Театральный Демон

Последующие два года стали Виктору Франкенштейну сродни лучшим сновидениям. Словно герой кельтских сказаний, он был похищен феями в их красочную, чудесную страну, где время более не имело значения: день становился часом, а час - жалкой секундой. Но имело ли это значение, когда каждая секунда была блаженством? Тем более когда в его маленький рай на целое лето возвращался Анри и, как в старые добрые времена, трое повзрослевших женевских детей вновь собирались вместе. Они устраивали походы в чащу леса, прихватив с собой маленького Уильяма, переплывали озеро на лодке, наслаждаясь видом выпирающих издали Альпийских гор, и попросту разговаривали - обо всем и ни о чем. Разве что сблизившиеся за прошедшие годы Виктор и Элизабет неосознанно отдалялись от остального мира, становясь жертвами обоюдного резонанса своих душ, что изрядно раздражало Анри. Нет, он был рад - более того, по-детски горд тем, что именно он свел воедино двух несчастных и не шибко решительных разлучников, за что удостоился места за столом вплотную к жениху и невесте. Но Клервалю предстояло еще 2 года обучения вдали от дома, от родных и близких, и со стороны Виктора и Элизабет было, по правде сказать, некрасиво так беспардонно растворяться друг в друге, что они порой забывали о своем несчастном и брошенном товарище. Последней каплей стал очередной заплыв на лодке. Начинался он как беседа трех воссоединившихся друзей, но в итоге превратился в романтическую прогулку для Элизабет и Виктора, где Анри выпала незавидная роль безмолвного и никому не нужного гондольера. Хотя, пожалуй, между Клервалем и классическим гондольером была внушительная разница - за терпение Анри никто не заплатит. И без того незавидное терпение Анри иссякло окончательно, когда очередное его высказывание касательно грядущего обучения в Ингольштадте потонуло в обособленных шепотках его пассажиров. Он нахмурился, словно ребенок, и, стукнув веслом о борт лодки, принял грозную позу, скрестив руки на груди. Виктор и Элизабет в ту же секунду повернули головы в сторону Клерваля. Лицо Элизабет озарила снисходительная, спокойная улыбка, тогда как Виктор сочился раздражением - его прервали от блаженного созерцания своей спутницы, и даже тот факт, что отвлек его Анри, не казался достойным оправданием. - Помнится мне, мы хотели провести это лето, как в детстве, - втроем! - рыжеволосый юноша сделал особый акцент на последнем слове. - Вспомнить былое и провести вместе как можно больше времени. Но каждый раз, как вы оказываетесь в футе друг от друга, я словно перестаю существовать! - Что за глупости, Анри? - мягко возразила Элизабет. - Ты все еще часть не только нашего трио, но и нашей семьи. Ты незаменим для нас. - Тем более, с таким темпераментом, как у тебя, при всем желании не получится забыть о твоем существовании. - совершенно беззлобно, но с заметной колкостью, за которой скрывалась эгоистичная обида за прерванный разговор, добавил Виктор. Анри несколько успокоился, однако в его детском разуме все еще клокотали неозвученные претензии. - Послушайте. Вы не представляете, насколько я рад вашему союзу. Сложно не радоваться тому, к чему, хоть и косвенно, но приложил руку. Но прошу вас, имейте совесть! Вы будете предоставлены друг другу весь год, а после венчания - и всю оставшуюся жизнь! А я могу провести с вами лишь три жалких месяца, пока не закончу учебу. К осени я вернусь в Ингольштадт, а вы снова останетесь вдвоем, - Анри обиженно нахмурился, глядя на шелковую водную гладь. - Если уж вы не рады мне и я вам мешаю, то неужели нельзя потерпеть мое общество какие-то жалкие три месяца? Хотя бы ради приличия… Элизабет лишь тихо хмыкнула в ответ на детскую непосредственность приятеля. Ее глаза засветились, выдавая замысел, что созрел в ее голове. Она придвинулась к демонстративно отвернувшемуся от них мальчику-мужу, который с веслом, выглядывающим из-за плеча, выглядел почти комично. Во взгляде девушки мелькнула хитринка, свойственная феям, однако, в отличие от кельтских созданий, ее лукавство было совершенно беззлобным. - Прости нас, Анри. Ты прав - мы забылись