной, как покалывание в затылке. Закончив мыть руки, она обернулась, чтобы надеть стерильный халат. Но как только она потянулась к перчаткам, плечи её напряглись: Бен стоял за ней, аккуратно застёгивая завязки на воротнике. — Спасибо, — пробормотала она, защёлкивая резину на запястьях. — Не за что, — ответил он, завязывая ленты у неё на боку. Прежде чем она успела что-либо сказать, он ушёл к своему углу, оставив её стоять на месте и готовиться войти туда снова.       Врачи и медсестра приветствовали её тепло, показали, куда встать. Она, неловко переступая и следя за руками, заняла место рядом с Фазмой и положила руки на ногу пациента.       Мелькнула мысль — а как его зовут? — но она тут же отогнала её. Это неважно. Главное — чтобы пациент был в безопасности.       Фазма повернулась к ней: — Завтракала?       Рей чуть кивнула, продолжая смотреть на кожу перед собой. — Пила достаточно воды? — Ага. — Готова?       Рей задержала дыхание и сосредоточилась. Бросила быстрый взгляд на Бена, мысленно сосчитала до пяти, встретила взгляд Фазмы, потом — доктора Слоун. — Готова, — сказала она как можно увереннее. — Отлично, — ответила Слоун. — Тогда держи марлю и отсос. Твоя задача сегодня — следить, чтобы всё оставалось сухим.       На удивление, Рей поняла, что открытая герниопластика ей даже нравится больше, чем лапароскопия. И вообще — в этот день ей было гораздо комфортнее в операционной. Может, Бен и правда был прав, и тогда это просто был стресс для системы. Пока она не зацикливалась на звуках или запахах, ей было легко просто быть в этом пространстве — под тихую музыку на фоне, работая руками. Даже постоянный поток крови не вызывал отвращения, хотя однажды она так увлеклась отсосом, что Слоун пришлось её остановить. Подкожная клетчатка почти не вызывала эмоций — половина мозга всё равно была занята восторгом: вот оно, то, что она раньше видела только в учебниках и на кусках тел.       Кожа. Поверхностная фасция — слой Кампера. Глубокая фасция — слой Скарпы. Наружная косая мышца живота. Каждый слой — ярко-розовый, в крови, едва различимый от предыдущего. Когда дошли до внутренней косой мышцы, Слоун нашла подвздошно-паховый нерв и семенной канатик — Рей подержала их в петле, пока хирурги исправляли дефект и накладывали сетку. Под конец ей даже разрешили потрогать рассечённый сальник. Всё, о чём она могла думать: боже, какой он мягкий.       Слоун оставила Рей и Фазму за зашиванием последних двух слоёв — фасции и кожи — и вышла, чтобы встретить следующего пациента. Рей почти ничего не делала при закрытии, но Фазма всё же дала ей попробовать прошить последние два стежка.       Когда Рей закончила со швами, Фазма кивнула себе под нос: — Неплохо, Джонсон, — сказала она, накладывая последний слой марли. — Только в следующий раз стягивай чуть туже. И не режь так глубоко — рубец будет заметнее.       Рей приняла замечание с той долей достоинства, на которую была способна, и повернулась, чтобы снять халат и перчатки. На это ушло несколько попыток — сперва пришлось развязать ленты на боку, — а руки дрожали всё это время. Она бросила всё в бак для отходов, отступила назад и сделала несколько глубоких вдохов, считая до пяти, пока санитары вывозили пациента. Потом выдохнула, взялась за край халата и почувствовала, как по спине всё ещё катятся капли пота.       Погоди… она что, до сих пор потеет?       