Театральный Демон

Созданного им монстра действительно не было нигде. Он обошел дом дважды, проверил каждый закоулок двух этажей и чердака, что служили ему жилищем во время его обучения. Бесполезно. Его творение исчезло. Особенно тщательно юноша проверил чердак. Ему слабо верилось, что его красные окутанные туманом изможденности глаза будут способны выследить на месте преступления – его преступления – хотя бы малейшую зацепку, что открыла бы ему местоположение монстра или хотя бы путь, которым этот восьмифутовый титан направился. Юноша сам не понимал, отчего его так сильно тянуло в место, от которого все его внутренности выворачивало наизнанку. Возможно, таким образом его очнувшаяся спустя года совесть корила его за безрассудство. Усталый взгляд Виктора инерционно плавал по комнате, пока не остановился на его рабочем столе, который за весь период работы был настолько завален скомканными бумагами и книгами и замызган чернилами, что назвать его «рабочим» было затруднительно. Исполненный интереса, юноша взял в руки повернутый корешком вверх протокол своего исследования и обеспокоенно пролистал пожелтевшие страницы. Виктор не узнавал человека, который представал перед ним на страницах рукописей, исписанных его же рукой. Это был одержимый, маниакальный и лишенный всяких человеческих чувств мужчина, что в каждой своей фразе, в каждой заметке на полях выражал леденящее кости безразличие. Этот мужчина несколько месяцев планомерно погружался в пучину собственного безумия и получал от этого нездоровое удовольствие. Еще вчера Виктор был таким, еще вчера его мысли кружились в бесконечном патологическом цикле создания жизни из смерти. Проснуться его заставили только светящиеся глаза ожившего трупа. И осознал свою ошибку он слишком поздно. Виктор снова взглянул на записи, и его обуяло презрение к их автору. Он бегом спустился вниз и трясущимися от неконтролируемой ярости руками разжег покрытый пылью кирпичный камин. Как только пламя схватилось за сухие ветки и стало жадно поглощать дрова, Виктор со всего размаху швырнул свои записи в огонь. Лицо Виктора озарила преисполненная отголосками садизма улыбка, пока в его глазах отражались подхватываемые языками прожорливого пламени чернеющие листы бумаги. Франкенштейн так и смотрел в жерло камина, пока свидетельство его трудов не истлело вместе с угасшим пламенем. Голову юноши раздирала буря эмоций, что молниями мыслей – то обнадеживающих, то ужасающих, то доводящих до безумия – извергались в глубине его сознания. Виктор все еще не мог быть уверен, что чудище не запряталось прямо у него под носом – невнимательность ввиду охватившей его конечности усталости при отступлении паники давала о себе знать. А в городе – и подавно. Франкенштейн был рад счастливому избавлению. Демон, которого он - опьяненный и одержимый убежденностью в том, что сотворяет Серафима - упорно выкалывал, точно скульптор, из мраморной ткани Смерти, сбежал, и его жилище снова принадлежало Виктору. Он вновь мог чувствовать себя в безопасности. Мог ведь? Ликование Виктора испарилось так же быстро, как и появилось. А вдруг мерзкое рукотворное чудище все еще снует по всему городу в поисках своего создателя? Вдруг выжидает его в темных переулках Ингольштадта, прячась в тени? Что опаснее с таким преследователем – оставаться в знакомом монстру обиталище или менять свое расположение, пытаясь унять бешенно стучащее от страха сердце, предвкушающее пугающую встречу? И что-то подсказывало Виктору, что встреча эта неизбежно должна была произойти. Но он не имел представления, когда. И это ужасало его. У юноши подкосились ноги. Его страх перерос в настоящую панику. Его дыхание участилось, а сознание рисовало Виктору всевозможные картины скоропостижной смерти молодого ученого, задыхающегося в крепкой хватке рук его же неудачного эксперимента, сомкнувшихся вокруг его шеи. - Он доберется до меня! – Виктор срывался на крик, по содержанию походивший на бред сумасшедшего, которого с усилием заковывают в смирительную рубашку. – Монстр найдет меня! Он- Франкенштейну не суждено было закончить свою мысль. Его уставшее тело покинули все оставшиеся в нем силы. Изможденность, порожденная бессонной и проведенной в муках тревожного ожидания ночи, взяла свое. Сознание Виктора вмиг померкло подобно уличным фонарям при восходящем солнце, и он обессиленно упал на пол.