и не выслушали твоих планов на теплые дни. Вспоминая детство, я уверена, у тебя на уме были затеи поистине грандиозные. - Еще какие! - тут же зажегся энтузиазмом Клерваль; от обиды не осталось и следа. - Вы не представляете, как долго я ждал погоду, как сегодня! Долгая жара предвещает столь же продолжительный ливень, а может, даже грозу. А гроза - лучшее время для моей придумки… Анри намеренно оборвал фразу, выдержав интригующую паузу. - И что же это за придумка, Анри? - спросила Элайза. Клерваль принял гордую и уверенную стойку, пока Элизабет с трудом подавляла доброжелательный смех. - Каждый из нас напишет страшную историю к завтрашней ночи! - торжественно объявил он. - А потом, в темной библиотеке, под звуки ливня и при отсветах свечей, мы зачитаем их друг другу! Анри аж прикрыл глаза от удовольствия и гордости самим собой. Элизабет искренне заинтересовалась. - Идея и правда занятная, что скажешь, Виктор? Виктор, полулежавший в лодке со скрещенными на груди руками, невольно впился ногтями в плечи. За несколько месяцев своего злополучного девятнадцатилетия юноше хватило раздирающих его разум кошмаров на всю жизнь. Он не особо жаждал более экспериментировать со стимулами, что могут потенциально вернуть его в гнетущее состояние спасительной бессонницы. Но Элизабет со столь живым интересом глядела на Анри, что Виктор не посмел отказаться от затеи Клерваля. Да и к чему лукавить - рядом с ней ему была не страшна даже встреча с призраком убиенного лицом к лицу. Что уж говорить о коротких страшилках, сочиненных забавы ради? - Признаюсь, я тоже нахожу идею весьма заманчивой, - он не удержался от легкого подтрунивания над другом. - Пока мне не придется вновь наряжаться в рыцаря-крестоносца. Анри рассмеялся, погружая весло в обволакивающую озерную гладь. - Не переживай, костюм крестоносца не слишком подойдет выбранной мною тематике, - он направил лодку обратно, к берегу. - Но, уверен, из тебя получится превосходное привидение. - Даже не мечтай, Анри! - с притворно угрожающей интонацией, что плескалась в обволакивающем слова юноши смехе, воскликнул Виктор. Затем Франкенштейн ухмыльнулся, наклонился к Элизабет и прошептал ей на ухо. - Ловко ты с ним управилась. - Что я могу сказать, - пожала плечами девушка. - Годы общения с Уильямом дали свои плоды. - Причем тут Уильям? - удивился Виктор. - Ему ведь всего семь лет, а Анри - мой ровесник. - Поверь мне, возраст редко играет решающую роль, когда между вами столько сходств в остальных аспектах, - подмигнула юноше Лавенца. - Мы все еще в одной лодке, и я все еще прекрасно вас слышу! - с напускным раздражением воскликнул Анри, впрочем заметно повеселевший.

***

С какой бы первоначальной неохотой склонный к уединенному слиянию с книгой или терпеливой работой со склянками Виктор не вовлекался в придумки Анри, он неизменно оставался под сильным впечатлением от внимания его друга к деталям его всяческих постановок. И стоило Франкенштейну принять участие в игре - его скепсис и нерасположение тут же исчезали. Выбор библиотеки, озаряемой лишь зловеще мерцающими в удушающей темноте масляными фонарями, оказалось наилучшим решением для созданием нужной атмосферы. И с ливнем Клерваль не прогадал - за окном лило так, словно начался второй Потоп, но крепко закрытые окна сдерживали холод снаружи, позволяя ночным искателям острых ощущений познать лишь мрак безлюдной комнаты и отдаленные отзвуки надвигающегося грома. Рассевшись на полу и облокотясь на заставленные пыльными томами стеллажи, стремившиеся пощекотать свои нервы товарищи попеременно разворачивали помятые листки, исчерченные абзацами их пугающих фантазий.  