The night is young and so are we

Ли Юэ Лун думает о себе так много, что выходит слишком мало, а ещё в его комнате блевотно пахнет всем самым женским: гниющими цветочками, пробниками Narciso Rodriguez, смазкой с ванилью, китайским чаем с клубникой и свежими упаковками от его блядских чулочков, которые он натягивает на свои ноги, чтобы казаться ещё более похожим на девочку лет четырнадцати. К нему надо записываться, как к врачу, потому что до тебя к нему приходят пять человек, которым нужно выпотрошить его как следует, и ему даже не стыдно: он не стесняется, он продолжает: когда Син заходит, Юэ Лун встречает его в лёгком шёлковом халатике на практически голое тело, прикусывает губу, садится на кровать и скрещивает худые ноги. Конечно, у него нет нормальной одежды, хотя Син уже предлагал ему свою. Юэ Лун боится вдруг стать мальчиком, потому что если братья увидят его в таком виде, они сломают ему шею. У них какие-то конченые отношения внутри семьи, и Сину хочется узнать побольше, но для этого надо его как-то разговорить. Это непросто сделать днём, но несложно сделать ночью, потому что Юэ Лун нажирается к вечеру, бедняжка: его, видимо, подзаёбывает раздвигать ноги. Он делает это как-то совсем не так, как Эш — с меньшим сопротивлением, и иногда Сину даже кажется, что он по-настоящему этого хочет — это реально пугает. У Юэ Луна нежные, ласковые, элегантные движения: он отставляет безволосую ножку в сторону, заправляет длинные чёрные волосы за ухо, трогает себя за утянутую корсетами талию, весь изгибается: гнёт исполосованную плётками спину, выпячивает отшлёпанную задницу, выставляет на показ белую коленку и протягивает ему ровную ладонь — видимо, для поцелуя — Син игнорирует её. — А вот и мой дорогой Си-ин… — тянет он. — Да ты напился, — с ненастоящим омерзением проговаривает он, закатывая глаза. Ему на руку его выпившее тело: трезвый Юэ Лун хитрее Эша Линкса — царствие ему небесное — и любого члена его банды, и поэтому ему нужен именно такой Юэ Лун — вымученный, желающий сбежать от себя и братьев, пахнущий какой-то хуйнёй, о которой он отзывается как о чём-то супердорогом, и готовый выложить ему историю своей жизни — по крайней мере, Син надеется, что он готов. Им предстоит серьёзный разговор, и поэтому Син морщится, затыкает нос и разворачивается к Юэ Луну. От него самого правильно пахнет потом и пылью, и это немного перебивает алкогольную вонь Юэ Луна. Тот уверенно глушит бутылку дорогого вина, стоящую у него на прикроватном столике, и явно собирается напиздеть ему прямо в лицо, как всегда. — Да брось ты, дурачо-ок… Трезв, как стёклышко. Давай не будем терять время, — шепчет Юэ Лун. Син живёт в блядушнике, главная звезда которого управляет Чайнатауном вместе с ним, и это настоящий кошмар. — Чё? Юэ Лун перемещает его руку на своё мягкое и тёплое, полное крови бедро, облизывает свои красные губы, взмахивает густо накрашенными ресничками, и Син тупо пялится на него несколько секунд, прежде чем ошпаренно отдёрнуть руку, отскочить назад и шибануть Юэ Луна по ноге. Он же конченый — это если его ещё можно называть им, учитывая, что в его гардеробе не осталось шмоток, в которых была бы учтена мужская физиология. Он носит свои платьица и женские кимоно, и это просто возмутительно. И он только что предложил ему секс, и он только что чуть не согласился, но это он от неожиданности — бог знал, что Юэ Лун так может. Нет, то есть это вполне ожидаемое решение, потому что Юэ Лун — блядь и Юэ Лун пьяный, но Син привык защищаться от пуль и от тумаков, а не от сладких поцелуйчиков и нежного шёпота — это было очень