Театральный Демон

Осознание не сразу добирается до разума, пораженного коррозией страха. Паника охватила Виктора, еще до того, как он в полной мере осознал, что за существо стоит перед ним. Удушающая эмоция крепкими тисками сжала его тело - столь хрупкое и тщедушное по сравнению с возвышающимся из мглы Сатурном, - а сознание обратилось глубокой бездной, что лицезрела собственное отражение. В это чудовищное мгновение Виктор потерял контроль над собственным телом - Страх пророс в его мышцах колючим льдом, отчего Франкенштейн не сумел бы даже опустить веки, чтобы избавить себя от мучения обреченного наблюдателя. Пожалуй, даже под угрозой смерти юноша не смог бы сдвинуться с места. Кого страшат пустые угрозы смерти, когда тебе явилась Она сама? В наиболее гнусном своем обличье! Виктор Франкенштейн в ужасе глядел на злосчастного виновника своих душевных терзаний, что с новой силой разгорались в его подверженном воспалению разуме, сжигая несчастного юношу без остатка. Темная фигура нежданного гостя возвышалась над Виктором во всем своем очевидном превосходстве. Все в его образе наводило юношу, что съежился под взором явившейся перед ним ошибки природы, на одну неминуемую мысль. Оно может убить. Худые длинные пальцы омерзительного голубоватого оттенка, присущего мертвецам, словно пауки легко перебегали бы по телу жертвы, устремляясь к голове, чтобы затем, крепко ухватив ее подобиями ладоний, выставить большие пальцы напротив глаз и выдавить их до крови под крики корчащегося в агонии человека. Вытянутые ноги преследовали бы неудачливую добычу до самых арктических ледников, а горящие огнем глаза, подобно взору хищного зверя, неустанно преследовали бы того, кого их обладатель желал умертвить. Лишь одна деталь на сей раз не позволяла случайному наблюдателю в полной мере ощутить все то болезненное оцепенение, что завладело Виктором в ту самую минуту. Лицо его творения было полностью скрыто тканевой маской, обнажая лишь его восковые желтые немигающие глаза. Но безупречная память Виктора во всех подробностях воспроизводила ту чудовищную гримасу, что навсегда отпечаталась в его разуме в ту злополучную ночь. Светящиеся потусторонним светом глаза было вдавлены в череп, образуя вокруг себя темные пустоты, окаймленные тонкой желтовато-синей кожей. Губы были столь тонкими, что создавалось ощущение, будто вовсе отсутствовали. Впалые щеки выделяли острые скулы, вырывавшиеся из-под кожи в порыве содрать ее с уродливой головы. Вся эта чудовищная фантасмагория складывалось в гротескную картину неестественного продолговатого тела, увенчанного иссохшим черепом с выразительными глубокими черными глазницами, из тьмы которых вместо глаз рдели далекие яркие огни. Никакая маска не укроет от Франкенштейна тот чудовищный образ, что предстал пред ним два года назад. А ведь тогда за окном так же неистовствовал Зевс… Ох, зачем! Зачем он создал это отродье себе же на беду? Как на смену опьянению приходит похмелье, так и ужас наконец взяла под свой контроль отчаянная иррациональность. Ступор, охвативший на миг - миг, казавшийся вечностью - мышцы юноши отступил перед примитивным немедленным действием. Животным инстинктом, что требовал бежать. Бежать далеко и скрыться. О противостоянии не могло быть и речи, когда угроза могла протянуть к твоему телу свои несуразно длинные руки и, сжав худые сильные пальцы вокруг твоего тонкого стеклянного хребта, разломать его до звучного хруста, что станет панихидой, издаваемой твоим телом, осознающим собственную кончину. Не задумываясь, Виктор захлопнул дверь - дерево отозвалось скрипучим стоном по всему дому, но юноша был неимоверно оглушен собственным страхом, чтобы придать этому значение. Он резко повернул ключ, торчавший из дверного замка, и направил голову в сторону к окна. Его дрожавшие ноги ослабели и, не выдержав изможденного от собственного страха Виктора, подкосились. Юноша упал на пол и, согнувшись, обхватил голову руками, со всей силы вдавливая кончики пальцев вглубь скальпа. Под ногтями дрожащих пальцев начала скапливаться кровь. Исподлобья он неотрывно смотрел в сторону прозрачного портала в бесконечную темноту ночи, прерываемую громыхающими молниями. Если Оно выбьет дверь или взломает замок, как в прошлый раз, у него все еще есть выход. Последний в его жизни. Как же все-таки иронична Жизнь! Этой ночью Виктор Франкенштейн собственными руками вынес себе приговор и предвосхитил собственный бесславный конец. Судьба написанного им в этот темный вечер героя