Театральный Демон

Тайна, которой владел он один, стала смыслом его жизни, и ей он посвятил себя всецело. Молодой девятнадцатилетний студент с иссиня-черными прядями, небрежно спадающими на потный лоб и на побледневшие, давно не видевшие солнца острые черты лица. Исхудавшего, превратившего себя в отшельника юношу, два года назад приехавшего в Ингольштадт и возбужденного, полного жизни и надежд, горящего энтузиазмом и желанием постичь тайны природы, было не узнать. Замуровавший себя на чердаке, отделенном от всех других помещений его квартиры галереей и лестницей, он, сгорбленный над рабочим столом в своей мастерской, всецело предался своей одержимой идее, сросшейся со всем его естеством и пронизывающей его сознание, без которой он не представлял свое существование. Опьяненный своим помешательством, юноша неделями работал, забыв о сне и еде, пока внезапно силы не покидали его и он не падал в голодный обморок. Очнувшись, он вспоминал о своем собственном голоде, и, наскоро подкрепившись, немедля возвращался в мастерскую.

***

Каждый ученый своего рода творец. Каждый доктор естественных наук, с сединами, пролегающими на его висках, был ребенком, что с неописуемым восторгом и искрами, летящими из глаз, наблюдал, как медленная, неуклюжая гусеница скрывается в коконе, из которого, спустя время, вырывается на свободу элегантная и изящная бабочка. Серьезный статный мужчина в белом халате, окруженный пробирками и грифельными досками, исчерченными формулами, чей образ для простого люда не имел и не мог иметь никаких ассоциаций с детской несерьезностью и впечатлительностью, еще мальчиком мечтал поймать молнию в сумку или, еще лучше, в бутылку, чтобы прижимать к себе могучую, разрушительную, блистательную и такую манящую природную стихию. С возрастом, правда, этот ребенок, смотревший на мир как на источник волшебства, превращает свою страсть в рутину, теряет умение дивиться повседневным чудесам и в данной своей итерации в сущности ничем не отличается от типографиста или канцеляриста. Возможно, не соверши Виктор Франкенштейн столь революционное открытие, его ждал бы столь же безрадостный финал сгнившего среди пробирок уважаемого профессора. Еще мальчиком он жаждал преодолевать ограничения, что бессердечная природа оставила роду человеческому. Смерть и слабость, болезни и немощность – возможно, Гесиод был прав, показав образ коварной Пандоры – творение не менее коварных богов Олимпа -, что привели ее на землю вместе с источником чумы и мора, на дне оставив только слабую, невзрачную надежду. Юный Франкенштейн отказывался это принимать. В детстве сочинения Корнелия Агриппы, Парацельса и Альберта Великого вторили его стремлениям, попытках с помощью доступных человеку ограниченных средств приблизиться к неограниченному могуществу. Весь мир представал перед ним сценой с опущенным занавесом; осталось лишь только сдернуть вниз тяжелую ткань, чтобы вплотную приблизиться к тайнам природы, которые юный Виктор так грезил постичь, так жаждал к ним прикоснуться. Но Виктор рос, и его идолы, что своими текстами и постулатами разгорячали его воображение, были свергнуты пятнадцатилетним мальчиком в пучины его разочарования. Он отбросил все то, что еще его отец назвал чепухой, когда мальчик впервые пришел к нему с потертым томиком «Оккультной философии»: алхимию, магию, оккультизм. Он принялся за математику и смежные с ней науки, покоящиеся на прочном фундаменте, а потому достойные его внимания. К семнадцати годам, когда он поступил в университет Ингольштадта и пережил смерть своей матушки, огонь страсти в его глазах если не погас, то настолько ослабел, что различить его было трудно, и Виктор мало чем отличался от живой бездушной куклы. Несвоевременный уход его матери напоминал ему о тщетности человека