Под стук капель, что кинжалами пытались ворваться в комнату через крохотное окно, друзья кинули жребий, и именно Анри Клервалю выпала честь ознаменовать начало вечера дружеских ужасов своим рассказом. История Анри повествовала о дворцовом перевороте, о заговоре против государя неизвестной страны, что участвовала в долгой и кровопролитной войне с соседним королевством. С присущей одному Клервалю страстью к эпосу юноша в красках описал действо вокруг затяжной войны, где скрещивались лезвия мечей, кони топтали оставленных Фортуной всадников, выпавших из седла, а над близлежащими деревнями в небо поднимались столпы черного дыма. Несмотря на обоюдное рвение, война не склонялась к победе ни одной из сторон и в конечном счете обратилась в машину Смерти, чьи жернова требовали все большей подпитки - жертвоприношений в виде тысяч оборванных жизней. И не только простому люду вялотекущая мясорубка не давала покоя - от нее устали так же и высшие сословия обоих государств - придворные, советники, приближенные. Жизнь простого люда не была для них столь значима, однако они изрядно страдали от того факта, что долгая война опустошала не только села, но и государственную казну. Но ни один из государей не собирался сдаваться зазря. Оба правителя - Король в Золотом и Синий монарх - были похожи - упрямые, кровожадные и несгибаемые. Однако между ними была одна значительная разница - у Золотого короля была слабость. Его любимый сын - полная противоположность отцу. Честолюбивый, добрый и преисполненный светлыми помыслами. Как распустившаяся роза среди сорной травы. Одна из причин войны, инициатором которой выступил именно его отец, ведомый кровожадной и, странным образом, в какой-то мере поэтичной логикой: он намеревался объединить два могущественных государства в одну империю и преподнести ее своему Золотому сыну как наследнику - чтобы тот со своими светлыми идеями и чистой душой создал процветающее и свободное в своем развитии государство. Заговорщичество - как чума. Нити ужасающей идеи, словно мицелий, прорастали под Полем Брани незамеченными, пока не окутали стены замка Золотого короля и не удушили в своих тисках молодого принца. - Принца убили его же слуги… - после тщательно выстроенной им атмосферы, в которой явно крылось вдохновение шекспировским “Гамлетом”, вполголоса проговорил Анри. - Благо, совесть не позволила им предать спящее тело мучительной агонии в сопровождение к его смерти. Золотой принц скончался во сне, а вместе с ним и вся надежда, что крылась в его хрупком теле. Король в тот день пребывал в счастливом неведении, оповещенный лживой продажной прислугой, что его дорогой сын по обыкновению ушел на охоту. Весь день до ужина на его лице сияла умиротворенная улыбка… Но ужин наступил. И королевские повара превзошли себя. Еще никогда Золотой король не вкшал с вином столь дивного мяса, по сравнению с которым окорок самого жирного кабана воспринимался на вкус не лучше, ежели мясо крысы. “Довольны ли Вы, Ваше Величество?” - вопрошали слуги. “Пожалуй, еще никогда Мы не едали столь дивного мяса!” - отвечал король. - Передайте повару, что его Король желает добавки! Не забудьте оставить половину для моего сына, когда он вернется с охоты”. Король все ждал возвращения блудного сына и расхваливал ужин, пока один из слуг с хитрой ухмылкой смотрел на него и не переставал из раза в раз дознаваться, как Королю на вкус еда. Уж больно слуга весел был. “Где же мой сын?” - спросил он необычайно веселого слугу. - “Позовите его скорей” “Не переживайте, Ваше Сиятельство”, - не меняясь в лице, слуга подвинул к королю поднос с золотой крышкой. - “Ваш сын все время был с Вами”. - “Может, Вы сами скажете ему, как великолепен он на вкус!” - голос Анри налился холодной сталью. - И с этим словами веселый слуга резко поднял крышку золотого подноса, в центре которого красовалась посиневшая голова умерщвленного принца, с высунутым, как у свиньи на пиру, пурпурным языком и пришитыми к бровям веками, чтобы его пожелтевшие и засохшие глаза истошно глядели на Короля. На этих словах Элизабет вздрогнула и покрылась мурашками, пока ее глаза горели страстным интересом. Впрочем, Виктор, коего после работы с трупным материалом было не запугать детальными описаниями умерщвленных тел, тем не менее оставался под впечатлением и с удовольствием внимал истории Анри. - Еще никогда страна не видела своего правителя с таком гневе. - продолжал Анри. - Он закричал, его глаза налились кровью и всех своих приближенных он отправил на плаху - и сам приводил приговор в исполнение. В отличие от убийц