сползла на юноши плечи и рисовала перед его покрасневшими от напряжения глазами собственное тело, падающее в Вечность. - Прошу прощения, Вы не впустите меня? - прозвучал за дверью спокойный мужской голос, в интонации которого отчетливо прослеживалось легкое недоумение. - Я ведь выполнил ритуал - трижды постучал в дверь. Виктор остолбенел от охватившего его шока. Дрожь мигом покинула его тело. Голос, который он слышал за дверью, никоим образом не мог принадлежать его обладателю! Чистый, бархатный баритон, лишенный земной бренности. Такой голос не то, что жизнепротивному существу, он не мог принадлежать простому смертному. Лишь ангелу. Услышь Виктор этот голос вне контекста происходящего с ним несчастья, он бы тотчас уверовал в Бога. Что ж, данный факт оказался весьма лестным комплиментом его тщеславию, поскольку именно он - Виктор Франкенштейн - сумел создать то, что не способен был создать так называемый «всемогущий Господь Бог». Однако юноша мгновенно остудил свою гордость, только вспомнил, что бог, к которому Франкенштейн играюче себя приравнивал, совершил ту же ошибку - создал совершенство, что сгнило изнутри и обратилось Лукавым. И все же внезапное открытие пробудило в Франкенштейне смутный интерес. Темные жилки в малахитовых глазах озарил опасный свет. Дрожащие руки против воли рассудка тянулись к злосчастному ключу. Страх все еще не покидал своего хозяина, однако даже первобытная животная натура, стремящаяся к самосохранению, оказалась рациональнее любопытства ученого. Исследовательская жилка Франкенштейна превращала отчаянный крик ужаса в далекое эхо. Все же у Виктора было две страсти, две музы - Элизабет и наука. Он даже не заметил, как истосковался по последней, на ходу перевоплощаясь из пугливой лани в выжидающего исследователя, преисполненного самоубийственного азарта. Франкенштейн не глядя протянул руку назад, к прикроватному столику, и, нащупав серебристый подсвечник с тремя восковыми ножками, коронованными огоньками золотистого пламени, - Виктор взял за привычку ставить у кровати зажженный канделябр и читать перед сном до тех пор, пока не догорят все свечи, - направился в сторону двери. Худыми изящными пальцами, окончательно освободившимися от дрожи, он обхватил извивающиеся кельтские узоры, таящиеся в кольце дверного ключа, и в замке пушечным выстрелом прогремел щелчок. Дороги назад не будет. Франкенштейн свернул с нее в ту злосчастную ночь на Западном кладбище Ингольштадта.

***

Дверь отворилась с громогласным скрипом. Темная фигура все еще стояла в коридоре, не давая ни шанса на спасительную надежду, что все происходящее и произошедшее было всего лишь страшным сном - омерзительной кровожадной игрой подсознания дремлющего разума. - Благодарю Вас, - проговорил ангельский голос, а его обладатель почтительно склонил голову в знак приветствия. Ночной гость, опершись руками о дверную раму, осторожно вошел в комнату, не сосредоточив взгляд на притолоке. Дверь явно не была рассчитана на рост возникшего из ниоткуда Колосса, хоть дом четы Франкенштейнов и был весьма просторным. Для случайного наблюдателя развернувшаяся перед Виктором сцена выходила несколько комичной: вселяющий ужас титан пытается не стукнуться лбом о нависающий брус. Что еще любопытней - уже знакомый гипотетический наблюдатель был бы поражен контрастом между тем возникшим из мрака посланником Смерти и несуразным существом, неуклюже перебирающим ногами по полу и, подобно ребенку, с интересом осматривающим помещение, в котором он оказался. Но Виктор не оценил комичность происходящего. Он вперился в незваного гостя взглядом, в котором смешались воспаленная настороженность и интерес. Пока Существо приспосабливалось к окружающему его интерьеру, Виктору выпал шанс наконец-то внимательно осмотреть его. Обволакивающая чернота ночи доселе скрывала одежды ужасающего пришельца, однако в дребезжащем тёплом отблеске свечей, столь разительно отличном от холодных, ослепительных сполохов громовых раскатов, одеяние Существа утрачивало прежнюю изящную мглистость, очерчивающую его мощный, необъятный силуэт. Вся одежда под плащом представляла собой столь экзотичное попурри, пестрящее лоскутами самых разнообразных текстур и драпировок, что с трудом удавалось разобрать, что на Существе надето. Лишь присмотревшись внимательнее, можно было заметить под темным плащом подобие рубахи из льна, мешковины и прочего тряпья многообразных оттенков. На длинных ногах висели грубые панталоны: в одном из лоскутов Виктор