Гранатовый коктейль

      Стоя посреди ванной комнаты неподвижной статуей и потеряв ощущение реальности, Чонгук продолжает прислушиваться к посторонним звукам. С наивной жадностью вслушивается в пространство, надеясь обнаружить робкое приближение до боли знакомых шагов и услышать тихое, такое необходимое «Прости». Но тишину нарушает лишь гул собственного сердца в ушах да монотонное тиканье часов в соседней комнате.       Боясь пошевелиться, Чонгук пытается осознать произошедшее. С виду обычный номер люкс с небольшим беспорядком на полу, но брюнету кажется, что он пережил катастрофу, оказавшись в ее эпицентре. А разве нет? На его глазах, только что, расколовшись на миллиарды частиц, разрушилась его вселенная. Разрушилась, даже не оставив после себя осколков. Лишь пыль, которую развеет самый слабый ветерок. Чонгук рад бы за что-то ухватиться, но ему не оставили и шанса на возможное спасение. Отчаянно хватаясь за призрачно счастливые моменты, подбирает уцелевшие крупицы разбитого витражного стекла, но они высохшим песком рассыпаются в руках, оставляя на подушечках пальцев золу. Ему оставили лишь воспоминания, кажущиеся каким-то сладким сном, красивым вымыслом в новой реальности.       Пространство вокруг растворилось, оставляя Чонгука в окружении пустоты. Но пустота у него в груди. Желая заполнить образовавшуюся внутри дыру, она безжалостно затягивает в свое поле то, что еще кажется существующим, но все бесследно исчезает в ее кромешной темноте. И если глаза Чонгука были сияющим космосом, то теперь, как в любом космосе, образовалась черная дыра и, растеряв былое свечение звезд, сияющий взгляд затухает.       Хочется верить, что все было страшным сном. Сейчас он проснется от кошмара, обнаружит рядом мирно спящего Тэхена и, для успокоения, не нарушая чужого сна, нежно обнимет любимые плечи, уткнется носом в изгиб шеи, медленно вдыхая запах любимого тела, и сотрет из памяти печальные картинки. Но Чонгук не спит. Тело каменеет, становясь тяжелым балластом, неуправляемым судном, за штурвалом которого он оказался в открытом море посреди шторма. Попросил бы помощи, да нет никого. На этом судне он один, а на сигнал бедствия никто не откликнется.       Скованные свинцовой коркой легкие не позволяют сделать глубокий вдох; Чонгук вдыхает, но надышаться не может. Кислород отравлен ядовитым газом разочарования, превращая помещение в газовую камеру. Оглушенный, как от разорвавшейся бомбы, Чон наощупь находит позади себя стену и, облокотившись, медленно сползает на пол. Слабый шепот наивной надежды вторит свое, не желая принимать на веру реальность, но ее голос тут же пропадает в черной бездне, где когда-то было сердце Чонгука. Ее отчаянные крики борьбы тонут в предсмертных стонах и растворяются в неумолимом потоке черных частиц.       Что обычно люди делают в таких ситуациях? У Чонгука нет ответа. Он не знает. Возможно, рыдают. Возможно, негодуют. Возможно, злятся. Но у Чонгука нет ничего из этого. Почему? Будто все эмоции утекли в эту черную дыру, оставив ему только горькую печаль, тяжесть которой он еще не успел осознать. Может, и хотел бы разгневаться, но силы тоже его покинули. Закаленный временем и профессией характер рассыпался ржавой стружкой прогнившего железа.       Ему разбили сердце? Нет. Его безжалостно вырвали из груди, но не уничтожили. Не добили. Хоть и пытались. Оно, смертельно раненным зверем, ушло вслед за Тэхеном, оставив Чонгука сражаться с бедой один на один. И вряд ли оно вернется обратно. Возможно, будет незримо следовать по пятам любимого Огонька, а потом тихо умрет рядом с ним.       Тэхен ушел. Ушел вслед за ним и Огонек. А может, никогда и не существовало этого разграничения? И он все это себе придумал? Сейчас Чонгук уже не понимает, где была ложь, а где реальность. Все смешалось в неразборчивый, отвратительный на вкус коктейль, насильно заливающийся в горло. Прижав сложенные в замок руки ко рту, Чонгук медленно обводит взглядом кафельные стены. Перед глазами все еще стоит картина их разрыва, но чем чаще Чонгук ее прокручивает, тем сильнее кажется, что ничего и не было. И Тэхена не было. И их истории не было. Огонек, как быстро зажегся, так быстро и потух в ночи. Но больно внутри по-настоящему. Счастье оказалось мимолетным и призрачным видением в засушливом оазисе. Он сам придумал и поверил в свою сказку.       Ведь придумал? То, как Тэхен шаг за шагом открывался ему. То, как он лучезарно улыбался. То, с каким восхищением и любовью Тэ смотрел ему в глаза. Как касался. Как отдавал свое тепло. Как целовал… Разве могут так сыграть? Все казалось слишком искренним, настоящим, и Чонгук не мог в это не поверить. Но упрямые слова Тэхена твердят свое: «А я тебя нет», «Я не хочу тебя видеть рядом». И это разрывает остатки живого нутра Чонгука на две не стыкующиеся половины. В голове хаос. Упрямое сознание безнадежно хватается за счастливые моменты, вспоминая светящееся лицо Тэхена и его живую, яркую улыбку, но жестокая реальность, врываясь пугающими кадрами старой киноленты, перечеркивает прекрасный образ и не устает повторять свой приговор.       «Чонгук!» — слышится звонкий голос Тэхена с игривыми нотками и заливистый смех.       «А я тебя нет», — разрезает светлый образ холодный тон.       «У тебя должны быть крылья. Где они?» — с дрожащим вдохновением робко раздается над ухом.       «А я не хочу тебя видеть рядом», — врывается жесткой констатацией в мягкое воспоминание.       «Биг Босс?» — и эта вечно по-детски удивленная интонация.       «Ты, вроде, взрослый мальчик, Биг Босс. А веришь в сказки», — ледяной образ наслаивается мертвенным оттенком на легкий румянец, искажая безразличием любимое лицо.       От этого хочется кричать. Вопить что есть мочи, не щадя горла, но не может. Чонгук опустошен. Огонек выжег его дотла.       Заразился от Тэхена его внутренним светом, не подозревая, что он же сожрет его изнутри, как вирус, как паразит, как раковая клетка.       Биг Босс… Когда-то придуманное забавное прозвище теперь вызывает тошнотворное отторжение. Не прижившийся чужеродный имплантат провоцирует ярый протест где-то внутри. Хочется избавиться от этого нарекания, содрать с себя кожу и стереть из памяти звучащее мелодичным баритоном придуманное имя. Противно, но лишь потому, что Чонгук снова возвращается в момент их знакомства и запускает порочный круг карусели воспоминаний.       Обостренный тишиной слух улавливает приближение торопливых шагов. Но они не обнадеживают. Чонгук знает: они не принадлежат Ему.       — Мать честная! Что здесь было? — искренне возмущается Хосок, аккуратно перешагивая лежащие на полу предметы.       — Прости… — не обернувшись, устало бросает фразу Чонгук. — Я возмещу весь ущерб.       — Да черт с этими деньгами, — небрежно отмахивается от слов друга Хосок. — Что вообще произошло? — хмурит в непонимании брови, аккуратно подходя к Чонгуку.       Бездумно то открывая, то закрывая рот, подходящих слов Чон не находит. Словно очнувшись от заморозки, растерянно смотрит на окружение ванной комнаты, надеясь на подсказки. Но мебель предательски молчит.       — Вы… поссорились? — боязливо интересуется Хосок, осторожно заглядывая Чонгуку в лицо. — Я видел, как Тэ убегал из клуба, но не успел его остановить.       — Можно и так сказать, — выдавливает из себя фразу.       Разговаривать не хочется, но внутренний голос приказывает Чонгуку говорить. Ему сейчас это необходимо. Только так он сможет все еще чувствовать себя живым. Иначе станет той статуей, которую Тэхен так и не закончил. Превратится в холодный камень, без чувств и эмоций, не замечающий смену дней и ход времени.       Опираясь, как не своими руками, на дверной косяк, Чонгук заставляет свое неподъемное тело слушаться. Держится ладонями за стену, вынуждая почувствовать равновесие, но все органы чувств разом притупились и отказываются включаться в работу. Возможно, если бы не Хосок, неизвестно, сколько времени он бы провел на холодном полу.       — А причина? — с недоверием щурит глаза Хосок. Подозрителен, но не к Чонгуку. Вся ситуация кажется ему странной и крайне непонятной.       — Причина? — зачем-то переспрашивает Чонгук. В голове каша. Он с трудом говорит, а соображает еще хуже. — Причина в том, что твой друг — наивный идиот.       — Не понял? — ответы Чонгука не помогают Хосоку прояснить ситуацию, а только сильнее запутывают.       — Ты знал, что… — горло стягивает невидимой атласной лентой, заставляя давиться словами, которые собирается озвучить. — Знал, что Тэхен наркоман?       — Что? Наркоман? — в удивлении отшатывается на шаг назад. Не веря своим ушам, Хосок беззвучно ловит ртом воздух и, ошарашенно хлопая глазами, смотрит на Чонгука в надежде, что ему послышалось. Обвинение грозное, такими словами не разбрасываются направо и налево.       Но Чонгук молчит, коротко кивнув головой в сторону раковины. Проследив за взглядом, Хосок обнаруживает неоспоримую улику, заставляя того шарахнуться, будто он увидел рядом с собой опасного хищника. Но для Чонгука это орудие преступления, убившее в нем все живое.       — Вот дерьмо! — ругается Хосок, запуская пятерню в шевелюру, пытаясь уложить в голове полученную информацию. Обвинение небезосновательное. — Это что? Героин?       — Промедол, — коротко констатирует Чон, уходя вглубь комнаты, не в силах больше смотреть на труп собственных надежд.       — Про… Про… что? — скептически искривляет бровь Хосок, торопливо следуя вслед за другом и кидая через плечо презрительный взгляд.       — Промедол — медицинский наркотик, — обессиленно плюхнувшись на край кровати, Чонгук потирает лицо руками.       — Ничего не понимаю… — мотает головой в подтверждение своих слов и достает из мини-бара бутылку виски и два стакана, — откуда они у него?       — Сказал, что подпольно достает из больницы, — смотрит стеклянным взглядом, как коричневая жидкость наполняет граненую емкость. — Поэтому хочу спросить… Что ты можешь рассказать о Тэхене? — очень вовремя, но как уж есть.       — Мне кажется, ты больше должен знать, — замерев на несколько секунд с наклоненной к стакану бутылкой, с сомнением произносит Хосок. — Вы, вроде как, в отношениях состояли.       — Оказывается, нет, — не дожидаясь Хосока, Чонгук одним глотком осушает свою порцию. Все, что он знал о Тэхене, теперь кажется сплошной ложью. Возможно, он вообще не знает того человека, которого любит.       Так и не поднося стакан к губам, Хос обменивается с другом молчаливым многозначительным взглядом, подливает вторую порцию, которую настигает такая же быстрая участь. Даже в самые тяжелые времена Чонгук не имел привычки «накидываться» алкоголем и видеть, как Чон хлещет виски как воду, серьезно настораживает. Не спрашивая мнения или желания, Хосок делает звонок администратору, прося принести щедрую тарелку закусок и пригласить уборщицу. Беспорядок только сильнее напоминает о случившемся.       — У тебя же нельзя курить, — косит недоверчивый взгляд Чон на протянутую открытую пачку сигарет.       — Сегодня особое предложение, — зажав сигарету между зубов, обыденно констатирует Хосок.       — Так что ты можешь рассказать мне о нем? — Чонгук намеренно избегает произносить имя парня, опасаясь, что снова провалится в состояние анабиоза.       — Эм… Даже не знаю, с чего начать, — потирает пальцами лоб, выдыхая серый дым из ноздрей. — Не скажу, что был с ним близок.       — Однако другом ты его называл, — подлавливает друга Чон, беспрерывно смоля сигарету.       — Как тебе сказать, — обреченно цокает языком о верхнее небо. — Мы сошлись, скажем так, на творческой ноте… О личной жизни Тэхен не распространялся, а я не лез… Он вообще, как я понял, достаточно скрытный человек.       Вспоминая все моменты с Тэхеном, Чонгук в согласии кивает головой. Парень на самом деле очень закрытый человек. Поначалу о себе мало что говорил и, несмотря на его яркий и эпатажный образ, в личных проявлениях очень сдержан. Это Чонгук знает, но, пожалуй, это единственная известная правда.       — А как вы познакомились? — Чонгук подобным никогда не интересовался, эта информация была ему ни к чему, но почему-то сейчас кажется, что в этом сможет отыскать скрытый смысл.       — Кто дал мне его номер, я уже не помню. Я искал мастера для своего клуба. Ты знал, что найти скульптора с нужным видением очень сложно? Кто бы знал! — с игривым возмущением вставляет фразу для разрядки обстановки. — На тот момент я уже поговорил с несколькими, и со всеми мы не сходились во мнениях. И тогда мне посоветовали Тэхена. С ним я очень легко нашел общий язык. Он каким-то магическим образом смог увидеть то, что я представлял себе в голове. Работать с ним было одно удовольствие. Он дополнял какие-то мои идеи, что-то предлагал свое. И я так был поражен нашим одинаковым мышлением, что в качестве бонуса предоставил ему безлимитное посещение клуба, плюс выпивка за мой счет. Но воспользоваться этой привилегией он решил чуть меньше года назад.       — Год назад? — хмурит брови Чон, смотря сосредоточенным взглядом на друга, будто детектив, сумевший найти зацепку в сложном деле.       — Да, тогда он кардинально поменялся, — произносит Хосок, отправляя в рот принесенные закуски.       — Что ты имеешь в виду? — в нетерпении Чонгук заерзал на месте.       — Он не всегда был таким, с каким ты познакомился, — с горечью в голосе произносит Хосок и тяжело вздыхает. – Когда он впервые появился в моем клубе в качестве гостя, я его не узнал. Красные волосы, броские и сексуальные наряды, вызывающее поведение… Он таким не был, Чонгук, — в голосе отчетливо слышна досада и сожаление.       — А каким он был? — все внутри Чонгука замирает. Страшно встретиться с правдой. Возможно, новая информация окончательно разрушит тот образ, с которым он познакомился, и вколотит последний гвоздь в фантазию, что он знал, кто такой Ким Тэхен.       — Когда я с ним познакомился, не было всего этого — и в объяснение изображает пальцами броский образ парня. — Он был… обычным парнем, — пожимает плечами Хосок. — Темные, немного вьющиеся волосы, большие и круглые очки на переносице, не было обилия аксессуаров и самая обычная повседневная одежда без какого-либо намека на яркость и сексуальность. Всегда был пунктуален и с полной ответственностью подходил к работе. Поэтому я был немного удивлен, что скульптура так и не была закончена к твоему дню рождения.       — Он иногда неважно себя чувствовал. У него слабый желудок, так еще и после мигреней он долго приходил в себя, — Чонгук яро кидается оправдывать бывшего возлюбленного.       — Мигрени?… — недоверчиво морщит переносицу Хосок, отводя взгляд в сторону. — Такого за ним не наблюдалось… Он никогда не жаловался на здоровье.       — Может, ты не замечал? — сомнение на лице друга не добавляет Чонгуку уверенности, обвиняя Тэхена в лживости.       — Чонгук, он пропадал сутками напролет в моем клубе, который на время превратился в его личную мастерскую, только лишь бы не иметь проблем с транспортировкой скульптур. И я здесь бывал каждый день. И если бы он не явился на работу по причине плохого самочувствия или ему бы стало плохо во время работы, я бы знал об этом первым, — твердо заявляет Хосок, и Чонгуку ничего не остается, кроме как поверить его словам.       Повисает тяжелая пауза. Плечи брюнета обреченно опускаются: он понимает, что его втянули в крупный обман и все резкие перемены в Тэхене вызваны ничем иным, как приемом наркотиков. Ну надо же… Влюбился впервые и так крупно облажался.       — Он так загорелся моим проектом!... Был готов работать и день, и ночь. Он весь светился от счастья, — и, хохотнув, грустно добавляет: — Он как-то разбудил меня среди ночи, потому, что его голову посетила очередная гениальная мысль и он не смог дождаться утра, чтобы со мной не поделиться.       — Да... На него это похоже, — с тоской улыбается Чонгук, понимая, что уже скучает по творческому полету мысли этого удивительного парня.       — У меня есть догадки, что послужило причиной его изменений, но тебе, наверное, не понравится то, что я скажу, — тихо произносит Хосок, превращая в тонкую полоску поджатые губы.       — Говори, — Чонгук уже готов ко всему, вряд ли какая-то информация его окончательно добьет.       — Тогда у него были отношения, — чувствуя сковывающую неловкость, начал Хосок. Не лучшее время и компания, для рассказа о прошлых отношениях бывшего возлюбленного друга. — С этим парнем я не был знаком, но я периодически видел, как он встречал Тэхена в конце работы. Я еще подумал, что хорошо, что Тэ не будет идти поздно ночью один, — шумно выдыхает. Не он должен был о таком рассказывать. Хосок кривит лицо в отвращении к подобным грязным сплетням. — Я как-то спросил у Тэхена: «Это твой парень?». Он ответил, что это не просто его любимый, а его муза, — на последних словах голос Хосока совсем стих и превратился в шепот.       И чувствует вину: вместо каких-то слов поддержки, он выдает информацию, совсем не годящуюся для улучшения состояния.       — А потом, спустя два года, я встречаю его в своем клубе, — и, говоря «его», Хосок имеет в виду Тэхена. — Это была не обновленная версия, это был совсем другой человек. Помимо мимо смены образа, я отметил его худобу, но списал на то, что до этого всегда видел его в более свободной одежде, — на лице Хоса отражается сожаление. Очевидно, подмеченный факт, был им проигнорирован. — Я спросил, один ли он. А он сказал, что пока никого симпатичного не приметил. Я не стал его дальше расспрашивать. И так все было понятно… — чем дальше говорит Хосок, тем тише становится голос, а паузы делаются чаще. И, опрокинув в себя очередную порцию виски, морщится, будто выпил редкостного пойла. — С тех пор я начал регулярно его замечать у себя… И каждый раз в компании разных мужчин. Никогда не повторялся… Я как-то попытался его аккуратно притормозить, но он лишь отмахнулся.       Воздух в помещении стал гуще и холоднее, а свет лампочек настенных бра потускнел. Чонгук молчит, поверхностно дышит, едва совершая движения грудной клеткой; но лишь рефлекторно, — дыхание его жизни растворилось вместе со следом Тэхена. Не секрет, что у Тэхена могли быть отношения, но ревность нанесла болезненный укол по разбитому самолюбию. Самонадеянно думал, что смог стать кем-то особенным для Тэхена, (Тэхен же стал для Чонгука особенным), но это оказалось лишь взыгравшей фантазией раздутого самомнения. Чонгук оказался лишь очередным. Только задержался во времени. Горделиво полагал, что являлся для парня вдохновением, но так и не стал для него музой. Потому, что место это было занято тем, кто уже давно не вместе с Тэхеном.       Тэхен, которого смог узнать Чонгук, так похож на мастера, трудившегося над клубом Хосока, мастера. Чон познакомился со своенравным и свободным от нравов Огоньком, и свято верил, что смог подобраться к настоящему Тэхену, но, как оказывается, ему лишь показывали то, что хотели. И есть ли крупица правды среди всего продемонстрированного?       — Да. Тэхен поменялся… Слишком кардинально, — уверенно нарушает тишину Хосок, — но на наркомана, никогда не был похож, — будто спорит с собственными мыслями.       — Но правды это не меняет, — стиснув зубы, Чон мысленно пытается договориться с обиженным самомнением, недовольно ворчащим, что не стал для Тэхена вдохновителем.       — Как будто… — Хосок задумчиво потирает пальцами губы, — здесь что-то не так во всей этой истории… Хоть все и кажется прозрачным.       — Нет, Хосок, — мотает головой Чон, уставившись на ворсинки ковра под ногами. — Просто ни ты, ни я так и не узнали, кто такой Тэхен.       — Но а ты? Я думал, у вас отношения. А значит, много проводили времени вместе. Ты должен был что-то заметить, — смотрит с неким осуждением, но лишь потому, что сам не до конца принял ситуацию.       — Все сложно, — Чонгук стыдливо отворачивает лицо. Как он может говорить, что любит человека, если не постарался хорошо узнать его?       — И в чем заключалась сложность?       — Мы… начали отношения не совсем стандартным способом, — мнется, как школьник, Чонгук; откровенничать про личные отношения ему еще не приходилось.       — Что? Сперва переспали, а потом познакомились? — отшучивается Хосок, не зная, что попал в десятку.       — Типа того, — косит на друга взгляд, немного виновато улыбаясь. — Мы на том и сошлись, что каждый получает постоянного партнера без обязательств… — втягивает в сожалении воздух сквозь сжатые зубы. — А потом все так закрутилось… Что я и сам не понял, как влюбился.       — Но вы это как-то обсудили? — с интересом спрашивает Хосок и, почувствовав смену вектора разговора, расслабленно уплетает закуски за обе щеки.       — И нет, и да…       — И что это значит? Из тебя информацию тянуть, как из разведчика! — недовольно возмущается Хосок, хлопнув ладонями себя по коленям. — Неудивительно, что вы сошлись! И неудивительно, что у вас ничего не получилось.       — Я не хотел на него давить. Потому что Тэхен… — и осекается; это имя жестко полосует по всему живому, что еще осталось в Чонгуке. — Он очень независимый. Он категорически не хотел отношений, да и я их не искал. Но мы все чаще проводили время вместе, начинали узнавать друг друга… — и затыкает себя на этих словах. — Думал, что узнавали. Мне казалось, он начал передо мной открываться. Мне казалось, его отношение меняется. Казалось, становится более теплым и искренним. Его взгляд поменялся. Его отношение поменялось. Его поведение поменялось… Я думал, поездка в Диснейленд все прояснила…       — А что было в Диснейленде?       — Я сказал ему о своих чувствах… — голос Чонгука дрогнул, окрашиваясь усталой хрипотцой. — И я думал, что он ответил мне взаимностью… Но Тэхен прав в своих словах. Он не клялся мне в любви и ничего не обещал. А я, как наивный мальчишка, развесил уши и думал, что у нас есть совместное будущее.       — А у вас это как проходило? Только в полной темноте и с выключенным светом? — с легким сарказмом подлавливает Хосок.       — Почему в темноте? — в возмущении мотает головой Чонгук, не понимая, к чему подводит этим вопросом Хосок.       — Потому что нужно быть либо слепым, либо трахаться в кромешной темноте, чтобы не увидеть следов от инъекций! — возмущается Хосок, смотря на друга, как на неразумное дитя.       — Я не видел никаких следов на руках! Только… — и Чонгук готов бить себя кулаком по лбу, вспоминая странные точки на ноге, когда саморучно мыл Тэхена, — на бедре… Но он тогда сказал, что это были занозы, потому что работал по дереву. И списал свое плохое самочувствие на токсические пары от лака, потому что работал без респиратора… Но теперь понимаю… не было у него никакого заказа…       — На бедре говоришь? — повторяет Хосок, тщательно пережевывая кусочек сыра. — Нетипичное место, как-то. Насколько я знаю, в ход идет бедро, когда некуда уже колоть в вены на руках. Но раз говоришь, руки были чисты…       — И о чем это говорит? — подталкивает к умозаключению.       — Не знаю… — сосредоточенно смотрит в стену, гоняя язык за щекой и выковыривая остатки еды между зубов. — Просто говорю о несостыковках…       — Честно, — Чонгук запускает пальцы в волосы, растрепывая залежавшиеся пряди, — я уже ничего не понимаю. Голова такая, будто сейчас взорвется.       — Тебе нужно отдохнуть, — понимающе советует Хосок, — оставайся здесь. Домой одного в таком состоянии я тебя не отпущу. Выспишься как следует, протрезвеешь, освежишься, и тогда поедешь.       Сопротивляться у Чонгука не было желания. Черная печаль слишком ярко отразилась на нем, лишая тело каких-либо сил. Малейший шаг кажется непомерно тяжелым и утомительным, а ему еще как-то надо жить: просто ходить на работу, просто есть, просто существовать.       Дни тянутся безвкусной жвачкой, которую хочется выплюнуть, но по какой-то причине не получается. Предыдущие сутки до тошноты похожи на последующие. Лечь бы просто и смотреть пустым взглядом в потолок, но никто не лишал Чонгука обязанностей, давно возложенных на него. Работа должна отвлекать его, но позволяет лишь на время притупить боль от ноющей дыры в груди. Нет былого погружения в процесс и приятной усталости от проделанной работы — все выполняется в режиме автопилота, пока главный пилот покинул кабину самолета. Потеря вкуса к жизни снижает продуктивность Чонгука и рассеивает концентрацию, но он продолжает толкать вперед валун под названием «быт».       Вечера становятся падением в бездну. Не включая света в квартире, Чонгук плюхается на диван в гостиной напротив больших панорамных окон, за которыми изо дня в день один и тот же сюжет. И смотрит до глубокой ночи в полной тишине, лишь дожидаясь времени для сна.       Тишина давит. Пустота разъедает. Чонгук с радостью сбросил бы с себя этот неподъемный груз своей печали, но она, въевшись в кожу, проникла в кровь, срослась с ним, пустив корни в кости. Если он продолжит в том же духе, окончательно свихнется. Ничто не приносит больше удовольствия. Еда пресная. Алкоголь пресный. Никотин пресный. А краски приобрели исключительно черно-белые оттенки. Несколько раз взгляд Чонгука касался деревянного кейса, подаренного Тэхеном, но он все никак не решался к нему притронуться. Избегает. Будто если возьмет его в руки, то волна воспоминаний обрушится на него с новой сокрушительной силой, утянет на дно стремительным потоком, и на этот раз выбраться едва живым не получится.       Рисование стало для Чонгука новым способом выражения эмоций, но оно идет рука об руку с тем, чего касаться не хочется. Не потому, что противно. Не потому, что унизительно. А потому, что больно.       Но Чонгук все же решает попробовать. Ему нужно с кем-то поделиться, с кем-то разделить свое горе, а бумага — она все понимает, все примет и стерпит. И если для этого придется встретиться лицом к лицу с болезненными воспоминаниями, что ж, он готов. Дрожащие пальцы касаются гладкой поверхности, вслепую проводя фалангами по выгравированным вензелям, и мысли сами дорисовывают тонкие длинные пальцы, старательно выводящие на твердой поверхности инициалы. В размытом образе едва узнаваемы черты лица, но Чонгук и без этого знает, кому принадлежат эти руки. Воображение утягивает в насильственную фантазию, окуная с головой в ледяную воду переживаний, но он заставляет себя не задерживаться на возникшем образе, вытягивает себя за волосы на поверхность, приказывая раскрыть содержимое и…       Получить новый выстрел по старым ранам.       Подаренная полароид-открытка по-прежнему находится внутри кейса, устремляя на Чонгука большие карие глаза с открытым и глубоким взглядом. Волна из картинки прошлого вырывается неудержимым потоком, сбивая Чонгука с ног, и приносит к подножию разбитого храма, который сам же когда-то отстроил. Он дрожащими губами медленно втягивает воздух в легкие, ощущая усиливающееся кровотечение из потревоженных ран. Красиво запечатленный момент на пленке оживает перед глазами. Удивленный теплый взгляд карего океана, потревоженный вспышкой, превращается в холодную бездну полного безразличия, заставляя тело мерзнуть при комнатной температуре. Разумно избавиться от такого очевидного напоминания о неудавшейся любви. Ему нужно жить дальше, нужно не зацикливаться на пережитом, нужно забыть о случившемся. Аккуратно берет снимок, боясь, что тот рассыплется пеплом в руках, но ноги прирастают к полу, не позволяя сделать и шаг в направлении мусорки. Сердце болезненно скулит в груди, тихо умоляя этого не делать, не уничтожать последнюю крупицу, напоминающую о счастье. И Чонгук, подчинившись, сдается. А он оказывается слишком сентиментальным и не способным так жестоко поступить с тем, что дорого. И лишь откладывает снимок на стол, скрывая красивые черты лица за оборотом полароида.       «С днем рождения, Чонгук! От Тэ», — гласит подпись на белой окантовке фотографии, заставляя Чонгука снова проваливаться в собственный ад. Нет, не ад. Ад, должно быть, носит огненно-красные оттенки с громкими нотами убивающих страданий. А у Чонгука — пустошь. Черно-серая. Холодная. Бескрайняя. Там нет звуков, нет воздуха, там время навсегда остановило свой ход.       Поднимающийся запах красок и новой древесины моментально отбрасывает в воспоминания, заставляя снова оказаться в том моменте, когда все еще было хорошо. Когда будущее казалось будущее ясным и красочным. Память издевательски прокручивает в голове их первый вечер в Диснейленде, заставляя по новой пережить момент вручения подарка, их поцелуй на балконе под шоу небесных фонариков, но с явным налетом убивающей тоски. И хотел бы Чонгук обвинить Тэхена в предательстве, но не может. Тэхен был прав: – он ничего не обещал и в любви не клялся. Чонгук сам придумал их отношения, поверив в совместное будущее. Виноватых и злодеев нет.       Кладя на стол чистый лист, Чонгук решает отключить голову и отдаться порыву раненой души, позволяя ей руководить процессом. Ни одного намека на цвет или структурность. Он даже не пробовал взять карандаши другой палитры: не глядя, пальцы сами выбирают темный грифель мягкой плотности. Но пробуя раз за разом, у Чонгука получаются не ясные образы в черно-белой тематике. Рваные линии с грубой черной штриховкой, неаккуратно заходят заходящие на рядом расположенные структуры. И все как один изображают единственный источник света, неумолимо уходящий вдаль.       И каждый раз Чонгук отдает предпочтение карандашам. Именно ими можно сделать четкие непоколебимые линии, лишенные плавности и легкости. Черный жирный штрих не закрасить и не исправить. Он ложится на белую бумагу тяжелой структурой, монументом, впечатываясь в волокна полотна нерушимой рушимой отметиной. Краски слишком пластичны, слишком легкие и эстетичные. Их можно перекрыть, разбавить, смешать оттенки и превратить в яркий акцент или мягкую тень. Карандаш в своих следах беспощаднее к невинной бумаге.       Получая очередной мрачный сюжет, Чонгук устало откладывает сточенный, под гнетом творчества, карандаш и обреченно потирает уставшие глаза. Рисование не делает боль легче, а лишь позволяет приобрести ей видимую форму, превращая холст в лакмусовую бумажку с индикатором его состояния. Чон отдает грифелю свою черную печаль, но тот безвозмездно возвращает ее обратно, превращая процесс в порочный круг. Попытка как-то выбраться из этого состояния, только сильнее затягивает Чонгука в мрачную пелену, из которой он не видит выхода.       Взгляд падает на проклятый полароид, заботливо прикрепленный к монитору, все так же с отвернутым от глаз снимком, и мягко касается упрямо написанных слов чужим почерком. Испачканные в черной крошке пальцы мажут снимок, оставляя на нем грязные следы, будто напоминая, что тяжелый след печали все поглотил. Она излучается густой аурой вокруг пространства Чонгука и оставляет несгладимые следы на его жизни. Потому, что внутри у Чонгука дыра. Черная. Зияющая. И бесконечная.       Когда очередным вечером Чонгук сидит за своим столом и, ряд за рядом, бездумно закрашивает лист угольными штрихами, домофон в квартире Чонгука разрывается мелодией. Он никого не ждет, поэтому и не сразу реагирует на сигнал. Ошиблись квартирой, а разговаривать впустую пустую совершенно нет никакого желания. Но чья-то упертость вынуждает брюнета подняться с места и спросить: «Кто?». Приходится перекинуться бранью с недалекими грузчиками, сообщающими о доставке. Возражения Чонгука, что он ничего не ждет, разбиваются о настойчивость работников грузоперевозок, и, решая лично с ними разобраться, брюнет раздраженно открывает замок.       Но вся спесь сразу исчезает, когда на его пороге возникает что-то во весь его рост, бережно упакованное в несколько слоев ткани. Сердце пропускает удар и проваливается в никуда, унося за собой сбившееся дыхание. Даже не видя содержимого, Чонгук прекрасно понимает, что это. Он все-таки ее закончил…       Прикрывая рот рукой, он оставляет на лице черные следы грифеля и не сводит глаз со скульптуры. Чонгука начинает пробивать мелкая дрожь. Отправитель не оставил никаких контактов или записок, но Чону они и не нужны. Он прекрасно знает, кто это. Уже не ждал, не надеялся и не хотел ее получить. И теперь физическое воплощение его печали стоит каменным трупом в его квартире. Жирная точка на карте его жизни, поделившая ее экватором на «до» и «после».       Голова гудит, заглушая все слабые попытки здравого смысла пробиться сквозь толпу воспоминаний и громкие выкрики мыслей. Они террористической группировкой нападают на сознание, и Чонгук на физическом уровне ощущает их удушающее кольцо рук на своей шее. Воздуха не хватает катастрофически. Стены дома сжимаются вокруг Чонгука, грозясь раздавить своей массой. Пульс стучит в ушах безумным локомотивом без машиниста. Собственная квартира перестает казаться безопасным местом, представляя угрозу для его жизни. Атакованное паникой сознание дорисовывает на скрытой от глаз статуе образ Тэхена.       