своего сына, Золотой король не упустил шанса предать каждого из своих подчиненных агонии, не даровав никому из них привилегии быстрой смерти. Анри оставил в своем рассказе место для внушительной паузы перед финальным аккордом. - После казни Золотой король не выходил в люди. Он ходил по темному, пустому замку, словно привидение, неся в руках голову своего сына и не переставая глядеть в его остекленевшие глаза. В один из дней король, прижав к груди голову своего сына, поднялся на стену своей крепости и спрыгнул оттуда в пучины моря. Его тело разбилось о скалы, а волны омывали его изуродованный окровавленный труп. Долголетней войне пришел конец. Синий Монах одержал долгожданную победу. То была блистательно разыгранная кода. По крайней мере, два самых близких для Анри слушателя были в восторге. А мнение кого-либо еще, будь Анри честен с собой, его мало волновало. Неудивительно, что столь страстно написанный рассказ вызвал у троих бурную дискуссию. Элизабет восхитили яркие и запоминающиеся образы и двух правителей, пусть роль второго ей показалась не до конца раскрытой и требующей более тщательной работы, а Виктор был в восторге от неоднозначного образа Золотого Короля - пусть безумный и кровожадный, он все же желал благостного развития своей стране и восхищался своим миролюбивым и честолюбивым сыном, который мог дать его государству то, что сам Король не сумел бы. - Что я могу сказать, Анри, - хмыкнул Виктор. - Меньшего я от тебя не ожидал. Странно только, что ты так мало времени уделил описанию бравых воинов на полях сражения. - Такие ли они бравые, друг мой? - серьезно спросил Анри. - Почему мы живем в мире, где талант к убийству ценится дороже, нежели талант к дипломатии? - Мне помнится, что раньше ты изо всех сил пытался убедить меня в обратном. - ответил Франкенштейн с отчетливо прослеживаемом на его лице удивлением. - Не спорю, - высказался Клерваль, - раньше я действительно восхищался подвигами рыцарей, но твои слова тогда заставили меня задуматься, дорогой друг. Я осознал, что разрушить мир несложно, а вот сохранить его требует истинного мужества. Я хочу быть героем для людей, их защитником. Но не меч будет моим орудием, а живое слово, - он улыбнулся и его взгляд был столь возвышен в своей искренности, что заставил Виктора стушеваться под мощью его слова. - Кстати, сейчас твоя очередь, - Клерваль с задором толкнул своего друга в бок. Виктор посмеялся, расправляя в руках свой рассказ. - Предупреждаю, я не настолько талантлив в манипулировании словом, как вы двое. Элизабет придвинулась к нему поближе, положив голову ему на колени, заставив Франкенштейна вздрогнуть от неожиданности и смущенно взглянуть на улыбку Лавенца. Сотканные из лунного света локоны девушки струились по его ногам, пока ее глаза бродили по лицу неопытного рассказчика. - Не недооценивай себя, Виктор, - нежно улыбнулась ему девушка. - Красноречие украшает наши мысли, но его отсутствие не лишает наши помыслы смысла и ценности. Тем более, не стоит быть к себе столь строгим, когда мы просто веселимся. - Вы двое уж точно веселитесь… - с детской обидой буркнул Анри, вызвав у своих ночных товарищей смех. Откашлявшись и собравшись с духом, Виктор наконец-то начал свой рассказ. Рассказ Франкенштейна шел от лица безымянного героя, что боялся покидать свой дом с самого детства. И если поначалу чудной ребенок еще решался выходить к крыльцу и бродить рядом с садом, то юношей он и вовсе заперся в доме, не смея переступить порог. Его терзали кошмары наяву о пожирающей тьме, скрывающейся за горизонтом, о холодном необъятном неизбежном мраке, что поглотит тебя с головой, если ты не успеешь убежать от него. Он рос и все больше отдалялся от внешнего мира, лишь изредка, с дрожью, пробегающей по его спине, заглядывая в глазок двери и тут же отскакивая от него. Он в страхе бормотал бессвязные слова про тень, что мерещится на горизонте и что постепенно приближается к его дому. В один день он решил, что так продолжаться не может, что нелепо стать заложником собственного дома. Тогда мужчина со всего размаху раскрыл настежь дверь и увидел лишь