угадал часть сорванных занавесок. Примечательно, что одна штанина была выкроена из более плотной ткани, другая - из более тонкой. Возможно, его гость питал некоторую страсть к асимметрии. Самым перманентным по своему дизайну в этой симфонии одежд оставался черно-синий плащ, изнутри подбитый светлой шерстью, наполнявшей также полость капюшона. Лишь местами плащ выдавал попытки портного зашить образовавшиеся разрывы первым попавшимся сукном, а заодно удлинить полы тканью, наиболее подходившей по цвету из имевшихся. Что касается ног, то они были облачены в обувку, которую можно было назвать таковой исключительно с функциональной точки зрения. Явно самодельные башмаки являли собой истинную феерию: ступни были обрамлены кусками кожи разной толщины, плохо державшими форму и стянутыми нитками, ремнями и даже проволокой. Однако вопрос моды занимал Виктора куда меньше, чем сам факт, что его творение овладело шитьем - а в том, что все это сшил именно сконструированный им Монстр, у юноши не возникало никаких сомнений - на ощутимо впечатляющем уровне. Точность шва была почти хирургической; пониманию цвета могли позавидовать многие видные живописцы парижских салонов. Было очевидно, что неопрятность одежд существа была обусловлена недостатком материалов, а не таланта. Желтые глаза тем временем не сводили с юноши своего тяжелого взгляда. Бесформенные сапоги неприятно шаркнули по половице. Пришелец подошел к несчастному Виктору практически вплотную, по какой-то причине сохранив между ними необходимую дистанцию. Существо возвышалось над Виктором, словно Голиаф над Давидом. Разве что Давид не был столь глуп, чтобы собственными руками сотворить себе в противники подобие божества на земле. В отличие от Франкенштейна. Виктор Франкенштейн и Монстр. Демиург и его Творение. Оба не спускали друг с друга напряженного, немигающего взора. Внезапно Существо протянуло по направлению к юноше скрытую кожаной перчаткой руку. У Виктора перехватило дыхание: казалось, будто сам Вечный Жнец стремится вытянуть из него душу. Но рука остановилась. Пальцы слегка согнулись: все, кроме указательного перста, опустились вниз. Такой рукой Адам на фреске Микеланджело тянулся к Творцу. И вновь из горла омерзительного Существа послышался дивный небесный голос: - Вы Виктор Франкенштейн? Возможно, на Викторе сказалось изможденное от сонливости и пережитого шока состояние иррационального азарта. А может, он попросту решил, что врать в безвыходной ситуации нет смысла. Раз это Существо нашло его, значит, было множество факторов, по которым оно ориентировалось в поисках его скромной персоны, и вранье Виктора никак не спасет его от затянувшихся последствий его деяния. - Да, это я, - безучастным и глухим голосом проговорил юноша, не находя сил перевести взгляд со скрытого маской лица. Создание замерло на месте. - Виктор Франкенштейн… - ангельский баритон медленно проговорил его имя, словно смакуя, словно не веря, что у него наконец появилась возможность произнести эти два слова вслух. Не сводя глаз со своего Создателя, он спросил: - Вы помните меня? Еще бы - кто способен забыть такое уродство? Особенно, когда сам это убожество скроил, сам отбирал материал из склепов во имя своей навязчивой идеи. Виктор, чувствуя, как напряжение охватило его шею эшафотным узлом, нашел в себе последние силы, чтобы кивнуть. Лицо Существа было скрыто от глаз Виктора - к вящему успокоению последнего, - но его мертвые болезненно-желтые глаза зажглись ярким пламенем, подобно горящим крыльям Люцифера. Они прожигали Виктора насквозь. И Франкенштейн не осознавал, какую эмоцию он пробудил в ужасающем Колоссе. Любопытство, схожее с его собственным? Или жгучую, неподдельную ненависть? Или бездумную животную жажду крови? Интенсивность этого хищного жара в глазах заставляла его кости леденеть и разбиваться вдребезги внутри собственного тела, острыми краями разрывая мышцы и обливая его изнутри сладким алым теплом, которое побуждало тело Виктора с упоением двигаться навстречу. Навстречу червоточине, что захватит его. Навстречу эшафоту, где луч заходящего солнца поглядывает на него сквозь глазок ожидающей его шею удавки. И когда его Творение резко дернулось, Виктор с расцветшей безумной улыбкой на его лице отчаянно, инерционно предоставил свое тело для любой расплаты, что должна была над ним свершиться. Он ослеп, хоть его глаза и оставались открытыми. Жизнь вырвалась из него, оставив поверженным. Покорившимся судьбе. Вернувшимся к своей покровительнице.