***

Голова Виктора раскалывалась, горло раздирала жажда. Голодный желудок давал о себе знать наравне с общим истощением, а глаза горели выпирающими на поверхности белков сосудами. Франкенштейн словно отошел от глубокого сна, что притупляет все чувства и заставляет забыть о базовых, столь раздражающих и отвлекающих от работы потребностях. Еще вчера обморок был для Виктора малым раздражающим фактором, пережив который юноша лишь пожимал плечами и вновь вовлекался в работу. Но это был совершенно другой Виктор, который испарился вместе с чудовищным последствием своих легкомысленных деяний. Виктор не сразу связал между собой свое внезапное пробуждение и предшествующий ему звонок в дверь. Он нехотя встал на ноги и, видимо, по крупицам возвращая себе основы честолюбия и достоинства, ради приличия бегло отряхнул от пыли свои брюки. Он мельком взглянул на часы. Он лишился чувств примерно в семь часов утра. Сейчас было только одиннадцать. Виктор нахмурился, а его губы скривились от раздражения. Четырех часов сна было явно недостаточно, чтобы прийти в себя после того эмоционального потрясения и физического истощения, что он пережил. Он злобно прошагал по направлению к двери, процедив сквозь зубы: - Кого еще принесла нелегкая?! По привычке потянувшись к ручке, ощущая закипавшее внутри навязчивое желание сорвать проклятую дверь с петель, он вдруг осекся. А вдруг за дверью оно? Руки Виктора задрожали, а в голове лихорадочно забегали мысли. Однако дрожь Виктора унялась, стоило ему услышать знакомый и явно по-детски обиженный голос: - Нелегкая принесла забытого друга, Виктор!

***

Анри Клерваль был из того рода людей, которые при всей напускной строгости сохраняют в своей душе детскую непосредственность и невинность. Он мог быть обиженным и даже сердитым, но Анри никогда еще не доводили до ярости. Однако что-то подсказывало Виктору, что в его случае Анри были невероятно близок к тому, чтобы переступить эту немыслимую для его добродушного характера черту. Они с Виктором знали друг друга с детства. Его родители на тот момент уже приютили у себя белокурую сиротку Элизабет Лавенца, и, только у них родился второй сын, они осели в Женеве и отстроили дачу на Бельрив. Виктора несильно влекло к обществу за пределами его семьи. У него и так были любящие родители, на их руках подрастал его младший брат Эрнест, а у озера ждала несравненная Элизабет, что озаряла своим присутствием их маленький мир. Потому он не искал товарищества за пределами своего маленького личного Рая. Но Клерваль стал исключением. Он не манил своей таинственной магией наподобие Элизабет - таинственного в нем было столько же, сколько в Викторе - сдержанного. Но его переполняла неиссякаемая жажда жизни и приключений. Он видел жизнь словно капитан корабля своей Судьбы в море Возможностей. Трудности, приключения и опасности влекли его сами по себе. Его особой и выразительной страстью были рыцарские романы. Но чтением Анри далеко не ограничивался. Его яркое увлечение породило серию героических поэм и фантастических повестей собственного сочинения. Переломным моментом, зародившим крепкую и прошедшую года дружбу стал их первый разговор в библиотеке – в весьма неподходящем месте для неугомонного и громкого во всех отношениях Клерваля. В то время его особо завлекло изучение истории Крестовых походов. Мальчик с широко распахнутыми глазами перелистывал увесистый том, из которого в воображение школьника вскакивали гордые белоснежные кони, оседланные крестоносцами в сиявших серебром латах, за чьими коронованными блеском славы головами реяли стяги с пылающими золотыми крестами. Текст быстро ему наскучил, и мальчик полностью переключил свое внимание на яркие иллюстрации. Он был полон мечтательного энтузиазма, и в нем горело желание поделиться с кем-то своим собственным открытием. От природы неусидчивый, он дергал ногой и закусывал большой палец, полный горячности и неуправляемого стремления с кем-то поговорить. Он черпал энергию в разговоре с другими людьми и в их внимании – одна из многих их расхождений с Виктором, что не мог представить времяпрепровождения