В ужасе она опустила взгляд и увидела, что её мятно-зелёная футболка промокла так сильно, что местами стала почти на три тона темнее. Одна широкая полоса под грудью, по пятну в каждом подмышечном впадении. Она выглядела так, будто только что пробежала марафон. В панике она обернулась, чтобы проверить, не смотрит ли кто. К счастью, никто не обращал на неё внимания. Никто, кроме Бена. Он поймал её взгляд — и Рей застыла. Она резко отвернулась, вся пылая от стыда, и пулей выскочила из операционной, бросившись в раздевалку. Вернулась она через несколько минут — запыхавшаяся, но уже в сухой одежде.       Бен как раз мыл руки. Он взглянул на неё, подняв локти — от пальцев до локтей руки были покрыты толстым слоем мыла. — Привет, — сказал он с лёгким удивлением. — Привет, — ответила она. Её взгляд непроизвольно упал на его бицепс, частично видимый из-под рукава. Мышцы на руке были напряжены. Она моргнула, неловко прошла мимо и ушла в угол комнаты.       Одна из медсестёр помогла Бену надеть стерильный комплект, и в течение следующего часа он ассистировал на второй операции по герниопластике — почти в точности такой же, как и её. А она просто сидела в стороне, наблюдала и слушала.       Приходилось признать, что в этом что-то было. Даже если она пока ничего не умела, быть здесь — в операционной, среди хирургов, среди действий, — значило быть «женщиной за кулисами». Здесь никто не говорил притворным тоном у кровати пациента. Тем самым, который они используют, сообщая плохие новости, тщательно подбирая слова и интонации: Я понимаю, что вы испытываете боль? Мы нашли новообразование на рентгене. Нам нужно провести дополнительные обследования. Операция абсолютно безопасна, но мы обязаны обсудить возможные риски, прежде чем ваша мама подпишет согласие…       Здесь звучали настоящие разговоры. Врачи говорили о пациенте, задавали студентам вопросы, но также обсуждали личное. Фазма встречалась с одним из ординаторов-урологов (хотя вряд ли надолго — тот собирался в Балтимор на феллоушип). Доктор Слоун уходила сегодня пораньше — у сына тренировка по футболу. Анестезиолог — к счастью, не Холдо — почти не разговаривала, но, кажется, что-то рисовала на айпаде. Время от времени она вставала, нажимала кнопки на вентиляторе и добавляла небольшие дозы морфина.       Всё шло, как хорошо отлаженный механизм. И чем дольше Рей наблюдала за этим, тем меньше в ней оставалось страха. Всё было нормально. Она больше не была на том столе. Впервые за долгое время она действительно чувствовала, что у неё есть контроль над ситуацией.       И, разумеется, именно в такие моменты становится особенно трудно смотреть на операционный стол — потому что ты уже понимаешь, что там лежит живой человек. Без сознания, и в живых он только благодаря трубке в горле. Иногда кто-то из хирургов клал локоть ему на грудь — и Рей непроизвольно думала: А со мной они тоже так делали? Сколько раз забывали, что под их руками — человек? Но, может быть, так и должно быть. Может, хирург должен на время это забыть, чтобы хорошо делать свою работу.       Когда операция закончилась, Бен снял стерильную форму, и Фазма отправила их взять анамнез у следующего пациента и вернуться к полудню — на гемиколэктомию. Они подчинились без возражений, перекинувшись по дороге лишь несколькими сухими фразами.       Когда они закончили и направились обратно — в царство анестезии и окровавленных скальпелей — Рей услышала, как Бен сказал что-то: — Ты в порядке?       Она вздрогнула. — Что? — Ты какая-то не такая. Всё нормально?       Рей моргнула, а затем вновь уставилась в белые линолеумные плитки и цветные отпечатки шагов. И в этот момент она поняла, что не готова говорить с ним о том, что сделала. Она вообще не могла вести такие разговоры — особенно с Беном Соло — пока её мозг был в режиме учёбы. — Всё хорошо. Потом поговорим, — сказала она.