***

Бьющей молнией покинув бренное тело юноши, его дух возвращался к нему постепенно, как тепло, что медленно охватывает обледеневшее тело выловленного из полярных морей утопленника. Страх Смерти страшнее самой Смерти. Ожидание пролития собственной крови гораздо ярче, нежели сам акт покушения на твою жизнь. Особенно, если никакого акта не было совершеннó. Озадаченный и даже в какой-то степени разочарованный, Виктор медленно оправлялся от шока, обусловленного осознанием, что он до сих пор жив. Смертельная белизна спадала с его очей, слух вернулся к нему, ощущение целостности собственной телесности живительной энергией возвращалось к его конечностям. После оживления, как и после рождения, приходит осознание. Виктор осознал, что слышит неясные шорохи и всхлипы. Чувствует, как кто-то вцепился крепкой хваткой в складки его брюк. Еще не до конца воскресший после своей духовной смерти Лазарь кинул взор вниз и узрел обескураживающую картину. Могучий Сатурн склонился перед ним на коленях, скрыв свое лицо в складках его брюк, хватаясь за голени и обливая их слезами. Весь сжавшись, он сквозь слезы пробрасывал обрывки восклицаний, большинство из которых терялись в волокнах ткани. Общий смысл, однако, не ускользал от Франкенштейна, поскольку его Создание по несколько раз исступленно повторяло: - Мой Создатель! Мой Благодетель! Как долго я искал Вас! Я так долго… Так долго искал! Все отвернулись от меня, все боялись! Но Вы… Мой Создатель! Великий демиург! Я знал, что только Вы меня впустите! Только Вы… Только Вы не отвернетесь… Мой Создатель… В душе юноши удушающим комком собралось неясное образование всевозможных эфемерных ощущений, которые оставляли его в притупленном состоянии, наиболее близким описанием которого была абсолютная обескураженность. Он не знал, что удивляло его больше - то, что он до сих пор жив, или тот факт, что созданный им безобразный набросок архангела Михаила плачется у его ног, как ребенок. Однако общее послевкусие чувств, ненасытно терзающих его бедную душу, почернело от дыма отвращения и настоящего надругательства над всяким эстетическим чувством, когда склонившийся перед ним сын Смерти резко направил свое лицо наверх, вновь встречаясь полыхающими углями трупных глазниц с его глазами. Хлипкая тканевая маска, пропитавшись соленой влагой, спала с его головы. Виктор побледнел и рефлекторно скривил лицо в гримасе, отражавшей не просто обыденный страх, а глубокое душевное восприятие космического ужаса, что подталкивает человека к бездне безумия. Он высвободился из ослабевшей хватки Существа и метнулся на несколько шагов назад. Если даже в расслабленном состоянии лицо его Создания ужасало Виктора настолько, что он не смог за два года выкинуть из памяти въевшийся, подобно кислоте, образ его смертельного неестественного лика, то сейчас, после проявленной незваным гостем истерики, от его пародии на человеческое лицо Франкенштейну становилось не просто страшно. Ему становилось дурно. Лик мертвеца, и без того обезображенный, отталкивающе блестел глянцем текущей из уходящих вглубь черепа чернильных, горящих адским огнем впадин слезной жидкости. Кровь, прилившая к лицу, выделяла и без того безобразный, неестественный узор из утолщенных вен. Если без яркого освещения они не бросались в глаза, то после истерического приступа Существа сосуды настолько сильно вздулись, что болезненно растягивали собой его хрупкую, желтоватую, мертвенно-бледную кожу. Финальным штрихом омерзительной картины рыдающей Смерти была огромная зияющая дыра на месте носа. Надбровные дуги над черными глазницами пришельца напряглись еще сильнее, глаза и безгубое отверстие рта искривились в эмоции, похожей на жгучий стыд или отчаянную вину. Он так же хрипло, неуверенно протянув руки вперед в полумолитвенном жесте, с пробивающейся в заикающемся от слез голосе истерзанной, но живой надеждой, отчаянно воскликнул: - Создатель, простите меня, я понимаю, насколько мой лик чудовищен! Я не желаю Вас терзать им! Я клянусь, я сам себе противен! Эта причина привела меня в Ваш дом! Я так долго искал Вас! Вы - моя последняя надежда! Но прежде чем Виктор смог как-либо ответить на его слова, их неприятное взаимодействие прервал тихий серебристый голос в коридоре, что сквозь натянутую струной тишину отчетливо отдавался эхом, более громким, чем не прекращавший грохотать за окном притихший рокот молний. Нежный звук изящного, как призрак, женского голоса звал Виктора по имени прямо за стеной его опочивальни. Элизабет. Сердце в груди Виктора забилось с тройным усердием, а легкие порывались разорвать грудную клетку юноши пополам стремительными