мрак, непроглядную чернь, что вобрала в себя зеленые сады и солнечный свет. Он закричал от ужаса и тут же захлопнул дверь, ринувшись вверх по лестнице и спрятавшись в своем кабинете. Он просидел там весь день, трясясь, словно в припадке. Он убеждал себя, что ему померещилось. Что стоит спуститься вниз, и вновь его глазам предстанет зеленая лужайка и лазурное небо, которыми он сможет насладиться лишь издалека. Под вечер он нехотя выбрался из кабинета и, прихватив с собой зажженную свечу, направился в сторону лестницы. Но стоило юноше преодолеть лестничный пролет, как он в страхе вцепился обеими руками в перила - тьма поглотила весь первый этаж дома. Он стал частью сюрреалистической картины: лестница словно уходила во тьму, обрываясь, теряясь в ней, как в колодезном дне. Подталкиваемый последней оставшейся ему надеждой, что все происходящее с ним, как минимум, не так ужасающе, как кажется, юноша вбежал наверх и принялся искать веревку. Отыскав ее, он привязал к ней первое, что попалось ему на глаза - пустую синюю вазу - и направился обратно к лестнице. Стоя на ступенях с перевязанной веревкой вазой в руках, юноша долго вглядывался в нашедший в его доме приют мрак и, зажмурившись, бросил вазу в сосредоточие непроглядной тьмы, отчаянно надеясь услышать звук разбитого стекла. Но ответом ему стала лишь тишина, а веревка, что он держал в руках, тут же полегчала - ее ровный обрубок упал на ступени прямо под ноги юноши. В тот момент ему показалось, что чернота сделала шаг ему навстречу. Он не мог свыкнуться с мыслью своего конца - он кричал в черные окна, моля о помощи, разбивал вещи вокруг себя и бросал их в черный мрак, который с каждым днем приближался к нему все ближе и ближе. И так продолжалось, пока мрак не добрался до дверного проема его кабинета, поглотив все остальные комнаты и оставив юношу заложником собственного дома. Он спрятался в углу последнего существующего островка, которого не коснулось Небытие, один среди зажженных подсвечников. Никакие посторонние мысли не занимали его голову, кроме как напряженный взгляд, направленный вглубь непроглядной черной бездны. Страх, что овладевал юношей все дни переживаемого им ненастья, постепенно сходил на нет, сменяясь извращенным интересом. Он стал гадать, что случится, засунь он руку или ногу в дверной проем. Он приблизился к распахнутой двери и стал ходить туда-сюда вдоль черного проема, отдаляясь от созданного им света. Осторожно и с любопытством он протягивал руку в сторону мглы и водил ладонью вдоль Ничего. Его паническая тревога сменилась болезненной эйфорией, охватившей все его естество. Его смирение со своей судьбой приобрело экстатический характер, словно он только и жаждал, что прыгнуть в объятья Танатоса. И он прыгнул. С разбегу погрузился в мглу с застывшей улыбкой на своем лице. - Наутро тьма рассеялась, оставив поместье в целости и сохранности. Солнечные лучи через окна осветили дом, что потерял своего хозяина. Дом, что остался пустым, - подытожил Виктор, с самокритичным недоумением глядя на изумленные лица Анри и Элизабет. Анри ахнул. Элизабет же задумчиво глядела в потолок. - А что с ним случилось? Он умер или все же… - не договорил Анри, широко раскрыв глаза. - Никто не знает, - загадочно и с какой-то необъяснимой грустью в голосе произнес Виктор. - Больше некому рассказать о том, что произошло… - Я одного не понимаю… - задумался Анри. - Как он питался? Как он мог целый день укрываться в четырех стенах кабинете, забыв о питье и еде? - Поверь, Анри, - задумчиво проговорил Франкенштейн, - когда навязчивая мысль застревает у тебя в голове, ты способен не есть неделями, пока тело окончательно не выдохнется и не напомнит тебе о своей жажде. - Мне кажется, это притча о безумии, которое постепенно постигает тебя, - задумчиво заметила Элизабет. - Ты можешь бежать от него, но невозможно скрыться от самого себя. И в конце концов тебе ничего не остается, кроме как стать жертвой мрака, что пожирает твое сознание. - Нет, я думаю, - возразил Анри, - это повесть о страхе смерти и смирении со своей судьбой. - Либо это повесть от посредственного