***

      Всё утро она так и не смогла заговорить с Беном, и в итоге именно он взял анамнез, пока она проводила самый сомнительный осмотр живота за всю свою жизнь. Когда настал обеденный перерыв, она ушла одна в главное кафе, где купила себе дешёвый кусок пиццы с сыром и банку колы — чтобы хоть как-то унять голод. Три часа в операционной и беготни по отделению пролетели, как три минуты, но желудок, судя по всему, считал, что еды он не видел уже дня три.       Двадцать минут она сидела там, пережёвывая резиновый сыр и мысленно репетируя, что сказать Бену по поводу поцелуя. Но каждый раз находила новый повод отчитать себя за саму мысль об этом. Может, он как раз шёл к декану, чтобы подать официальную жалобу на сексуальное домогательство. И будет прав. Одна девочка с первого курса добилась запретительного судебного приказа на парня из своей ПБЛ-группы. Он преследовал её месяцами, и только когда попытался схватить её на клинической практике — прямо перед глазами преподавателя — она смогла подать официальное заявление.       Или, может, она просто драматизирует, и ему вообще всё равно. Бен был симпатичным парнем. Они были в баре, на вечеринке, и вполне возможно, что кто-то флиртовал с ним постоянно. Наверняка случалось и так, что кто-то пытался его поцеловать. Может, он просто списал это на одну из её бесконечных ошибок. В конце концов, он ведь не ответил.       Или ответил?       Она была настолько вымотана после последних восемнадцати часов, что уже начинала сомневаться в собственной памяти.       После последней операции и их короткой презентации Фазме, она отпустила их домой. Как только они вернулись в обычные скрабы и вышли из операционной, Рей схватила Бена за рукав и процедила сквозь зубы, что хочет поговорить наедине. Он пошёл за ней, отставая на пару шагов, пока она петляла по извилистым коридорам между ОР и хирургическим отделением, заглядывая в каждый закуток в поисках свободной комнаты. Комнаты с оборудованием были заперты и открывались только по коду, учебная была занята двумя консультантами, которые бросили на неё такие взгляды, будто она только что убила их ребёнка. Наконец, почти уже сдавшись, она толкнула дверь дежурки. Там не было окон, и свет не горел, поэтому всё пространство тону́ло в полумраке. Зато, кроме двух двухъярусных кроватей, комната оказалась пуста. — Тут ты хотела поговорить? — раздался голос Бена у неё за плечом.       Прежде чем Рей успела ответить или предложить найти что-то более подходящее, он прошёл мимо неё и остановился посреди комнаты. Она вздохнула и закрыла дверь. Замка не было, поэтому она осталась стоять спиной к ней — отчасти чтобы преградить путь, отчасти чтобы иметь возможность сбежать, если всё пойдёт совсем не так. Бен стоял напротив, прямо, с руками в карманах.       Он надул щёки, выдохнул воздух и взглянул на кровати сбоку от них. — И о чём ты хочешь поговорить со мной в дежурке?       Рей увидела, на что он смотрит, и скептически усмехнулась, скрестив руки на груди: — Остальные комнаты были заняты, ты сам видел. — Затем оглядела комнату. Вероятность того, что кто-то сюда зайдёт среди бела дня, была невелика. — И я не хочу, чтобы нас кто-то прервал. Здесь никто не помешает. Ну… надеюсь. — Разговоры по душам в дежурке. Если бы я не знал тебя, подумал бы, что ты насмотрелась «Анатомии страсти», — пробормотал он. Потом оглядел комнату по кругу. — Хотя, пожалуй, ты права. — Никогда не смотрела этот сериал, — призналась она. Затем, после короткой паузы, сглотнула и сказала. — Я хочу извиниться за вчерашний вечер.       Он приподнял бровь. — За что ты извиняешься?       Рей бросила на него многозначительный взгляд. Он притворяется? — Прости, что я… — она указала на свои губы, затем жестом — на него. — Ну, ты понял. — Что ты поцеловала меня? Всё нормально. — Ничего не нормально, — она скрестила руки, чувствуя, как пылает лицо. — Это было глупо. И я не хочу, чтобы это повлияло на… ну, на то, что между нами. — Ты имеешь в виду, на то, что ты едва терпишь моё присутствие? Не сказал бы, что это как-то изменилось, — он на секунду замолчал, потом тихо рассмеялся. — Так это из-за этого ты весь день вела себя странно?       