хаотичными сокращениями. Она не может его увидеть! Нет, если она увидит это Существо, еще и без маски… Как он объяснит ей это? Как будет смотреть ей в глаза? - Ты должен скрыться с глаз немедля! - направляясь к дверному проему, внушительно прошептал он Существу, что, казалось, был так же напуган чужим присутствием, как и Франкенштейн. Возможно, Виктору лишь привиделось в момент панического напряжения, как быстро разгладилась маска Мельпомены на гримасе его Создания и какое понимание и даже холодный расчет зажглись в бездонных глазницах. Творение Виктора явно разделяло с ним желание остаться незамеченным. В голове Франкенштейна импульсивно родилась идея встретить Элизабет в коридоре и увести ее в обратно в ее покои, но стоило ему открыть дверь, как перед лицом возникло бледное острое личико и темно-зеленые еловые глаза, с беспокойством осматривающие тревогу, пляшущую на лице Виктора, как пляшут ведьмы в Вальпургиеву ночь. Виктор чуть не подпрыгнул, вовремя взяв себя в руки. Он рефлекторно схватился за сердце и придвинулся ближе к дверной раме, пытаясь загородить своей желанной в иных обстоятельствах гостье вид на его покои. Небесно-голубая ночная рубашка манящими складками огибала ее лебединый стан, а искрившиеся серебром в приглушенном отблеске свечей лунные локоны струились по ее худым плечам, как горные рудники, огибающие снежные выступы. Франкенштейн изо всех сил заставил себя отвлечься от столь чудного видения. На секунду проскользнула мысль, будто он находится между двумя ипостасями Смерти - безобразной и прекрасной. Словно от Аида он перебежал к Персефоне. Встретившись с одной и испытав ужас, он ринулся в дверь, чтобы увидеть иное ее лицо - нежное и обеспокоенное. Лицо той, к чьим устам он хотел прижаться и вобрать дыхание винноцветного моря, которое таили в себе губы Лавенца. Той, в руках которой он не боялся умереть. - Виктор, мой милый, я услышала из твоей комнаты грохот. И плач… - она протянула к нему свои руки и худыми пальчиками изящно прошлась по его плечам, нежно сжимая его плечи. - Тебя вновь мучили кошмары? Борясь с желанием закрыть глаза и отдаться всем своим существом ее воздушным ласкам, он вспомнил о своей задаче вывести ее хотя бы за пределы своей спальни. - Ты проницательна, Элайза, - начал он, протягивая к ее лицу свои ладони и заправляя непослушные локоны за ее алое ушко. - Возможно, 3 страшных истории оказались слишком уж воздействующими на мой и без того впечатлительный разум. Он хохотнул, и на девичьих устах цвета зрелой сирени расцвела ответная улыбка. Удивительно, как мантия ее губ отличалась от чужих уст невиданными темными оттенками. Ежели у других девушек губы были подобны нежно-розовым лепесткам роз, Элизабет обладала устами Ундины. Она была прекрасна, как майская утопленница. - Но это всего лишь кошмар, я клянусь! - ответил юноша, силясь унять ненужную дрожь в голосе. - Со мной все хорошо… Не тревожься… Буйное воображение - и благодать, и проклятье творческого разума. Тебе ли не знать? Рука Виктора плавно заскользила по фарфоровой коже Элайзы, прокладывая путь от ушка до острого подбородка. Он помнил, как изучал трактаты о человеческом поведении. Что можно отвлечь человека, сосредоточив внимание на своих жестах. Так чревовещатели отвлекают внимание зрителя на куклу, чтобы те не всматривались в напряженную под натиском ложных связок кожу на их шее. Ему было омерзительно то, насколько легко и охотно он врал ей. Пусть и не желая того, он манипулировал ею на уровне базовых реакций человеческого организма. Он не знал, что ей это не нужно - она сама охотно смотрела лишь на него. - Что ж, в следующий раз я обещаю не слишком сильно мучить твой бедный разум! Элизабет провела рукой по его голове, распушив непослушные черные волосы. - Может, - игриво и с творческим азартом в голосе продолжила девушка, - написать тебе сказку? - Сказку? - усмехнулся Виктор, незаметно переступив через порог двери. Он не удержался от усмешки, украсившей его точеные губы: - Не староват ли я для сказок? - Отнюдь, мой дорогой жених! - ответила она, и по спине Виктора пробежала сладостная дрожь. - Нет чтива серьезней, чем сказки. Не существует историй более правдивых. - И о чем же будет эта сказка? - спросил Виктор, прикрыв глаза, и, обхватив ладони Элайзы, прижал их к своим вискам. Элизабет в ответ еще глубже зарылась ноготками в его смоляные пряди. - Это будет невероятно увлекательная история… - таинственно прошептала девушка, вглядываясь в жилки малахитовых глаз суженого, что поблескивали азартным огоньком; идея тут же ящеркой пробежала по закромам ее изобретательного разума. - Она