и его бесконечной слабости и уязвимости перед беспристрастными законами природы, а его приближающаяся поездка в Ингольштадт – о том, насколько бесплодны все усилия людей к открытию тайн, которые позволили бы человеку стать чем-то большим, чем пылью в этой Вселенной, которая на мгновение обрела самосознание и тут же его утратила. В университете Виктор был окружен светлыми умами, превозносившими мизерную реальность над величественными химерами. Открытия его современников не могли заменить ему грезы давно забытых алхимиков. Он чувствовал ребяческое презрение к утилитарности современной науки, к этим пустым глазам его сверстников, лишенных самоуважения, раз они предпочли абсурдным, но таким манящим поискам секрета бессмертия и власти жалкие, недостойные величины человеческого вида задачи опровергнуть именно те видения, которые больше всего привлекали к науке юного Франкенштейна. - Прежние преподаватели этой науки обещали невозможное, но не совершили ничего, – вещал в аудитории господин Вальдман, профессор химии. -  Нынешние обещают очень мало; они знают, что превращение металлов немыслимо, а эликсир жизни – несбыточная мечта. Но именно эти ученые, которые, казалось бы, возятся в грязи и корпят над микроскопом и тигелем, именно они и совершили истинные чудеса. Они прослеживают природу в ее сокровенных тайниках. Они подымаются в небеса; они узнали, как обращается в нашем теле кровь и из чего состоит воздух, которым мы дышим. Они приобрели новую и почти безграничную власть; они повелевают небесным громом, могут воспроизвести землетрясение и даже бросают вызов невидимому миру. Виктор раскрыл глаза и затаил дыхание. Тлеющие угли похороненной им страсти разгорелись в нем с новой силой. Его душу и разум застилали брошенные им амбиции, в сознании эхом раздавались слова «повелевать небесным громом» и «бросают вызов невидимому миру». «Повелевать». «Бросают вызов». Он нашел новую страсть, почувствовал, как судьба вложила в его руки тот самый ключ, то самое, что наконец позволит ему сдернуть занавес со сцены, за которым он увидит тайны природы и мироздания. Если человек способен повелевать небесным громом – а Виктор питал к грозе и шторму особый пиетет -, то он сделает намного больше! Он не задержится на протоптанной его предшественниками тропе, он пойдет дальше и приобщит человечество к глубочайшим тайнам природы! С того самого дня естествознание и, особенно, химия стали его одержимостью. Он усердно читал и учился, его достижения поражали сверстников и преподавателей. Виктор добился таких успехов, что к концу второго года придумал некоторые усовершенствования в химической аппаратуре. Все были поражены его успехами, студенты желали иметь в своем обществе юное дарование, а профессора в один голос сулили юноше многообещающее будущее. Но Виктора это мало трогало. Он мечтал лишь об одном – уединении с навязчивым влечением, обуявшим все его естество. Он не останавливался, не мог остановится. От химии он перешел к анатомии и физиологии. Он размышлял, как найти жизненное начало человека. А жизнь и смерть неделимы, и одно стоит познавать через другое. Все чаще, чтобы изучать причины и ход разложения человеческого тела, Франкенштейн отправлялся на кладбище и проводил ночи в склепах, где помимо долгожданного спокойствия и отдыха от опостылевшего ему человеческого общества он продолжал все глубже погружаться в свои исследования. И в одну из таких ночей на него снизошло откровение. Внезапно его взгляд наполнился ясностью, а в мыслях промелькнула благоговейная мысль - что он такого сделал, что именно ему судьба позволила постичь эту тайну. Он наконец-то сумел приоткрыть занавес и заглянуть на сцену бесконечного цикла жизни и смерти. Виктор мечтал вплести себя в самую сердцевину этого круговорота...