Рей кивнула, но не смогла встретиться с ним взглядом. — Я просто ждала возможности поговорить с глазу на глаз… чтобы прояснить всё. Начать сначала— — Кажется, это уже третий или четвёртый раз, когда мы «начинаем сначала». — …Наверное, у тебя есть девушка. Я просто хотела поблагодарить тебя за помощь на операции. Не хочу, чтобы ты подумал, будто у меня есть какие-то чувства, потому что их нет— — У меня… нет девушки, — сказал он, чуть склонив голову. — С чего ты это взяла?       Рей неловко поёжилась, позволяя свету из коридора упасть на его лицо. Объективно говоря, он и правда был чертовски красив. И сердце колотилось, пока он смотрел на неё с этим задумчивым выражением, словно перед ним была не девушка, а загадочная лабораторная мышь, метающаяся по лабиринту. Всё в нём — и ямочки на щеках, и непослушные пряди тёмных волос, обрамляющие глаза и прямой нос — действовало на неё слишком сильно. Может, она просто находила его привлекательным. Ну да, вполне.       Нет, стоп. Соберись, Рей. — Я думала… — Она запнулась, прищурившись с подозрением. — Разве ты не ушёл с Кирой после медбола?       Он посмотрел на неё с минуту, затем фыркнул: — Ты серьёзно? Ты знаешь, сколько людей уходит с кем-то после медбола?       Рей закатила глаза: — Знаю. Половина группы подцепила заразу после той ночи, у пятерых диагностировали хламидиоз на афтерпати. — Кира жила рядом со мной в прошлом году. Я столкнулся с ней на выходе, и мы просто вызвали такси вместе. Она была одна, — сказал он так, будто это было само собой разумеющимся.       Рей открыла рот… и снова закрыла. — Так что нет, я ни с кем не встречаюсь. — А, — тихо сказала она. — Понятно. — И я полагаю, ты больше не встречаешься с Джессикой. На ориентации ты не выглядела особенно рада её видеть.       Рей резко напряглась. — Мы расстались в прошлом году. — Тогда в чём, собственно, проблема?       Она моргнула — и только тогда заметила, что он сделал шаг в её сторону. Он просто хотел выйти из комнаты? — Я просто хотела сказать, что… это больше не повторится… — Она попятилась, нащупывая рукой дверную ручку. — Хорошо?       Он подошёл ближе. — Хорошо, если ты так хочешь. Но раз уж ты позвала меня в дежурку только ради извинений за поцелуй… думаю, я имею право задать тебе один вопрос.       Она сглотнула, наконец нащупав ручку. — И какой?       Он сделал ещё шаг вперёд, его лицо оказалось наполовину скрыто в тени. Когда он заговорил, голос стал низким, хриплым: — Почему ты меня поцеловала?       Рей напряглась и медленно убрала руку от двери. — Я была пьяна. — И растрогана. Импульсивна. Глупа. Решила выразить благодарность самым неподходящим образом. — Нет, — ответил он, поймав её взгляд. — Я видел, как ты вошла в бар. Может, ты была навеселе, но точно не пьяна. Почему ты меня поцеловала?       Она заморгала и опустила глаза. — Я… я…       Свет чуть сместился, и его взгляд стал почти обжигающим. — Думаю, ты знаешь. Можешь сказать вслух. — Я на самом деле не знаю, — выдохнула она, потом вскинула подбородок. — А ты как думаешь, почему?       Он всё приближался, и от этого по коже пробегали мурашки. Его голос стал почти шёпотом: — Думаю, — сказал он, слегка касаясь её пальцев, — ты поцеловала меня потому, что тебе этого хотелось.       Рей посмотрела на его руку, потом снова встретилась с его взглядом: — Ты в этом так уверен?       Он кивнул, уголок губ дрогнул: — И думаю, ты хочешь сделать это снова. — Его рука медленно, почти ласково, скользнула вдоль её предплечья.       Рей вздрогнула, и сама чуть приблизилась к его губам. — Ты… ты так и не сказал, что думаешь о том поцелуе, — прошептала она.       Он приподнял бровь: — А он мне понравился. — Его дыхание было тёплым. Рука чуть отступила, как будто дразня.       Сердце Рей пропустило удар. Она напряглась, посмотрела вниз, а потом — обратно в его большие тёмные глаза. — И что ты собираешься с этим делать?       Они взглянули друг на друга, и в следующий миг он поднёс ладони к её лицу, наклонился — и поцеловал.       