лучше, чем молча наблюдать за высившимися над горизонтом полупрозрачными горами, сидя у озера рядом с Элизабет. В конце концов он не выдержал и повернулся в сторону своего единственного собеседника. Глаза Анри, воспламенившиеся подобно его рыжим волосам, направились в сторону Франкенштейна, который ввиду привычки и сфокусированности на своей книге не сразу заметил попытку вовлечения в зрительный контакт со стороны своего соседа. Тогда Клерваль решился заговорить с ним первым, протягивая раскрытую им книгу и перелистывая ее на ходу, привлекая к ним внимание Виктора, который, недоуменный, но заинтересованный происходящим, поднял свои глаза на красочные страницы, что возникли перед его взором. - Ты только взгляни на них! Сколько чести и стати! Представляешь, какого это – совершать подвиги, которым будут посвящать баллады и картины? Сколько бы я отдал, чтобы быть на их месте... – мальчик мечтательно вздохнул. Виктор недоуменно изогнул бровь - восхищение людей узаконенным и бессмысленным насилием никогда не переставало его удивлять: - К сожалению, я не могу разделить твоего восхищения. Не понимаю, почему душегубов в лохмотьях сажают в тюрьмы, а такие же убийцы в нарядных одеждах остаются обласканными славой даже спустя столетия. Похоже, чем больше крестов ты носишь на теле, тем легче тебе обходятся кровавые расправы. Брови Анри мгновенно взлетели вверх, а зрачки заметно сузились – он, может, и не ждал от своего случайного собеседника особой богобоязненности или недостатка скептицизма – выцветшая обложка его книги, озаглавленная затертой временем надписью «Математические начала натуральной философии», красноречиво говорила за своего читателя, что тот из себя представляет. Но внезапный цинизм и пренебрежение к почитаемым поколениями рыцарей прошлого зародили в юноше желание защитить достоинство тех, кем он восхищался. - Как тебя понимать? Ты всерьез зовешь душегубами тех, кто боролся за своих людей и свою веру? - Они затеяли серию походов на народы, что сами окрестили неверными, и убивали их, несмотря на то, что их собственный бог с самого зарождения церкви велел им этого не делать. Причем, дважды. В обоих своих воплощениях. Никакая вера не может служить оправданием насилию. Анри не нашелся, что ответить. - Кажется, люди действительно не ведают, что творят. - подытожил Виктор и вновь погрузился в чтение. Ненадолго в воздухе повисло молчание, которому сложно было дать определение – оно имело в себе как признаки неловкости, так и предпосылки назревающего конфликта. Виктор привык, что с ним не согласны, поскольку он умел задавать неудобные вопросы, и агрессия в его сторону была для него отнюдь не нова. Даже ожидаема. Он был абсолютно обескуражен, когда услышал от своего собеседника добродушное: - Как тебя зовут? Виктор обомлел и поднял глаза со страниц своей книги. В голосе рыжеволосого мальчика не было и капли злобы или натужной тактичности. Глаза его собеседника искрились неподдельным интересом и непосредственностью, словно Виктор только что глубоко не оскорбил то, к чему у его случайного знакомого лежало сердце. Это придало юному Франкенштейну уверенности и энтузиазма, и он доброжелательно ответил. - Мое имя Виктор Франкенштейн. Мальчик напротив улыбнулся и протянул руку для рукопожатия: - А мое – Анри Клерваль. После того дня Анри не оставлял Виктора ни на секунду. Все первые недели юноши только и делали, что отчаянно спорили по самым разным темам, но каждая их дискуссия обязательно заканчивалась отвлеченным и веселым обсуждением приземленных бытовых проблем и обещанием свидеться на следующий день. Вскоре рыжеволосый мальчик стал завсегдатаем в доме Франкенштейнов, и к их играм и затеям присоединилась уже и Элизабет. Втроем они положили начало разыгрыванию пьес и устраивали переодевания – юные лицедеи принимали обличья персонажей Ронсеваля и рыцарей Артурова Круглого стола. Очевидно, чья это была инициатива. Виктор подолгу отнекивался и ворчал, но он не мог не признать, что с его новым другом было очень весело и что Анри Клерваль стал неотъемлемой частью их семейного круга наравне с Элизабет.