будет о человеке, что возжелал… Для страстки потянула она, придвигаясь еще ближе к Виктору, забывшему обо всем на свете и склонившим голову к девушке. Юноша в блаженстве прикрыл глаза, пока кисти Лавенца перебрались с его плеч и элегантно расположились на загривке его шеи. - Поймать молнию- Сей же час за ними раздался оглушительный рокот. За окном вновь забрезжила молния и Элизабет, повинуясь ориентировочному рефлексу, бросила взгляд за плечо Виктора. Прямо туда, где должно было находиться Оно! Глаза Лавенца широко распахнулись. Она, словно завороженная, безмолвно ступила вглубь комнаты. Виктор онемел от ужаса. Если, встретив отжившего мертвеца, он жаждал отдаться смерти, то сейчас… Когда Элизабет увидела этот кошмар, сотворенный его руками… Виктор был готов заколоть себя на месте. Это было выше его сил. Элизабет продвинулась дальше в комнату, ее ночное платьице медленно шелестело по деревянному паркету, а босые худые ножки бесшумно плыли по паркету. Кто-то сочтет это богохульством, но Иисус никогда не смог бы столь изящно ступать по воде, как Элизабет Лавенца скользила по грешной земле. Хотя, увидев Элизабет, можно одновременно обрести веру и потерять ее. Столь чу́дная девушка была существом совершенно земным, но источала флер далекой потусторонней силы. И это великолепие, это сокровище, эту удивительную девушку он, только лишь обретя, так же глупо потеряет. Широко распахнутые глаза Франкенштейна смотрели в пустоту. Ноги подкосились, а тело содрогнулось, будто бы в конвульсиях. Он ослабел и еле удержался за дверную раму, чтобы не свалиться на пол. От усталости. И от обреченности. Дьявол, разорви его на куски прямо сейчас! Он не вынесет этого разочарования! Не вынесет, как в любимых глазах разольется презрение! Виктор не может ее потерять! Он не вынесет этого! Он умрет! - Так прекрасно… - донесся до него шелест сумрачного ветра, облаченный в голос Элайзы. Виктор был уверен, что ослышался. Она сказала: «Прекрасно?» Юноша скрепя сердце обернулся, напряженно всматриваясь в слабо освещенную блеском свечей комнату. Его прелестная ночная нимфа, облокотившись острыми локотками на край подоконника, ловила своим взглядом остатки громогласного разряда грома, раскрошившегося на холодные небесные поблескиваниями между черным бархатом туч. Кроме Виктора и Элизабет в комнате никого не было. Как? Каким образом существо о восьми футах сумело укрыться? Конечно, Его тело показалось Виктору даже слишком худощавым и тонким, чтобы сойти телосложением за могучего Геракла, однако его рост все равно должен был стать значительной помехой, чтобы укрыться с глаз за считанные секунды. Это Существо было гораздо умнее, чем Виктор - вернее, та маниакальная его ипостась - сумел надеяться, когда ткал его бледную кожу. Виктор осторожно ступал по направлению к окну, осматривая каждый угол, куда мог запрятаться пришелец, но не мог найти и намека на нахождение в комнате третьего лица. Его Творение испарилось, словно призрак. Внимательно осматриваясь вокруг себя, Виктор двигался к главному пламени своей жизни, что горел для него ярче молний, Луны, Солнца и всех небесных светил вместе взятых. - Такое великолепие несет в себе столько красоты и света, - вновь зажурчал дивный голос девушки, обхватившей себя обеими руками. - И оставляет за собой столько пепла… Юноша, все еще настороженный, встал подле нее и попытался проследить за взглядом Элайзы, уносившимся за горизонты людской бренности. Орудия Тора и Юпитера связывали пару в восхищении небесным явлением и пробудили в них желание соединиться в обоюдном постижении тайной стороны Природы. - Все рано или поздно превращается в пепел, - продолжил Виктор. Юноша оказался у девушки за спиной и протянул свои худые ладони к изящным пальчикам Элизабет. Обхватив руки своей суженной, он нежно расположил большие пальцы поверх лилово-розовых костяшек, мягко массируя их круговыми движениями. - От удара молнии ли, - размышлял Виктор, - или от развернутого во времени гниения, называемого старением, но все и вся рассыпается в прах. Элизабет прижалась к нему спиной и левой рукой перехватила ладонь Виктора, приятным холодком своих ноготков пробежавшись по небесным узорам вен его руки. - Ты прав, - задумчиво протянула она, - созидание всегда идет рука об руку с разрушением. Но… Неужели разрушение всегда необходимо? Разве не достойно уже существующее продления своей жизни не меньше, нежели уничтожение старого во имя прогресса? - Я… Если честно, я не понимаю тебя, Элизабет. - Не пойми превратно. Я восхищаюсь твоей стезей, - она улыбнулась. - Тем более, зная, сколь революционных успехов ты достиг