Рей закрыла глаза и ответила на поцелуй, растворяясь в нём, обвивая его руками, а он — её. Их губы разомкнулись лишь на миг, чтобы тут же снова найти друг друга — глубже, жаднее, с нетерпеливыми, уверенными прикосновениями языков.       Бен отстранился первым, тяжело дыша. Они оба дрожали — от неожиданности, от желания, от самого факта происходящего. Но, не сказав ни слова, вновь потянулись друг к другу. Он поцеловал её губы, его рука скользнула вверх по затылку, переплетаясь с её волосами. Она вдохнула, и он переместился к щеке, к шее, к ключице — горячие прикосновения чередовались с лёгкими, пульсирующими вспышками удовольствия и напряжения. Её охватило что-то, похожее на эйфорию. Когда он тихо зарычал у неё под ухом, она выдохнула и закрыла глаза. — Чёрт, — прошептал он ей в кожу. — Рей… — Боже… — выдохнула она, откидывая голову назад. Её руки крепче обвили его плечи, она подняла его лицо и снова прижалась к его губам. — Чёрт… Бен…       Она замерла, когда он приоткрыл глаза. — Чё... нет. Нам не стоит… это…       Бен широко распахнул глаза. Его пальцы ослабли, и он медленно отступил на шаг, словно отдернул себя. — Прости. — Нет, это я… — покачала она головой. — Нам действительно не стоит.       Он выдохнул. — Да… наверное, ты права. — Послушай, — пробормотала она, опустив взгляд. — Признаю, я, может быть… ошибалась в тебе. Ты не полное дерьмо. С пациентами ты обходителен. И за эту неделю ты мне реально помог. Так что спасибо. Но это не значит, что между нами что-то есть.       Когда она снова посмотрела на него, его лицо стало жёстким, отстранённым. — Можешь не говорить, что я не мудак. Я им и являюсь. Но я понял, — сказал он, и прошёл мимо, потянувшись к двери. — Бен, подожди, я…       Он остановился, приоткрыв дверь буквально на несколько сантиметров. — Что?       Рей запнулась, потом прочистила горло. — Знаю, ты, наверное, теперь ненавидишь меня ещё сильнее. Но мне и правда жаль.       Он закрыл дверь и повернулся к ней, нахмурившись. — Почему ты так думаешь? — Я говорила тебе ужасные вещи.       Он закрыл глаза, как будто что-то считал про себя. Потом медленно открыл их и поймал её взгляд. — Рей… Теодора.       Она вздрогнула — от того, как он произнёс её имя. Словно оно было слишком личным, обнажённым. — Ты невероятно самоуверенная, раздражительная, чертовски соревновательная, и ты была невыносимой занозой с первого же дня учёбы, — голос его был ровным, но в нём явно чувствовалась злость. — Ты сводишь меня с ума. Мне бывает физически тяжело находиться с тобой в одном помещении.       Рей опустила глаза. — Но я тебя не ненавижу, — тихо добавил он.       Она резко подняла голову, не ожидав этих слов. Уже открыла рот, чтобы что-то сказать, как вдруг он отшатнулся, едва не наткнувшись на неё — дверь в дежурку распахнулась. — Что вы тут делаете?       Рей моргнула, привыкая к яркому свету из коридора. Перед ними стоял низкорослый парень с короткими рыжими волосами, веснушками, тёмными кругами под глазами и заметным шрамом поперёк носа. Кэл Кестис — бывший студент с Чандрилы, теперь — ординатор второго года на ортопедии. Она помнила его, хотя он, скорее всего, не знал ни её имени, ни имени Бена, несмотря на серебряные бейджи, выдающие их третий курс. — Вы же знаете, что студентам запрещено находиться в дежурке. Тем более… — Он махнул рукой между ними. — Ничего не было, — пискнула Рей, юркнув мимо него. Кэл зевнул и посмотрел на Бена: — На какой из кроватей вы были, чтобы я знал, куда не ложиться? Бен бросил взгляд на Рей, потом на Кэла, с лёгкой гримасой. — Как она и сказала. Ничего не было. Всё твоё, приятель.       Как только дверь за Кэлом захлопнулась, Рей и Бен почти бегом вышли из отделения. Всё её тело пылало, и она была уверена — лицо у неё горело, как маяк.       Они молча доехали на лифте до главного этажа, потом прошли в студенческую, чтобы забрать вещи. Только после того как она закрыла шкафчик, осмелилась на него взглянуть. — Я, э… увидимся в понедельник? — Да, — тихо ответил Бен. — До понедельника.