неожиданно и отчего-то очень гадко, и теперь он чувствует себя как-то грязновато. — Бля, нет, я тебе не братец. Не-не. Не-не-не, я не буду заниматься этой хуйнёй, и... и оденься, пожалуйста. — Чего?! — вскрикивает Юэ Лун. Ах, так он думал, что об этом никто не знает. Син, типа, не любитель копошиться в грязном белье, но он главарь банды, и ему надо быть в курсе всего, и поэтому ему периодически приходится подслушивать всякие неприятные штуки и откровенные трагедии. Он видел, как горело тело Шотера — он переживёт информацию об инцесте в семье Ли. Братья Юэ Луна, если честно, очень стрёмные, и поэтому ему его честно и откровенно жаль: Сину бы очень не хотелось, чтобы эти мрази его трогали, и он бы попереубивал их, но законы мафии есть законы мафии: они стоят намного выше него, и он не имеет никакого права лезть на рожон и идти против старших. Это гадко, но они вырастили Юэ для себя, и они могут продавать его кому угодно — даже друг другу. Проститутки необходимы для выведывания информации. Юэ Лун приносит Чайнатауну даты, адреса и пароли в своём белье и ненавидит видеться со своими же людьми. — Да ну, брось, — устало зевает он. — Я живу здесь, вся прислуга знает, что с тобой делают братья. — Но ты-то... но ты не прислуга! — Я влезал через окно соседней комнаты, слышал тебя прошлой ночью. Ты плакал, кажется, под Ван Луном. Нет, нет, не плачь сейчас, не надо, да что ж это... — Он допивает весь остаток бутылки залпом и беспомощно оглядывает комнату, как будто здесь есть кто-то, кто может ему помочь, — как будто у него вообще есть кто-то, кто может ему помочь, кроме Сина. К нему в сумерки ходит младший из его сводных братьев, но он, похоже, делает ему только хуже, потому что отпускает про него сальные шуточки и говорит, что влюблён в него, прямо при всех китайцах; и поэтому у Юэ Луна нет другой поддержки. Син иногда приходит подержать руку на его тяжёлой пьяной голове, накидывает свою олимпийку на его голые плечи, когда он весь дрожит, потому что Син правда беспокоится о нём — потому что Юэ Лун тоже член его группировки, а Син за своих стоит горой. И ещё, наверное, потому что Юэ Лун очень одинокий, и его братья на самом деле не любят его. Это никакая не любовь — разве это любовь? Син видел любовь: Эш был готов умереть ради Эйджи, Эш был готов продать своё тело ради Эйджи, каждый вдох Эша был посвящён Эйджи — он бы ни за что не заставил Эйджи продавать своё тело ради какой-то жалкой информации, он бы не стал рисковать его жизнью и постоянно делать из него заложника. Это была любовь — благодаря этим двоим Син знает, как она выглядит, и по этому краш-курсу может определить, что братья Юэ Луна — тупые ублюдки, а не влюблённые дураки. — Возьми свои слова назад, — требует Юэ Лун. — Про то, что я плакал под Ван Луном. Возьми назад. Нет, у Сина есть принципы, и этих принципов у него много. Он может ответить за базар. Нет, естественно, драться насмерть с безоружным Юэ Луном он не будет, но отвесить ему подзатыльник он не постесняется, потому что тот этого вполне себе заслуживает. Он не берёт назад своих слов, если слова были правдой, и он не врал — да, он слышал, как Юэ Лун плакал, и Юэ Лун снова плачет. Син не знает, что делать в таких ситуациях: он привык разруливать другого рода конфликты. Син умеет стрелять, отрезать людям пальцы за пиздёж, ходить по балкам на заброшенных заводах, не сваливаясь вниз, определять, когда провалится та или иная крыша, организовывать своих людей за тридцать секунд, отпинывать пьяниц, но не успокаивать истеричных китаяночек. — С чего бы? Ты правда плакал под Ван Луном. — Ты ничего не