***

Виктор почувствовал облегчение. И сильную вину. Он чувствовал себя разгульным пьяницей, который предавался своей зависимости всю ночь, а утром, испытывая сильнейшее недомогание от последовавшей за бурной ночью интоксикации, вынужден столкнуться с последствиями своего безрассудства. Он знал, что его родные еженедельно писали ему письма, но последний год он упорно игнорировал их, своей работой превратив самого себя в мертвеца подобно тому, которого он кропотливо мастерил. После мыслей о «мертвеце» в голове вновь возник ужасающий образ уродливой чудовищной головы и ее желтые глаза, неотрывно следящие за Виктором из темноты. Он чувствовал, что становится параноиком. Открыв дверь, он увидел все того же рыжеволосого сорванца, с которым они играли в детстве. Анри Клерваль будто не умел взрослеть вовсе, а только лишь увеличивался в росте, поскольку его лицо оставляло на себе отпечаток его ребячливого характера, который не могло искоренить даже нахмурившееся и раздраженное выражение, которое проступило на его чертах, и тут же сменилось знакомым Франкенштейну шоком, когда тот впервые за 2 года разлуки увидел своего давнего друга. - Виктор, ты... – оторопевший, Анри тотчас же забыл, с какой целью он сюда приехал – лицо друга, просунувшееся сквозь дверную щель, напоминало ему лик мертвеца, восставшего из могилы. Виктор резко ступил ногой за порог и внимательно огляделся по сторонам, выискивая темную желтоглазую фигуру, притаившуюся среди деревьев. Удостоверившись, что как минимум в нескольких метрах от них нет лишних глаз, Виктор распахнул дверь и хрипло пробросил: - Проходи, Анри. Со стороны разница между двумя воссоединившимися друзьями была столь гротескна, что случайный наблюдатель не мог бы понять, комична ли происходящая сцена или ужасающа. Для Виктора Анри никак не изменился за время его отшельничества – он был все таким же полным жизни и амбиций юношей, которого он помнил с отроческих времен, а также являлся типичным представителем внешнего мира, от которого Виктор на некоторое время укрылся: он был опрятно одет, причесан и вымыт и не вызывал у Виктора какого-либо диссонанса своим внешним видом. С точки зрения Анри ситуация была совершенно иной. Его друг исхудал и побледнел, а все его черты приобрели столь выраженную болезненность, что он мнился призраком прошлого себя и, казалось, растворится в воздухе, если провести по нему рукой. Клерваль изо всех сил пытался выглядеть раздасадованным и грозным, но его глаза горели беспокойством и присущим ему состраданием. Даже на своего злейшего врага этот выросший мальчик не сумел бы бросить полный чистейшей ненависти взгляд, что уж говорить про Виктора Франкенштейна, что за долгие годы стал ему сродни брату. - Полагаю, как порядочный человек, я должен предложить своему гостю чаю? – пробормотал Виктор, оглядывая взглядом комнату, словно он сам, подобно Клервалю, впервые переступил порог дома, в котором жил и работал 2 года. За период своего добровольного отшельничества он совершенно разучился вести светскую беседу, не говоря уж о том, что отвлеченные разговоры никогда не были его сильной стороной. - О каком чае может идти речь? Виктор, что с тобой происходит? – из голоса Анри пропала вся напускная и плохо отыгрываемая им строгость, оставив после себя лишь искреннее беспокойство и страх. – От тебя целый год не было вестей. Ты словно сквозь землю провалился! Я понимаю, наука – госпожа, требующая к себе повышенное внимание. Но прежде чем пропадать из жизни своей семьи, полагаю, человеку науки должно хватить ума черкнуть пером пару строк о своей внезапно свалившейся занятости! У меня в голове не укладывается – ты способный и умный, твои знания многогранны, а твои мысли – глубоки и нестандартны. Как можно быть настолько смышленным и не суметь догадаться до очевидных вещей, что известны даже ребенку? Виктор пустым и обессиленным взглядом смотрел в пол, не в силах встретиться со справедливыми обвинениями. Клерваль был абсолютно прав, и ранимая гордость Франкенштейна изнемогала в судорогах от того, что впервые Виктору нечем было ответить на предъявленные ему претензии. Ничем, кроме тяжелой, разливающейся в легких подобно густой смоле, правды, которая унижала его гордость осознанием собственного просчета, которому на