***

      Рей весь день так и не смогла сесть за учёбу — и это начинало её злить. Снова злить. Злость на Бена вспыхнула с новой силой. Этот идиот поцеловал её, и теперь она могла думать только об этом. А значит — не могла учиться. Не могла подготовиться к понедельнику.       Бен Соло её поцеловал.       И ей это понравилось.       Она застонала, откинулась на подушки и уставилась в белый потолок с вкраплениями — выщербленные углубления казались звёздами на чужом небе. Какое-то время она пыталась сосчитать их, будто они могли помочь выбросить мысли из головы. Не помогло. Она выдохнула, закрыла глаза, и её пальцы сами собой скользнули к губам.       Зачем она это сделала? Не только тогда, у Дигана. Но и в дежурке. «Так что ты хочешь с этим сделать?» Это был вызов. Провокация. Мольба.       Часть её — больная, искривлённая, извращённо честная — хотела, чтобы он её поцеловал.       Что с ней было не так?!       Может, это просто было выражением благодарности? Она рассказала ему про свою чувствительность к анестезии. О том, как мечтает попасть к доктору Люку Скайуокеру. Он дал ей совет. По-своему, конечно. Может, он и правда не такой уж плохой. У него, наверное, просто свои заморочки (даже если его путь пересекался с её — в четвёртом году особенно). Он, по крайней мере, держал слово насчёт её диагноза. Насколько она могла судить — никому не проговорился. Может, вообще забыл почти всё.       Она ведь никогда не просила его сесть и рассказать, что именно он помнит о Теодоре Миркович-Джонсон из детского онкологического отделения Корусанта.       Но она также рассказала ему о своих операциях. О том, как её до сих пор тошнит от запахов. Просто так. Без повода. Даже её лучшие подруги об этом не знали. Даже когда Роуз подарила ей блеск для губ с запахом клубники на девятнадцатилетие.       Она тянулась к нему, как морская добыча — к светящемуся шарику у пасти хищника.       И она ненавидела ту часть себя, которая так легко распахнулась перед ним. Безоружной. Уязвимой.       Сейчас, когда она была так близко к своей цели — подобная уязвимость была фатальной ошибкой.       Не выдержав больше, она схватила подушку и сдавленно закричала в неё, уткнувшись лицом. Потом медленно убрала её и снова посмотрела в потолок. Где-то вдалеке запищал сигнал. Может, это была просто сирена. Кто-то из очередных несчастных отправлялся в больницу.       Рей закрыла глаза. И увидела его взгляд. Прожигающий. Его тёмные, чёрные глаза. Пряди волос, касающиеся её щёк. Его нос, прижимающийся к её. Его губы. Большие, мягкие, властные.       И низкий рык, сорвавшийся у него из горла.       Она поцеловала Бена Соло. Дважды.       И ей это понравилось.       Её рука медленно скользнула вниз. До самого низа.       Понравилось.       И пусть он никогда об этом не узнает. Пусть она никогда не признается, что хотела пойти дальше. Но здесь, одна, она могла себе это позволить.       Могла спрятаться в том сладком фантазийном мире, где они не остановились. Где они продолжили.       Хотя бы на мгновение.