***

За работой Виктор провел все лето. Единственной возможностью фиксировать, как день сменяет другой, остался календарь, поскольку его ощущение времени оставило его. Для него сутки превращались в часы, а часы - в минуты. Единственное, что отрывало его от работы – внезапно доходившие до его слуха раскатистые грохотания за окном. Когда наступала гроза, в его душе просыпался тот самый ребенок, который восхищенно глядел в небо, выискивая элегантный силуэт разрушительной силы природы, что способна сжечь вековое дерево дотла. Он вспоминал слова господина Вальдмана о покорении молнии, и его глаза загорались каким-то недоступным даже для их хозяина чувством. После грозы Виктор Франкенштейн замечал, что работал в три раза усердней. Он забыл о своем детском приятеле – Анри Клервале. Из его головы пропала его возлюбленная Элизабет Лавенца и ее золотые кудри и ангельское личико. Ее серебристый смех. Отец, младший брат Вильям. Все это стало ему чуждо, в его почтовом ящике скапливались письма от близких, пока Виктор с особой скрупулезностью сшивал между собой руки и ноги своего творения. Франкенштейн лелеял желание, что столько революционное открытие должно быть преподнесено своему Создателю во всей своей грандиозности. Поэтому он замыслил сделать не просто человека, но гиганта – существо 8 футов. Свое создание он жаждал сделать сильным, выносливым и высоким; в своей голове юноша представлял свой проект следующей ступенью в развитии человеческой расы. Дни и ночи он корпел над его мышцами и внутренними органами – треть всего процесса создания уходила на то, чтобы преобразовать их, модифицировать, сделать сильнее, совершеннее. Виктор одержимо лелеял идею сотворить руками представителя Homo Sapiens совершенно новый, безупречный вид, возвышающийся над человеком и всякой земной тварью, - Homo Divinus. Порой Виктор позволял себе грех гордыни и в своих записях и протоколах напрямую сравнивал своего нового человека с ангелами и херувимами. А иногда даже напрямую называл свое создание ангелом, разумеется, в полной мере осознавая, что в этой аналогии дает своей скромной персоне роль Господа Бога. А всему божественному свойственна неземная, небесная красота. И юный Франкенштейн не обошел стороной этот аспект. Он с особым творческим задором, полный вдохновения, пришивал к еще отделенному от головы скальпу волосяные луковицы, из которых все лето постепенно прорастали вороные непослушные волосы. С особым трепетом он подбирал своему ангелу глаза. Поначалу он думал над голубыми – цвета неба, моря, спокойствия. Но, кощунственно раскапывая очередной склеп, он наткнулся на удивительной красоты глаза. В свете луны они сверкали золотом. Глаза – окно, связывающее человеческую душу с внешним миром, демонстрирующее ее окраску, ее чистоту. У Homo Divinus глаза должны быть цвета золота, как нимбы над головами святых. Виктор никогда не верил в Бога, но сейчас, когда в роли Создателя выступал он сам, его интерес к аврамической символике резко возрос. Аккуратно выколов глаза, он закрыл крышку богом забытого склепа и поспешил в мастерскую. Но божественное создание, ангел, должен обладать не только нечеловеческой силой и красотой. Его мысли должны быть чисты, его помыслы – возвышенны. Виктор с трепетом и невиданной сосредоточенностью собирал по частям головной мозг своего детища, выверяя каждую его долю. Особо сладостной морокой было работать над лобными долями - центром целеполагания и формирования жизненных ориентиров человека. Виктор читал как-то, что после развития высших психических функций (в частности, речи) в лобных отделах головного мозга, ход развития от низших психических функций к высшим претерпевает изменения, и уже позднесформировавшиеся отделы берут на себя управление низшими. Своим внутренним голосом человек становится способен контролировать свои движения и эмоции, сдерживать самого себя и направлять вверх, к чему-то большему, чем он сам. Как же восхищал Виктора этот факт! Это ли не предпосылка для чистых мыслей? Это ли не предшественник поистинне возвышенных