писателя, у которого был день на написание страшной истории, - самоиронично заметил Виктор и тут же почувствовал нежную руку Элайзы, поглаживающую его щеку. - Не недооценивай себя, Виктор, - сказала она. - Рассказ получился очень личным и искренним. Он пугает на более возвышенном уровне, а эмоции героя, сходящего с ума от страха, показаны правдоподобно и красочно. Виктор улыбнулся. - Я польщен, но теперь жажду услышать настоящего мастера слова, - проговорил Виктор, в ответ касаясь девичьей щеки. Элизабет, приподнявшись и устроившись на коленях Виктора, заставила юношу стушеваться, а Анри - с улыбкой закатить глаза. В отличие от товарищей, на ее руках не было бумаг. История жила в ее сознании столь ярко, будто сама повествовала о себе же, избрав Элизабет как свою проводницу. Неудивительно, что рассказ Лавенца получился богатым на эпитеты, интонации и точно выверенные паузы. Филиппа была юна, очаровательна и полна сил и стремлений. Вся жизнь представлялась ей полем для ее многочисленных исследований. Ее страсть была столь всеобъемлюща, что не не оставляла места ни сну, ни отдыху. Все свободное время девушка проводила в уединении, отгородившись от всего окружающего мира и погружаясь в свой собственный, преисполненный ее горячечным увлечением - животной электричностью. Этот интерес пророс в ней, когда она впервые ознакомилась с работами Луиджи Гальвани. С той поры ее жизнь перестала быть прежней: ее отношение к человеческому телу изменилось навсегда. Она размышляла о сокращениях, что происходят в теле человека и не нуждаются в его команде: перистальтике пищевода, о сужающихся и расширяющихся сосудах, что гонят кровь по всему организму. И более прочих - о сердце - самом живом из всех внутренних органов. Ее ужасала и одновременно с этим восхищала мысль о неподконтрольной жизни внутри человеческого тела. О недоступной ему власти над электрическими импульсами, что каскадой прокатываются по всем ее тканям в эту самую секунду. Иногда, будто находясь под трансом, Филиппа замолкала и прислушивалась к стуку ее сердца. И улыбалась… Однако, как бы Филиппа ни жаждала уединения, она все же вынуждена была возвращаться в светское общество - гулять с сестрами и вести беседы с родителями, которые уже подыскивали для подрастающей девицы возможного жениха. И никто из тех, кто имел честь знаться и беседовать с Филиппой, не имел возможности наблюдать ту страстную и горящую огнем жизни девушку. Филиппа была кротка и необычайно безмятежна. Она сама не могла объяснить причину столь дивной перемены, но стоило ей покинуть обиталище своего спасительного одиночества, вместе с ним она словно оставляла свое сердце. Иногда, теряясь в шуме окружающей рутины, она снова прислушивалась к своему сердцу, и ей казалось, что оно стало биться реже. Возвращаясь же в свой уголок, Филиппа вновь ощущала, как учащается биение сердца в ее груди и завороженно прислушивалась к его стуку. Окруженная анатомическими сводками, она, как завороженная, глядела на свое отражение в зеркале и присматривалась к мельчайшим движениям, которые могла разглядеть под пластом своей бледной, покрытой лабиринтами сияющих синевой вен. Порой в голову Филиппы закрадывалась любопытная мысль: могла бы она сбросить с себя кожу, словно одежду - всего на миг -, и заглянуть - лишь на миг -, как органы ее тела формируют системы, живущие сами по себе и совершенно неподвластные ее воле. Но долго так продолжаться не могло. Близких девушки стало особенно сильно беспокоить ее состояние после случая, когда она исчезла из их жизни на три дня - без еды и питья -, и ее силой пришлось вытаскивать из собственной комнаты. С того дня с нее более не спускали глаз. При дневном свете она никогда не оставалась одна: рядом с ней рука об руку шли матушка, или сестра, или обе сразу, зорко следившие за ее питанием и пребыванием на свежем воздухе. Библиотеку, где Филиппа безвылазно сидела днями напролет, заперли. Лишь ночью девушку наконец оставляли наедине с собой, плотно закрыв дверь в ее спальню. И все же, несмотря на явные улучшения, состояние Филиппы резко ухудшалось. Если ранее она