в своих исследованиях. Мне лишь… печально оттого, что, стремясь за мечтой все дальше и дальше, мы утрачиваем способность наслаждаться уже достигнутым. Тем, что уже вокруг нас. Тем, что окружало нас всегда. Мы не умеем созерцать. Она выдержала паузу, прежде чем продолжить. - А что еще печальней - мы добиваемся воплощения собственных грез лишь для того, чтобы уничтожать чужие. Виктор проследил за взглядом мыслительницы, тоскливо очерчивающим чернеющий вдали силуэт огромного пня, расположенного у их любимого озера. Когда-то на том месте возвышался высокий раскидистый дуб, в смарагдовой кроне которого при желании можно было услышать звуки хлопающих крылышек фейри. Но 6 лет назад в очередную грозу вековой дуб пронзила стрела молнии и прожгла его насквозь. - Я рада, что молнию поймает именно мой герой. Или не поймает… Элизабет игриво повела плечиком, и край рукава съехал вниз, обнажив белоснежную кожу. Виктор позволил себе слабость на секунду задержаться взглядом на манящей внезапно открывшейся безупречной красоте, после чего тут же поправил скатившуюся ткань, не торопясь убрать ладонь с плеча Элизабет. - Молния - опасная и разрушительная сила… - проговорил он словно в трансе, чуть сжав рукав рубашки Элизабет. - Столь одержимый ее обретением человек ничего хорошего с ней не сделает. Элизабет мягко накрыла ладонь юноши, расположившуюся на ее плече. - О нет… Мой герой будет рад уже тому, что держит ее в руках. Он будет глядеть на нее горящими от радости глазами и наслаждаться каждой секундой. Он будет созерцать ее… Девушка повернулась к Виктору и, все еще удерживая его ослабевшую ладонь, и притянула ее к себе, к своему сердцу. - Он очень похож на тебя. Как и ты, он умеет наслаждаться красотой. Глаза Виктора расширились, его сердце дрогнуло. Свободной рукой об обхватил Элизабет за талию и прижал ее к себе. Вера этой удивительной женщины в него была неистребима. - Я безумно жажду прочесть твою сказку, как ты закончишь… - Я отчаянно жажду прочесть ее тебе сама, - прошептала девушка, обнимая его в ответ. - Я назову ее… “Дурак и молния”. Виктор засмеялся, чуть отпрянув от Элизабет, нахально глядя ей в глаза. - Так вот, на кого я похож в твоих глазах! На дурака! - Не спеши с выводами, мой милый Виктор, - Элизабет таинственно улыбнулась. - Дураки в сказках обладают тайным знанием, которое возвышает их над остальными - над теми, что попросту не способны их понять. Поэтому они и добиваются своих целей. А еще хочу напомнить, что дураков и шутов в стране Шекспира нарекли одним именем. - Теперь я еще и шут… - саркастично изрек Виктор. Элизабет очаровательно засмеялась. - Шуты - единственные, кто имеет право смеяться над Королем. Даже над Королем Лиром, - она приблизилась к лицу Виктору и привстала на носочки. - А также шуты - единственные при дворе короля, кто творит искусство. Она поцеловала его так нежно, так трепетно и сладко, как, должно быть, Иуда целовал Христа. Виктор не сумел бы не ответить, даже если бы желал этого. А он не желал. Виктор ответил на ее поцелуй и растаял в ее объятьях, забыв обо всем на свете. - Мне кажется, тебе очень подходит. Что думаешь? - прошептала девушка, мягко расположив голову на его плече. - Спасибо тебе, Элайза… Спасибо, любовь моей жизни… - проговорил Виктор, крепко прижимая ее к себе. - Не говори так, словно мы прощаемся, - она обняла его в ответ. - В конце концов, я еще должна окончить твой портрет. - Художница все еще считает свое творение незаконченным? - подразнил ее жених. - Именно, - вновь улыбнулась Элизабет, выпорхнув из его объятий и оставив на губах легкий поцелуй, какой могут преподнести лишь фейри. - Мне нужно подготовить наброски сказки, пока глас Каллиопы еще звучит в моей голове. Сам знаешь, подобное дело не терпит отлагательств. - Не смею более задерживать, - в последний момент он схватил Элизабет за руку, вынудив ту в удивлении обернуться. - Но попрошу возместить мне все утраченные поцелуи, которыми я был обделен за этот вечер. Я мог получить гораздо больше. Элизабет вновь засмеялась. Для Виктора было истинным наслаждением слышать ее смех. - Всенепременно, сударь, но для этого Вам следует дожить до завтра. Сон - хорошее средство, чтобы скоротать время, - заговорщически прошептала она и скрылась, как дух. Дверь испустила печальный скрип, когда девушка закрыла ее. Виктор же, мечтательный вздохнув, оступился и в последний момент удержал свое слабое тело упершимися в подоконник руками. Затуманенный разум юноши легко забывает обо всем. Даже об опасности, следующей за ним по пятам. Франкенштейн был человеком науки и, возможно, даже гением своей эпохи, пусть