помыслов? Возвышенных, разумеется, по меркам юного Франкенштейна. “To err is human, to forgive – divine”. - вспоминались ему слова Элизабет. - Прощать может и смертный, - высокомерно пробормотал Виктор, сплетая нервные волокна между головным и спинным мозгом. – Божественные помыслы должны быть выше примитивных преходящих иллюзий о праведно прожитой жизни. Стоит признать, однако, что из уст любого другого эта фраза звучала для Виктора так лицемерно и лживо, но когда ее говорила Элизабет, то словно сонмы ангелов вторили ей свыше. Ах, Элизабет... Чем больше творение Франкенштейна приобретало человеческие формы, тем больше он находил в нем сходств с самим собой. И пока Виктор не мог ответить себе, восхищает его это или пугает. В ту роковую ночь на улице бушевала гроза. Отец давно отучил Виктора бояться мистики, это  было причиной, по которой юный Франкенштейн не боялся кладбищ и не позволял своему воображению играть с ним. И все же нечто сверхъестественное по своей природе внутри Виктора подсказывало, что молнии, пронизывающие черное небо над Ингольштадтом, станут аккомпанементом величайшему откровению человечества. На тот момент новый виток человеческой эволюции был почти закончен. Виктор не успел доработать лишь его лицо. Вместо носа на бледном лице с восковой желтизной красовалось две черные дыры, которые в совокупности с впалыми щеками и резко выделяющимися костистыми скулами создавали ощущение, будто у творения Франкенштейна череп вместо головы. Более того, сама кожа лица была недостаточно плотной, поэтому при определенном освещении можно было увидеть во всех подробностях просвечивающие сквозь тонкую плоть мышцы и кровеносные сосуды. Зрелище весьма отталкивающее, но пока бездыханное тело оставалось без движения, оно не вызывало особого страха. Тем более, что этой ночью в планах Виктора было в полной мере посвятить себя работой над ликом нового человека. И насколько же грандиозны были эти планы! Он жаждал создать нового Адониса, если не более. Его красота должна была передавать чистоту и возвышенность его разума. Виктор не верил в ангелов, но, раз уж он взял на себя роль Создателя, никто не мешает ему создать первого земного ангела. Вооружившись скальпелем и шприцом, юноша только потянулся к лицу своего творения, как вдруг- Раскат молнии скользнул вдоль окна, своим светом озарив дрожащие кончики полумертвых пальцев. Виктор поймал взглядом внезапное движение. Он схватился за сердце, его зрачки расширились. Шок на его лице спустя какие-то секунды сменился одержимой широкой улыбкой. Он задрожал всем телом и разразился оглушительным хохотом, в который вложил все томившееся в ожидании ликование. - Неужели?! Получилось! – между приступами неудержимого смеха вырывались из уст Франкенштейна обрывочные возгласы, юноша никак не мог поверить в тот факт, что он был в шаге от воплощения той навязчивой идеи, что не покидала его голову несколько лет. – Он живой! Живой! Он ринулся к столу, переключив все свое внимание на пробудившееся движение. Это не могла быть случайная судорога, о нет! Три месяца он наполнял тело самодельными сыворотками, настраивая ткани на прием жизненной искры, взращивая в мертвой плоти невидимую почву для живительного дуновения. И вот, наконец, первая дрожь – знак того, что его усилия не были напрасны. Преобразование лица отошло на второй план. Виктор мысленно пробросил оправдание, что лицо можно доработать и после. Искра жизни была подобна пламени: бросишь на полпути - огонь потухнет, так и не разгоревшись. После своего внутреннего обещания самому себе заняться эстетическим аспектом своего творения позже Виктор начисто забыл о злосчастном лице и сосредоточил все усилия, чтобы провести долгожданную искру от дрогнувших пальцев ко всему телу. Виктор растворился в процессе. Предвкушение долгожданного триумфа застилало его разум. Он работал шприцами с одержимой сосредоточенностью, попеременно впрыскивая в кожу электролиты и экстракт надпочечников – свое последнее открытие, случайно совершенное при работе с извлеченными из мертвых тел