сей раз он не был способен найти оправдание или переосмысление, что вновь воздвигло бы Виктора на пьедестал разумного расчетливого юноши, что пусть и, как всякий смертный человек, обладает слабостями, но не позволяет им собой управлять. - Я образован и начитан, но не умен, мой дорогой друг. А если и умен, то несдержан и безответственен. Это и стало ключом моей оплошности. Разумеется, он говорил не о забытых им близких. Но его чудовищное легкомыслие сказалось на многих аспектах его жизни. И он осознавал, что подобное не могло обойтись без последствий. Осталось только уповать на то, что расплата будет милосердной. – Я показал себя не только недостойным сыном и братом, но и неумелым естествоиспытателем. - Что ты имеешь в виду, Виктор? - все так же озабоченно спросил Анри. - Я говорю о гипотезе, что оказалась несостоятельна. – грустный и уставший, скрылся за очередной полуправдой Франкенштейн; он не желал лгать своему другу – своему лучшему другу -, но он так отчаянно жаждал обернуть время вспять, когда ему еще не пришла в голову эта разрушительная и самонадеянная идея поиграть в бога, и ему очень хотелось верить, что то время еще можно вернуть, что можно избежать последствий опьянившего его разум безумия. - Ох, мне так жаль! Неудивительно, что ты так утомлен. Столько сил потратить на исследование явления, которое оказалось призрачной и туманящей разум иллюзией. Не работа, а насмешка... Виктор улыбнулся. - Не стоит меня жалеть, дорогой Анри. Ты прав, я беспредельно опустошен своим разочарованием. Но гипотезы для того и создаются, чтобы в первую очередь быть опровергнутыми. А что касается нашей «госпожи», - он хихикнул, из всех его немногочисленных знакомых только Анри мог преподнести естественные науки с налетом романтизма прямиком из его любимых рыцарских романов, - науке безразлично, какими теориями она описана. Она стремится к истине. Ей важен любой вклад, ведь доказательство и разоблачение в одинаковой степени раскрывают мир, который она изучает. Не стоит жалеть мой провал, Анри, - я не жалею ни одной секунды, потраченной на свою работу. Последняя фраза была ложью – настолько отъявленной, что самому Франкенштейну стало дурно от того, сколь умело и без тени подвоха в своей подаче он преподнес этот горький и режущий горло вымысел своему товарищу. Однако Анри заметно успокоился, когда услышал от своего друга внезапный, контрастирующий с его безжизненным телом смешок, что свидетельствовал о том, что в Викторе осталось еще хоть что-то человеческое. Хоть что-то живое. - Что ж, все-таки я пришел не читать тебе нотации. – В голос Анри снова вернулась такая знакомая Виктору детская непосредственность и энергия. - Я наконец убедил своего батюшку позволить мне обучаться здесь. По пути я хотел удостовериться, что ты в порядке. Тем более, я поклялся Элизабет, что хотя бы передам ей, как ты поживаешь, если встречу тебя здесь. Элизабет! Помнит о нем, нуждается в нем. А он бросил ее. Покинул. Забыл о ней, как о чем-то несущественном. Из ниоткуда к Виктору вернулись покинувшие его силы, и его хриплый и уставший голос наполнило сердобольное беспокойство. - Элизабет! Как она? - Что ж, я преувеличу, если скажу, что она совсем зачахла, но ей определенно тебя не хватает. – тяжело выдохнул Анри. - Она все так же рисует, играет с Уильямом и пишет книги. Я умоляю ее опубликовать хотя бы одну из своих записей, но она противится – говорит, они недостаточно хороши, и она ищет вдохновения для «действительно стоящей работы». Клерваль раздосадованно цыкнул, выразительно выгнув брови, прежде, чем продолжить. - Чушь, не правда ли? Любые ее наработки достойны оказаться на книжных полках всей Швейцарии! Когда я дознавался у нее, получила ли она от тебя ответ, Элизабет ответила, что перестала писать тебе письма. Виктор был ошеломлен. Стоило ему лишь вообразить себе несчастную, скучающую по нему спутницу, как его атрофированное до этого чувство вины и всякого беспокойства о ближнем принялось терзать его сердце с двойной силой, словно компенсируя то время, когда он вытравил из себя совесть манящим безумием. - Ее глаза были полны такой глубокой тоски, что я не мог не заверить ее, что разыщу тебя в Ингольштадте. – Анри гордо развел руки в стороны, на секунду прикрыв глаза и довольно