казалась не особо пышущей здоровьем, то сейчас она увядала на глазах. Под глазами залегли тени, и так присущая девушке бледность приобрела болезненные черты, а усталость стала ее вечным спутником. Что касается биений сердца - они превратились в отголоски былой жизни. Порой казалось, что оно и вовсе не бьется, а вместо девушки по дому разгуливает ее мертвое тело. Кульминацией ее новой жизни стал вечер, когда на устроенном в поместье светском мероприятии Филиппа внезапно лишилась чувств посреди танца с одним из совершенно безразличных ей людей, что заполонили весь нижний этаж. Возможно, только для нее одной обморок стал облегчением. Сон Филиппы в ту ночь был неспокойный. Ее закрытые глаза неприятно жмурились от терзавшего ее кошмара - ей снилось, будто она увядает, подобно иссохшему, проигравшему битву времени цветку. Словно все ее тело сжали в руке, и она распадалась на потемневшие частицы. Внезапно ее тело поразила острая боль, и Филиппа резко открыла глаза. Ужасающая боль заставила ее взглянуть в сторону своей груди и застыть в оцепенении и панике от представшей перед ней картины. Ее грудь была освежевана от кожи и мышц, что аккуратно расположились по обе стороны от ее торса. Взору юной девушки предстал костяной каркас ее собственных ребер, багровых от крови и освобожденных от скрывавших их естественных кожных одеяний. Ее грудина была проломлена насквозь, а из темной дыры, образовавшейся в ее теле, в левую сторону от нее были вытянуты розоватые артерии. Проследив за их направлением, девушка увидела темную фигуру, что грозно возвышалась над пологом ее кровати. Покрытая капюшоном голова давала возможность разглядеть лишь выглядывающие из тьмы неморгающие глаза, что впивались в девушку острым взглядом, пока костяная бледная рука, туго обтянутая кожей, крепко держала вырванное из груди девушки сердце, что слабо билось в когтистой хватке. - На глазах Филиппы ее сердце отбивало свои последние, похоронные толчки… А Филиппа восторженно и завороженно смотрела на сердечные судороги и улыбалась… - многозначительно закончила Элизабет, чей ледяной голос заставил кровь в жилах обоих юношей застыть. На несколько минут в комнате воцарилась гробовая тишина, прерываемая разве что стуком капель об оконное стекло. Анри, едва живой и бледный, первым подал голос: - Элизабет, думаю, на сей раз ты превзошла сама себя. Мне аж дурно стало… - Филиппа, да? - усмехнулся Виктор. - От греческого слова “φιλία”, я правильно понял? Элизабет лишь очаровательно улыбнулась, ответив: - Ты читаешь меня, словно открытую книгу, Виктор. - Любовь, значит… - задумался Клерваль, все еще борясь со страхом, смешавшимся с отвращением. - Получается, это история о земных привязанностях, что увядают со временем? Очевидно же, что мрачная фигура без лица - это воплощение Смерти. - У меня другая интерпретация, - задумчиво протянул Виктор. - Мне кажется, эта история о том, как наша страсть к жизни может быть настолько сильна, что превосходит наше слабое и тщедушное тело. В конце концов, оно не выдерживает наш пыл и убивает нас. Он взглянул на Элизабет. - Кто из нас ближе к истине? Элизабет лишь бросила взгляд, наполненный ее непостижимыми мыслями, на окно, усаживаясь на подвернувшуюся подушку. - Не знаю даже, что это говорит обо мне как о писательнице, но я не пишу историю с намерением вложить в нее мораль. Мне гораздо интересней работать с образами, которые пугают меня и людей вокруг. Лицо Анри обрело смешное страдальческое выражение, словно юношу вот-вот сразит тошнота, и он мучительно изрек: - “Пугают” - это мягко сказано… Элизабет вновь улыбнулась, призрачной поступью подплыв к Клервалю, и, присев с ним рядом, ласково провела ладонью по его спине - прошло столько лет, а чувствительность Анри неизменно давала о себе знать. Он острее всех реагировал на красочные описания ужасающих сцен с истязаниями человеческого тела, которым Лавенца уделяла особое значение и время в своих рассказах. - Ты в порядке, Анри? Я не сильно тебя напугала? - обеспокоенно и с легкой виноватой улыбкой спросила Элайза. - Чуть позже буду… - по телу юноши пробежала дрожь. - Да