знаешь о моей семье! Неправда. Нет, все китайцы много знают о семье Ли — Лао с детства говорил ему, что их пустили в Америку только благодаря их семье. Он переехал к Юэ Луну около месяца назад, и теперь он абсолютно уверен в том, что вся их семейка совершенно помешана на деньгах, ядах, лицемерии и инцесте. Юэ Лун, кажется, приходится им сводным братом, но это не отменяет всей мерзости, происходящей в этом кукольном доме. Просто гадость, фу — Син теперь боится возвращаться в свою комнату. Сейчас главное — не спугнуть его. Ему надо просто узнать, что привело его к такой жуткой жизни и как братья заставили его заниматься этой ерундой. Если ему нужна помощь, пусть он её попросит, и если будет нужно, Син пойдёт против Хуа Луна и унесёт его из этого дома на руках, ибо Юэ — из своих, и его нельзя просто использовать как тупую секс-игрушку. Он вообще-то очень умный, Юэ Лун, он вовсе не дурак: он круто разбирается в ботанике и может грохнуть кого угодно, если дать ему волю и нужные травки. Син хорошо понимает, что имеет дело не с кокаино-героиновой проституткой из даунтауна, а с травмированным подростком, воспитанным в до неприличия богатой семье. Юэ Лун очень хорошо образован, и его наверняка беспощадно драли в детстве, чтобы он стал таким манерным, изысканным и деликатным, как сейчас. Сину Юэ Лун нужен не изысканным и не деликатным, а человечным, живым, настоящим, по крайней мере, искренним. Он таким не бывает, он врёт на каждом шагу, он соблазняет и флиртует, а Сину хочется его исповеди — и поэтому он предпринимает жалкую попытку что-то из него вытащить: — Тогда расскажи мне, — мягко предлагает он, осторожно прижимаясь своим разрезанным чьим-то ножом плечом к идеально гладкому плечу Юэ Луна. — Ты думаешь, что ты мой спаситель? Что ты мой принц на белом коне? — пьяно хихикает. — Думаешь, отсосу тебе за то, что ты меня выслушаешь? Он какой-то повёрнутый, конечно, на этой своей теме с отсосами. У него не всё в порядке с головой — видимо, его слишком часто прикладывали башкой об изголовье его широкой кровати, и он совсем потерял способность думать самостоятельно. Все его мысли ограничены узким кругом косметики, духов, вина, трав и секса — его надо за патлы вытащить из этого круга и заставить говорить. Конечно, Сину не нужны никакие отсосы. Если честно, он ещё не пробовал, но ему как-то отвратительна вся эта тема, потому что он общался с Эшем и с Юэ Луном, и теперь у него ощущение, что секс бывает только принудительным и вынужденным. Он не хочет, чтобы плакали и извивались — он не хочет, чтобы под ним кто-то плакал и извивался, он не хочет насиловать Юэ Луна. Мир ёбнулся, видите ли, Юэ Лун забыл, что его ебут без его согласия. Проституция — это изнасилования за деньги, и Син Су Лин не планирует принимать в этом участие. Он ненавидит каждого, кто трогал Юэ Луна и Эша, потому что они просто дети — может, хитрые, может, способные на убийства, но дети — самые обычные, с маленькими рёбрышками и хрупкими костями. — Мне не надо сосать, — морщится Син. — Просто рассказывай. Он почему-то обречённо кивает — смиряется со своей судьбой. Син облегчённо вздыхает: ему даже не пришлось угрожать ему ни ножом, ни пистолетом, ни клыком дракона. Юэ Лун медленно поднимает тряпичный корпус в воздух и, с трудом удерживая равновесие, встаёт с кровати, чтобы разыграть ему сценку: — Когда я был маленьким шестилетним ребёночком, — начинает он, пошатываясь и активно жестикулируя, — у меня была мамочка! Я так её любил, что готов был за неё жизнь отдать, но мне не дали. Братики... братики насиловали её по очереди. Хуа Лун держал меня. Потом