органами. Оно вполне могло бы принести ему мировое признание и известность в научной среде, но для Виктора это было лишь инструментом, средством на пути к его высшей цели, к мании, пустившей глубокие корни в недра его сознания. Бежать за жгутом юноша не стал – работа поглотила его целиком, и он не желал отрываться ни на миг. Не раздумывая, он стянул с себя пояс и, обернув его вокруг предплечья нового человека, резко затянул, чтобы вколотые вещества вместе с кровью пошли вверх по вене. Судороги, зародившиеся в пальцах, спустя минуту переместились к запястью, затем – к предплечью. Виктор впился взглядом в едва уловимое движение, и его восторженный смех снова разнесся по комнате. Он без устали подталкивал пробуждающуюся жизнь, понуждая ее двигаться все дальше, по плоти его детища. Охваченный азартом, юноша скрупулезно двигался от предплечья к плечу, от плеча – к грудной клетки. Впервые за все время работы время замедлило свой темп: путь от руки к сердцу ощущался вечностью. Ведь стоило лишь дойти до сердца, заставить его биться – и оно сделает остальное. Само понесет с кровью все, что он так долго впрыскивал в это собранное из смерти тело. Все – к мозгу. Мозг оживет. А вместе с ним оживет и новый человек. Homo Divinus! Оживет! Он создаст жизнь из мертвой плоти! Мгновение, когда Виктор стоял со шприцом, направленным в грудную клетку своего детища, он не забудет никогда. Он стоял на краю революционного открытия, которое навсегда изменит представление человека о жизни и смерти, и жаждал впитать в себя это чувство, прочувствовать его в полной мере. Воодушевленный, он резко взмахнул рукой и со всей силы вонзил иглу. Эпинефриновый раствор устремился к сердцу. Раздался первый удар. Виктор улыбался, как ребенок, – он создал это сердцебиение. Препарат должен был не только запустить сердце – он должен был создать давление в сосудах, направить кровь вверх. В сонную артерию. В мозг. К голове. Виктор медленно поднял взгляд с грудной клетки. К шее. К лицу. Шприц выпал у него из рук. Франкенштейн поднял голову к лицу своего создания. Его взгляду предстали два светящихся желтых глаза, что наконец открылись. Виктор замер на месте. Пока его творение оставалось недодвижным, он не отдавал себе отчета в том, насколько оно безобразно. По большому счету, Виктор попросту не обращал на это внимание, его одержимое преследование своей цели скрывало от него все незначительные детали. Теперь же мания, которая застилала его разум долгие годы, растворилась. Вместо ожидаемого восторга его отрезвевшую голову наполнило ужасающее осознание. Даже недвижимым его творение не было приятно глазу. Но теперь... Размороженные мимические мышцы дёргали тонкую, жёлтую кожу, натягивая ее до грани разрыва. Казалось, еще немного – и она лопнет под давлением мышц и костей. Губы были почти невидимы, всего лишь бледная, узкая щель, а вместо носа – две черные дыры, из которых теперь вытягивался воздух. Оно дышало! Мышцы, пришедшие в движение, втянули глазные яблоки вглубь черепа. Белков видно не было. Только два мутных, желтых огня, окруженные беспросветной тьмой. В ту же секунду силуэт молнии осветил мастерскую. Лицо существа вспыхнуло – сквозь болезненно тонкую кожу на миг проступили тёмные, вздутые сосуды, а глаза засветились еще ярче – зловещим, потусторонним сиянием. Этот образ вырвал Виктора из оцепенения. Он закричал, рухнув на пол и в страхе озираясь в сторону монстра, которого он только что создал. Существо не двигалось. Оно продолжало глядеть на своего создателя не моргая. Но оно не шевелилось. Виктор тешил себя мыслью, что созданное им чудовище недостаточно окрепло, что встать со стола. Не пока он решит, что с ним делать. Он вскочил, выбежал из мастерской, захлопнул за собой дверь и, не оборачиваясь, повернул ключ в замке. Добравшись до своей комнаты, он почувствовал слабость во всем теле. Накопившаяся усталость в совокупности с пережитым шоком дали о себе знать. Завидев кровать, он почувствовал, как его веки наливаются свинцом. Виктор рухнул на подушки, проваливаясь в глубокий сон.