уж, Элизабет, ты определенно тихий омут, а вот что в нем водится, я так и не могу понять. Он поднялся, отряхнул пыль от брюк и взглянул в окно. - Не знаю, как вы, но мне историй хватило на месяц вперед. Пойду в кровать, пока гроза не поднялась, - потушив свечу, Анри задумчиво пробормотал себе под нос. - Странная погода, однако, я был уверен, что гроза уже должна была пройти… Пока их друг направился в гостевую комнату - а в доме четы Франкенштейнов комната для гостей была расставлена чуть ли не лучше, чем спальни хозяев -, Элизабет и Виктор задержались в коридоре. Это стало их маленькой традицией - перед отходом ко сну перекинуться последними мыслями текущего дня. А если Гипнос никак не желал навестить их, то среди ночи они навещали друг друга и продолжали разговаривать в ночной тиши, а иногда и попросту наслаждались умиротворяющим обоюдным молчанием. - Я полагаю, тебе не пришелся по душе мой рассказ… - тихо сказала Элизабет. - Нет, что ты, он был красив и…поэтичен, - Виктор задумчиво умолк. - Разве что напомнил о том, что пугало меня прежде. И о том, чего, возможно, мне следует бояться до сих пор. - Я надеюсь, ты простишь мне это, - мягко произнесла Лавенца, - но именно твой рассказ вдохновил меня на это сочинение. Мне казалось, встреться ты со своим кошмаром лицом к лицу, ты сможешь увидеть, как он эфемерен, и освободишься от его уз. - Но в конце… Героиня стала жертвой моего кошмара, - Виктор нахмурился. - Как можно победить страх, потакая ему, делая именно то, чего боишься? - Пугает не мрачный конец, Виктор, и даже не монстр, - ответила Элизабет. - Пугает неопределенность, неизвестность. Пока у страха нет формы, он безграничен. Но стоит наметить его очертания - он становится безобидным. Она обвила ладонями его шею и оставила на щеке нежный поцелуй. - Прошло уже 2 года, Виктор. Позволь себе идти дальше. Виктор лишь промолчал, погружаясь в раздумья. Гром за окном набирал силу. *** Не то чтобы Виктор Франкенштейн был известен своей любовью погружаться в сон, но все же до этого вечера у него не было повода дать волю своим ночным размышлениям, вместо того, чтобы позволить своему уставшему телу грузно упасть на мягкие перины. Слова Элизабет все никак не давали ему покоя. Если придать своему страху форму, он перестанет тебя мучить. Придал ли Виктор форму своему страху? Смог ли он избавиться от него спустя столько времени или же попросту отложил свои внутренние терзания подальше, полностью погрузившись в обволакивающую негу, которую он обрел в воссоединении со своей семьей? Его главный страх, кажущийся таким туманным спустя года, определенно имел форму и черты, он мог описать Его с невероятной точностью. В конце концов - он сам его создал на свою беду. Боится ли он? И, что еще важней, стоит ли ему бояться? Мысли Виктора прервало три последовательных стука в дверь. Он улыбнулся - это наверняка была Элизабет. Между ними давно сложилась привычка навещать друг друга перед сном и беседовать на отвлеченные темы. Изумительно, как девушка, столь разительно воплощавшая Страх - предмет ее многочисленных творческих исследований - одним только своим видом, помогала Франкенштейну сбежать от него, забываясь в безграничном счастье, что несли в себе ее объятия. Он отбросил от себя мысли, что стук показался ему странным, словно бы принадлежал более тяжелой руке, нежели у его избранницы… Юноша в два шага оказался у двери и, закрыв глаза в предвкушении встречи, без раздумий распахнул ее настежь. Но стоило только Виктору открыть глаза, как его лицо исказила гримаса панического ужаса - того самого, который он успел забыть спустя года. На пороге возвышался восьмифутовый, скелетоподобный титан, тяжело дышавший и сливавшийся своим силуэтом с темнотой коридора. Вспышка молнии, внезапно прокатившаяся за окном спальни, осветила его и без того устрашающее тело, укрытое черным изодранным плащом. Желтые, восковые, безжизненные глаза давно забытого Франкенштейном Существа неотрывно смотрели на своего создателя. Те самые глаза, которые Виктор параноидально выискивал в темноте. Те самые глаза, которые наконец его настигли.