улыбаясь. - И вот я здесь! На лице Виктора появилась слабая улыбка. На мгновение в комнате повисло молчание, пока Франкенштейн, словно вбирая в себя всю свою решимость и целеустремленность, не направил в сторону гостя уверенный взгляд, в котором искрилось желание исправить свои ошибки, которые Виктор с таким трудом признал, и начать все с чистого листа. - Анри, - решительно сказал он, - я благодарен, что ты приехал сюда. Я постараюсь искупить свою вину. На Рождество мы вместе вернемся в Бельрив и проведем праздники втроем, как во времена нашего детства. Но перед этим я покажу тебе Ингольштадт, раз уж ты собрался учиться здесь, и расскажу все, что успел узнать об этом городе, - последнее Виктор произнес с вмиг вернувшимся к своему хозяину самодовольством, насыщающим его пострадавшую гордость. Глаза Анри наполнились искрящимся ребяческим интересом. - Дорогой Виктор, ты не шутишь? Тогда я беру с тебя слово показать мне все самые примечательные уголки этого чудесного города! И даже не надейся забрать свои слова назад! - Даже не собираюсь, Анри, – благосклонно проговорил Виктор. – Однако, поверь мне, этот город не сравнится с тенистыми лесными тропинками и вздымающейся над горизонтом Ле-Салев. Так что на твоем месте я бы с нетерпением ждал нашего возвращения домой. - Эх, - грустно вздохнул Анри, - одного Рождества явно не хватит, чтобы утолить всю ту муку разлуки с вами двумя. Ведь после праздников меня не будет в Женеве до самого лета. - Надеюсь, ты не повторишь моих ошибок и будешь регулярно и подробно описывать на бумаге свои впечатления от Ингольштадта, – весело толкнул друга в бок Виктор. - У меня-то время на письма найдется. Я без общения жизни не знаю, - Виктор про себя отметил, что никогда еще Анри так точно себя не описывал, - и быстро подвергаюсь гадкой тоске, если мне не с кем разделить радости быта. Да и время мое не будет так сильно затронуто обучением, как твое. Я все-таки не изучаю, как превращать металл в золото! Виктор засмеялся – он давно не чувствовал такой легкости на душе. Словно целительные отголоски Бельрива – его маленького любимого Рая – вернулись в его жизнь вместе с близким другом и отогревали его душу теплым светом, зазывая к себе, возвращая его в сладкую счастливую вечность у искрящегося лунными отблесками озера. - Это невозможно физически. В нашей сфере алхимия и ее методы не практикуются, если практиковались хоть когда-то. Более того, золото – это и есть металл. Полагаю, ты имел в виду превращение железа в золото. - Вот видишь! Я даже не ведаю разницу между металлом и железом, а вы, последователи естественных наук, все это хорошо различаете! Кто знает, вдруг через год ты совершишь грандиозное открытие – сможешь поднимать мертвых из могилы! Анри всего лишь шутил – его по-детски непосредственная улыбка хорошо давала это понять. Виктор в свою очередь дрогнул и вынудил себя посмеяться, скрывая за смехом преследовавший его ужас.

***

За последующие 3 месяца Виктор Франкейштен словно ожил. Времяпрепровождение с Анри Клервалем творило чудеса. Солнце вновь коснулось его изможденной бледной кожи и наполнило ее жизнью, в его гардероб вернулась чистота и опрятность. Ингольштадт вновь распахнул перед ним свою европейскую красоту, будто Виктор впервые ступил на его земли. Он и представить не мог, что изящные улочки, выложенные квадратными камнями, пики крыш низких домов, на цыпочках тянущиеся к небу и силящиеся постичь его необъятную синеву, запах темно-зеленых листьев, развевающихся на ветру, в течение 2 лет его обучения в этом городе ускользали от его внимания. Впрочем, это неудивительно, ведь до этого у него не было собеседника с горящими ребяческими глазами, который заразил бы его искрящимся любопытством. Однако, как бы задорно и расслабленно Виктор не ощущал себя в присутствии своего давнего друга, он не мог отказать себе в мысли, что Элизабет точно нашла бы в окружающем их пейзаже нечто отдаленное и крохотное, незначительное на первый взгляд, в чем на самом деле был сконцентрирован весь смысл мироздания. Лиловая полоска на окрашенном золотом облаке, паук, в чьи сети залетела изумрудная стрекоза, или слабый луч солнца, пробравшийся в густую тень под тяжелыми листьями раскидистого дуба. Пока Виктор читал стопку ее личных писем, его руки