они убили её. /Братики/. Он помешанный, Юэ Лун, и очень несчастный. Так он тоже умел /любить/, бедный мальчик — так он тоже когда-то был мальчиком. Его братья — нелюди, и его надо спасать, даже если он этого не хочет. Им надо как-то сепарироваться от его старших братьев, а ещё лучше — прикончить каждого из них. — Через пару лет меня отдали в эскорт, а потом стали снимать. Мне казалось, что я схожу с ума, а Хуа Лун всегда был рядом, и от него это ощущение усиливалось. Он врёт, Син, — всхлипывает. — Он любит мамочку, а не меня. — Не хочу тебя расстраивать, но твои братья, блять, любят только власть и деньги. По тому, как горько усмехается Юэ Лун, Син понимает, что он прекрасно об этом осведомлён, и в таком случае Син совершенно не понимает, почему Юэ Лун до сих пор не перетравил их всех за одним из ужинов — ну, он ведь в состоянии. Ах да, его же не пускают за стол. Дорогие братики жалеют для него лишнего куска. Почему-то всё в комнате начинает пугать Сина до усрачки: из зеркала лезет призрак матери Юэ Луна, из шкафа доносятся сжатые рыдания его самого, от кровати идут крики — в этой комнате его пытали всё детство. Юэ Лун сидел на этой табуретке, когда братья расчёсывали его красивые длинные волосы, и поэтому Сина дёргает, и ему очень хочется на свежий воздух. И ещё очень хочется забрать Юэ Луна из этого дома как минимум навсегда. — Я хочу тебе помочь, и мне не нужен секс с тобой. — Тогда зачем тебе мне помогать? — А слабо поверить, что тебя кто-то может любить? — горячо выпаливает Син на одном дыхании. Он сам не знает, почему у него это вырывается, но Син, кажется, уже думал о том, что он не берёт слов назад — и он не возьмёт и этих. — Не смеши меня. Ты думаешь, я нуждаюсь в твоей жалости? Это благотворительный проект для падших китаянок? — Никакая это не жалость. Жалость — это не любовь. Да, жалость — это не любовь, это он тоже понял на примере Эша и Эйджи. Любовь — это забота. Жалость глупа и бессмысленна, потому что она не влечёт за собой никаких действий, а Син хочет спасти Юэ Луна основательно, раз и навсегда, чтобы его больше никто и никогда не заставил притворяться трёхлетней девочкой для своего удовольствия. — Хочешь сказать, ты влюбился в шлюху? Я грязный, Син. — Ты не грязный, — отмахивается он. — Да и если бы ты был, мне было бы похуй. Слушай, ты думаешь, если бы мой мотоцикл обоссали, я бы перестал на нём ездить? — Ты конченый! Больной. Поздравляю, — Юэ Лун истерично хлопает в ладоши. — Я не больнее, чем ты. Из глаз Юэ Луна медленно и методично катятся сначала две, потом три, потом четыре слезы, и он устало плюхается на кровать рядом с Сином, запахивая свой халат и пытаясь завязать его. У него получается плохо, но Син помогает ему: хватает пояс в руки и сам затягивает бант, не давая сопротивляться. Он неловко приобнимает его обеими руками, и Юэ Лун к своему несчастью оказывается слишком слабым, чтобы сопротивляться — они замирают на постели в неудобном положении, и Син слушает, как всхлипы Юэ Луна становятся громче и громче. — Если будет нужно, я сбегу вместе с тобой, — заверяет его Син. — Типа, даже в ад. Или обратно в Китай. Не знаю, что хуже. Юэ Лун начинает безудержно рыдать, и Син кладёт его голову вместе с его суматошными мыслями к себе на колени. Его ускоренное алкоголем сердце бьётся где-то возле его уха, и это радует: хорошо, что у него вообще бьётся сердце. Хорошо, что его в ту ночь не убили вместе с его мамой. — Хуа Лун придёт утром. Хуа Лун... всегда приходит утром. У Сина окровавленные костяшки. У Юэ Луна совершенно шёлковые волосы. — Значит, у нас есть время до самого утра.