***

Элизабет Лавенца – светлая, чуткая душа – шла по улицам Ингольштадта и улыбалась. День, когда этот бедный белокурый ангел попал в дом семейства Франкенштейнов, был даром судьбы. Нежная, чуткая, рассудительная, сердобольная, она покоряла сердце каждого, кто имел счастье обмолвиться с ней хоть словом. И Виктор не стал исключением. Он шел за ней, самозабвенно улыбаясь, пытаясь поймать ее за руку. Как давно он не видел ее! Как скучал по ее очаровательной улыбке и ворчливым наставленям, по умиротворенности, которую он ощущал рядом с ней. По ее ласковому голосу. По ее рассказам, которые он мог слушать вечно – лежа на ее коленях или прижавшись к мягкому, родному плечу. Виктор подбежал к ней, обхватив за талию. Элизабет ахнула, обернулась к нему и залилась звонким смехом. Ее темно-синие глаза сверкали в свете фонарей, а нежно-розовые лепестки губ изгибались в обворожительной улыбке. Юноша потонул в ощущениях долгожданной встречи, вовлекая прелестную спутницу в поцелуй. Его улыбка тут же исчезла, стоило ему отпрянуть от Элизабет и открыть глаза. Ее черты помертвели, остекленевшие глаза смотрели в пустоту, губы посинели. Виктор держал в объятьях тело своей мертвой матери, окутанное белым саваном, в складках которого копошились могильные черви. Виктор в ужасе вскочил с кровати. Он тяжело дышал, держась за сердце, лоб покрылся холодным потом, все его тело свела судорога. Но глаза, только избавленные от принуждения наблюдать кошмарный сон, вынуждены были лицезреть куда более ужасающее зрелище наяву. Гнусный урод, создание Франкенштейна, приподняв полог кровати, вперил свой взгляд в сторону застывшего от страха юноши. Жёлтые огни, спрятанные глубоко в черепе, горели в темноте, как два тлеющих факела. Молнии, как назло, сыпались одна за другой, и с каждым ударом света его дьявольский лик в становился все отчетливей, представая перед своим создателем во всем своем омерзении. Челюсти монстра двигались, и он издавал непонятные звуки, растягивая рот в улыбку, он явно хотел что-то сказать, но еще не овладел речью, чтобы изложить свои мысли. Впрочем Виктор не задумывался об этом в моменте. Стоило только существу протянув руку по направлению к Франкенштейну, юноша вырвался и стремглав понесся вниз по лестнице по направлению к выходу. Он укрылся во дворе своего дома, лихорадочно расхаживая взад-вперед и оглядываясь в сторону окна своей квартиры, выискивая в нем темный силуэт. Расшатанные нервы юноши заставляли его оборачиваться на каждый звук. Виктор не думал о том, как будет защищаться. Охватившая его паника не поселяла в его мыслях ни одного потенциального способа защитить себя, кроме как попытаться бежать от чудовища, пока силы не покинут его. Так прошла самая тревожная ночь в жизни Виктора Франкенштейна – в нескончаемых попытках взять себя в руки, укрыться, найти в полупустом дворе хоть что-то пригодное для самозащиты. Виктор не мог точно сказать, что сказалось на его последующем решении – поднимающееся за горизонтом солнце, рассеивающее пугающую тьму, или недостаток сна, который не позволял юноше трезво воспринимать реальность. Он сделал глубокий вздох и направился в сторону своего дома. Стоя у входа, Виктор замер, обхватив дрожащими пальцами дверную ручку. Набравшись смелости, он медленно открыл дверь и неслышно ступил внутрь. На его глаза сразу попалась кочерга, лежащая у дровяной печи, которую он тут же схватил и, сжав ее двумя руками, прочесал весь первый этаж – пусто. Ни следа. Монстр мог быть наверху. Виктор сглотнул. Ноги не сразу повиновались, но он все же вступил на нижнюю ступень. Он осторожно приблизился к открытой двери спальни – комната была пустой. Паника на миг покинула юношу, и он уверенным шагом направился в сторону мастерской на чердаке. Внезапно его голову пронзило воспоминание о том, как он закрыл дверь чердака на замок. Он ожидал, что монстр силой вырвал дверь из петель – как иначе это существо могло выбраться? Худоба существа была обманчива – его мышцы Виктор создал достаточно выносливыми и крепкими. Чересчур крепкими. К его удивлению, дверь чердака стояла на месте. Виктор наклонился и внимательно осмотрел замочную скважину – она была взломана изнутри подручными материалами. Монстр...учился. И очень быстро. Это осознание пустило по спине Виктора волну мурашек – он явно недооценил свое творение. Он уронил кочергу на пол. Медленно обошел весь дом, заглядывая в каждый угол, где могло бы спрятаться восьмифутовое тело. Но его поиски были тщетны. Дом был нетронут, а следов монстра Франкенштейна нигде не было.