дрожали. Он хотел написать ей, но у Виктора рука не поднималась от выжигающей его совесть насквозь дерзости, что сидела в этом жесте. Он не писал ей целый год, исчез из ее жизни подобно призраку, и ему хватает наглости так же из ниоткуда снова появиться в ее жизни, словно он не нанес ей оскорбления своим бессердечным безразличием? Его жалкой попытки в инициативность хватило лишь на то, чтобы попросить Анри написать чете Франкенштейнов письмо о скором приезде Клерваля и о госте, которого он привезет с собой на Бельрив. Но не только предстоящая встреча с Элизабет, одновременно долгожданная и ужасающая для Виктора, тревожила покой юноши. Чем ближе была дата их отъезда, тем болезненней отражалось в мыслях Виктора ощущение грядущей беды. После той злосчастной ночи его сон не стал лучше – Франкенштейна терзали кошмары. Мертвые тела, окружавшие его, длинные изогнутые пальцы, крепко ухватившие его горло, неживые стеклянные глаза, прожигающие его душу яростным разрушительным огнем. Эти хаотичные образы, несущие в себе гниение и смерть, заставляли Виктора просыпаться в холодном поту с сердцем, выпрыгивающим из его груди. Неспособному вновь поддаться уязвимости дремы, Виктору ничего не оставалось, кроме как с леденящим кровь ужасом глядеть в окно, чтобы вновь и вновь выискивать в беспроглядной мгле желтые глаза мертвеца, с нетерпением ожидая возвращения в Женеву и надеясь, что там его мучениям и терзанием придет конец.

***

Виктор Франкенштейн одновременно жаждал и страшился своего возвращения в Женеву. Он боялся стать свидетелем того, как их дом на Бельрив изменился до неузнаваемости. Как его уголок счастья, мира и покоя канул в Лету и оставил его бесцельно существовать на этой Земле, не зная продыху и умиротворения. Наполненные кошмарами ночи рисовали в воспаленном сознании Виктора пугающие картины раздробленного трещинами дома, подобного особняку Ашеров, что рушится на его глазах под леденящие кровь вопли заточенных в нем людей, пока юноша может лишь беспомощно наблюдать, как стены его дома поглощает сырая земля. Приоткрыв окно повозки, Виктор высунул голову наружу. Пока темные волосы нежно обдувал ветер, изнуренному тревогой взгляду юноши предстала скромно мелькнувшая крыша его родного дома. Постепенно дача Франкенштейнов позволила взглянуть неожиданному гостю на свои стены, окруженные уже покрытыми легким снегом деревьями. На лице Виктора расцвела улыбка, наполненная эйфорическим облегчением от осознания, что его кошмары остались лишь вымыслом его больного травмированного подсознания. Как только экипаж замер, Виктор, не помня себя, выпрыгнул на мостовую, отчего вся повозка дёрнулась и накренилась. Возница, едва не слетевший с козел, раздражённо взглянул на своего невменяемого пассажира, но Виктор уже ничего не замечал вокруг себя. Жертвой взбудораженности друга стал Анри, которому после выходки друга пришлось сконфуженно расплачиваться с возницей. Внутри усадьбы Виктора встретил глава семейства и, испытывая шок и радость, одарил сына крепким объятием. Альфонс Франкенштейн не умолкая осыпал блудного сына речами о разлуке, о том, как скучал, как ему не хватало обсуждений книг со своим старшим сыном, о предстоящей службе Эрнеста, на которую отец никак не желал его отпускать. Все перечисленное Виктор пропускал мимо ушей, пока уста его отца не выдали нежное имя Элизабет. Юноша тут же ожил и, отпрянув от отца, словно одержимый, воскликнул: - Элизабет! Она здесь? Старший Франкенштейн недоуменно прищурился – он словно узрел в своем сыне нечто инородное, чью природу не мог объяснить. На мгновение его отеческое сердце почуяло что-то неладное. Но, списав необычное поведение сына на усталость, порожденную долгой дорогой, Альфонс добродушно ответил: - Конечно, где же ей еще быть? Она в своей комнате, пишет портрет. Едва Виктор услышал ответ отца, он метнулся к лестнице. Юноша летел по ней, не чуя собственных ног, и ворвался в открытую комнату. Его взору предстал элегантный силуэт девушки, стоявшей у измазанного радугой масляных красок мольберта с портретом. Его портретом. Его отчаянные шаги не остались незамеченными. Девица резко обернулась в сторону дверного проема, и на Виктора взглянули до боли знакомые глаза цвета сумеречной хвои. Столь влекущие. Столь печальные.