сам он мало заботился о титулах и не считал себя таковым. Но Виктор все еще оставался молодым мальчишкой, прожившим на этой земле лишь двадцать один год. Ему было простительно окончательно затеряться в хвойных глазах, в губах, очерченных пурпурным контуром, в лилейных волосах. Виктор взглянул в окно, затем повернулся обратно - и застыл. Перед ним вмиг из ниоткуда возникло Оно - злосчастное Существо. Франкенштейн вновь дернулся и лихорадочно схватился за сердце, в последний момент подавив рвущийся наружу возглас душераздирающего ужаса. Очередная мимолетная надежда на то, что его главный ужас исчез из его жизни и оказался игрой его воображения, растворилась в анфоре Пандоры… Лицо Существа все еще оставалось неприкрытым. - Как... Как ты укрылся? - из последних сил спросил Виктор, едва владея голосом. - Здесь же совершенно негде спрятаться. Творение с гордым энтузиазмом прикрыло черные глазницы подобием век и, явно довольное, что сумело удивить своего Создателя, уверенно скрестило худощавые руки на груди. - Вы не представляете, как много мест люди оставляют без внимания. Можно укрыться прямо у человека под носом так, чтобы он не обратил на тебя ни малейшего внимания. Твою скрытность определяет не пространство, а тот, кто пытается тебя найти. Эти слова повергли Виктора в шок. Он все это время мог быть рядом, следить за ним. Сердце прорывалось сквозь хрупкие кости ребер, оставляя на них трещины подлинного ужаса юноши. Его легкие рвались от воздуха, что наполнял их ужасающей реальностью. - Должен признаться… - продолжил незваный гость, чей голос вновь приобрел нотки впечатлительного наблюдателя, тотчас растеряв прежнее бахвальство, - что Ваша ночная гостья очаровательна. Могу ли я предположить, что это Ваша… Он отвел глаза в сторону, задумался, а затем, нахмурившись, стал вполголоса бормотать: - Ehefrau… Esposa… Moglie… Wife… Понаблюдав за ним, Виктор понял, что он перебирает одно и то же слово на разных языках. Пришелец еще минуту усиленно выискивал нужное выражение, после чего его тонкая кожа безобразно преобразовалась под давлением выпирающих лицевых мышц в широкую улыбку, сделав его подобным уродливому ребенку, и он произнес французское: - Жена! Самому Виктору было невдомек как, но он все же нашел в себе силы для шутки, когда все его естество пребывало в неприятном напряжении. Его губы изогнулись в тягостной улыбке, и Франкенштейн ответил: - Она определенно женщина, это ты точно подметил. Творение Франкенштейна миг осмысливало ответное изречение своего Создателя, после чего его черные глазницы распахнулись в осознании. - Нет-нет, я хотел сказать… Женаты ли Вы на ней? - Нет, мы пока не женаты. К сожалению, - сказал Виктор. Его ответ явно озадачил Существо: недоумение четко прорезалось на его гримасе. - Я полагал, что целуются только муж и жена… - обескураженно признался он. - Если бы дела обстояли так, жизнь была бы скучнее, - пожал плечами Виктор. Существо замерло. А затем засмеялось. Столь неожиданно, что Виктор вздрогнул. Даже смех этого Создания ярко контрастировал с его отвратительной наружностью. Бархатный, глубокий и многогранный - он был излишне обворожительным для пасти, что извергала его из себя. Про себя Виктор отметил, сколь отвратительна была улыбка этого существа и пожелал, чтобы оно никогда больше не улыбалось. Стоило Франкенштейну пробросить эту мысль у себя в голове, смех тут же затих. Существо, внимательно оглядев нотки отвращения, что излучал каждый уголок изогнутых мышц на лице Виктора, потянулось к лежавшей на полу влажной маске и немедля натянуло ее на свою безобразную голову. Виктор отвел глаза в сторону. В океане его всепоглощающего страха и необъятного отвращения прозвенел легкий укол вины за столь незамаскированную грубость. Пребывая в стыдливом, неуютном молчании пришелец наконец нашелся, что сказать. - Месье Франкенштейн… Я полагаю, мое появление стало для Вас неожиданностью. Клянусь Вам, я меньше всего желал мешать Вам наслаждаться Жизнью со своей семьей и своей…не женой, но спутницей. Он смутился, отведя глаза в сторону. - Более того, я точно не намеревался устраивать сцен. Прошу прощения за мой всплеск эмоций, я лишь… не поверил, что наконец нашел Вас! - Он протянул к нему руки. - Что наконец нашел единственного, кто способен помочь мне! Виктор чуть отпрянул в ответ на протянутые ладони, но Существо, походу, никак не оскорбил сей жест отвращения. - И чем же Вы хотите, чтобы я Вам помог? - задал он вопрос, хотя злополучный ответ уже давно созрел в уголке его языка. - Я пришел к Вам, месье Франкенштейн, - сказал он, - чтобы Вы наконец закончили свою работу.