Он смотрит на Чонгука пустым пугающим взглядом, холодно и неумолимо напоминая о своих финальных словах. Оторвать взгляд от миража невозможно: он околдовывает, гипнотизирует, приказывая смотреть на него, и Чонгук проваливается в свои последние воспоминания. Снова оказываясь в том самом моменте, попадает в ловушку собственной памяти, где повторно вынужден это переживать. Эпизод не кончается, закольцовывая время в пространстве, пускает Чонгука по карусели порочного круга. Сойти с этого чертового аттракциона невозможно, и где выход — неизвестно; возможно, его нет.       За оглушающим шумом собственных мыслей Чонгук не сразу может расслышать мелодию разрывающегося телефона. Но настойчивый сигнал насильно вырывает брюнета из личного кошмара, возвращая его в реальность. Кто бы это ни был, Чонгук ему благодарен.       На экране высвечивается входящий вызов от Хосока. Он снова спасает ему жизнь.       — Да, — запыхавшимся голосом, будто бежал спринтерский забег, Чонгук резко поднимает трубку.       — Чонгук… — начинает Хосок, и его интонация не сулит ничего хорошего. — Я… Эм… Ты давно что-то слышал о Тэхене? — с опаской интересуется тот.       Боязливо бросив взгляд на упакованную статую, он убеждается, что сновидение растаяло в полумраке, а сама скульптура не собирается нанести ему удар со спины.       — И да, и нет, — охрипшим голосом произносит Чон, потирая пальцами глаза. — А что?       — Что значит — и да, и нет? — в голосе Хосока слышится легкое раздражение.       — Он… прислал мне скульптуру, — расхаживая по комнате, скомканно поясняет он.       — Вот как… — задумчиво произносит Хос и, спустя непродолжительную паузу, добавляет: — Мне тоже…       — Что? — быстро промаргиваясь, Чонгук более активно вовлекается в разговор. — Когда?       — Сегодня утром, — хрипит усталым голосом Хосок. — Я сперва подумал, что это мой заказ на твой день рождения... Но, когда курьер вручил мне записку, я понял, что это совсем не он.       — Записку? — с удивлением переспрашивает Чонгук, рисуя горькую усмешку на лице.       — Да… а ты не получил? — с осторожностью интересуется Хосок, понимая, что невольно влип в щепетильную ситуацию между бывшими любовниками.       — Нет, — сухо отвечает брюнет, заставляя себя проглотить застрявший в горле ком обиды. Ему Тэхен никаких посланий не передавал. После всех его искренних поступков он не удостоен даже записки. — И что написал? — Чонгук не может отказать своему любопытству.       — Если вкратце, то он дарит мне самое лучшее и дорогое его сердцу творение. Знает, что я единственный смогу позаботиться о ней должным образом. И, знаешь, она идеально вписывается в эстетику моего клуба, — задумчиво размышляет Хосок, катая язык за зубами, а Чонгук, сосредоточенно хмуря лоб, напрягается всем телом. — И надеется, что она станет настоящим украшением, жемчужиной моего клуба… Но она, на самом деле, потрясающая!       В беззвучном удивлении глаза Чонгука округляются до размера чайных блюдец. Он знает одну-единственную скульптуру, к которой Тэхен относился с таким благоговением.       — …Говорит, что она станет безмолвным напоминанием о нем…       И снова слова Хосока попадают в самую цель. Взгляд бездумно бегает по комнате, будто ища в них подсказку. Узнать правду почему-то становится страшно, и Чонгук молится, чтобы это оказалась не она.       — Пишет, что ему очень сложно с ней расставаться, но только так она сможет жить дальше, потому что она заслуживает особого внимания и любви к себе…       — Она? — встревает в монолог друга Чонгук, очнувшись от глубоких раздумий. — Ты говоришь, она?       — Так сам к ней обращается Тэхен в своей записке, — пожимает плечами Хосок, не понимая такого оживления со стороны Чонгука.       — А он не написал, как ее зовут? — быстро задавая вопрос, брюнет жадно хватает ртом воздух.       — Не думаю, что ты знаком с данной мифологией…       — Скажи мне ее имя!       — Санта Муэрте, — с удивленной подозрительностью отвечает Хосок, отмечая поведение Чонгука странным.       — Мори… - срывается с губ Чонгука, и с этим именем будто весь воздух выходит из легких.       — Да… — оторопело подтверждает Хосок. — А… а ты откуда знаешь?       — Тэхен ее так ласково называл, — вытирает подрагивающими пальцами выступившие бусины пота. — Она для него не просто скульптура. Он к ней… — запинается, вспоминая, с какой нежностью Тэ относился к скульптуре, — очень трепетно относился. Она очень многое для него значит. Она его ребенок, детище. Он с любовью называл ее своей дочерью. Она по-настоящему ему дорога. Хотел, чтобы она осталась его продолжением после смерти. И говорил, что никогда и ни за что в жизни ее не продал бы.       — Вот дерьмо… — тихо восклицает Хосок, поражаясь своей догадке.       — Как?.. Почему он ее отдал? — и Чонгуку физически больно от того, что Тэхен так поступил с ней.       — Он же еще утром перевел мне деньги, — игнорируя вопросы Чонгука, Хосок ведет беседу с самим собой, пугаясь собственных умозаключений. — Тэхен вернул всю сумму за твою статую.       — Что? Всю сумму?.. — Чонгук обмякает на стуле, как неповинно приговоренный к смерти. — Я не понимаю... И что это значит?       — Дело дрянь! - в голосе Хосока слышна тревога. — Если на выполнение заказа я еще как-то надеялся, но вот возврат денег… — он делает многозначительную паузу, снова громко выдыхая в трубку табачный дым. — И такого дорогого подарка, я не про материальную составляющую… Это совсем плохо…       — Что? О чем ты? — голова отказывается соображать. Все мысли Чонгука сосредоточены на одном вопросе: почему Тэхен отдал свою Мори?       — Во-первых, у наркоманов не бывает свободных денег, — холодно констатирует Хосок, взывая к здравому смыслу друга. — Да и к тому же он скорее продал бы статую. Зачем безвозмездно избавляться от первоклассной и дорогостоящей работы?       — К чему ты клонишь?.. Знаешь, в любое другое время я бы с удовольствием с тобой поразмышлял и подискутировал, но не сейчас, — устало произносит Чонгук, понимая, что его мозг на такие сложные процессы сейчас не способен.       — Все его письмо написано в определенном настроении… — голос Хосока скрипит от досады в попытке подобрать нужные слова, чтобы донести свою мысль. — Я несколько раз перечитал его послание и все не мог понять, что в нем не так… Но теперь понял. Чонгук, он прощается…       — Хочешь сказать, он и с тобой решил оборвать все связи? — догадка стучится в голову Чонгука, но он игнорирует ее молчаливое топтание на пороге сознания.       — Хуже, Чонгук… — голос Хосока совсем помрачнел и притих. — Так прощаются навсегда. Насовсем… «с билетом в один конец»…       — Подожди, подожди! — жмурит глаза Чонгук, будто голову пронзает нестерпимая боль. — О чем ты говоришь? Что значит «билет в один конец»? — запустив пальцы в шевелюру, сжимает пряди в кулак, не желая принимать на веру догадку Хосока.       — Есть два варианта. И один не лучше другого, — Хосок, как назло, затягивает паузу, заставляя Чонгука слышать собственный пульс в ушах. — Он или умирает, или собирается наложить на себя руки.       Замерший взгляд с пустой галактикой снова фокусируется на прозаичной фразе: «С днем рождения, Чонгук!». Вселенная в секунду схлопывается вокруг брюнета, сузив его мир до одной-единственной подписи «от Тэ». Жизнь Чонгука превратилась в черную полосу со встречным движением, по которой он мчится на скорости реактивного двигателя. Но только это не взлетная полоса, а прямая дорога в жерло вулкана. Одно дело — смириться с мыслью, что твой возлюбленный наркоман, а красивые отношения — разыгравшаяся фантазия влюбленного сознания. Но узнать, что в скором времени его не станет, и неважно, по какой причине, — сравнимо с полным уничтожением. Чонгук думал, ему разрушаться дальше некуда, но он ошибся. Мрачный период его жизни добавляет насыщенности черным краскам, превращая полотно во всепоглощающую бездну. Скупо присутствующие оттенки светлого тонут в стремительно расползающихся кляксах.       Пальцы машинально тянутся к небольшому снимку и обращают запечатленный образ к себе. Сфотографированный в моменте парень выглядит как настоящий. Медленно моргая, Чонгук ожидает медленную материализацию Тэхена в своей комнате — все в той же рабочей позе, с полностью отсутствующим взглядом и огромной галактикой за карей радужкой глаз. Страшно представить, что эти глаза в какой-то момент окончательно закроются и больше не увидят этот мир так, как его видит Тэхен. Невозможно представить, чтобы волшебные шестеренки творческой головы Тэ больше не придумают удивительной истории, просто взглянув на самый обычный предмет. Невыносимо больно представить, чтобы на этом исхудалом лице больше не отразилась красивая квадратная улыбка.       — Я перезвоню, — механически бросает короткую фразу в трубку и, не обращая внимания на возгласы Хосока, Чонгук завершает звонок.       Тэхен может говорить что угодно, может проклинать Чонгука, может не любить, пусть даже ненавидит, но он не позволит непоправимому случиться.       Все звуки разом исчезли во вселенной, просветляя на короткое время разум Чонгука. Собственные мысли, разбежавшись трусливыми крысами, спрятались где-то под плинтусом и не решаются высунуть нос. В голове Чонгука нет эмоций, нет сомнений, нет внутреннего голоса. Есть только железобетонная решимость, интуитивно ведущая его по единственно верно проложенному пути. Не глядя, Чонгук хватает первую попавшуюся куртку и на автомате, жесткими движениями, надевает ее.       Глаза смотрят зашоренным взглядом на дорогу. Стрелки на спидометре показывают превышение, но окаменелое тело не ощущает скорости. Чувство опасности исчезло из базовых настроек, бесстрашно ведя Чонгука в единственном направлении. Пальцы впиваются в кожаную обивку руля, игнорируя сосредоточенное онемение. Все тело Чонгука напряжено, будто готовится группироваться перед смертельным ударом, которого может и не выдержать.       Жестко подпрыгнув на бордюре, машина Чонгука заезжает на пешеходную зону и, резко затормозив, со свистом останавливается в считанных сантиметрах от знакомого порога. Подушечки пальцев заученно нажимают знакомые цифры, наивно полагая, что пароль остался прежним.       Пароль не подходит.       Так и думал. Глупо было надеяться, но попробовать стоило.       И тут прочная броня решимости моментально дает трещину, рассыпаясь на жалкие осколки хрупкого фарфора. На что он рассчитывал? Явь врывается сокрушающим ударом, разрушая иллюзорно облаченные доспехи Чонгука. Он снова оказывается беззащитным и безоружным перед суровой реальностью, сброшенный к подножию собственноручно возведенного пьедестала всемогущества. Он не маг и не рыцарь, он просто человек, встретившийся с молчаливой стеной Тэхена. Он снова оказывается на пороге его дома, без возможности как-то повлиять на ситуацию и добраться до вечно ускользающего мальчишки. Его внутренний огонь опять встречается с тишиной Арктики, делая Чонгука абсолютно бессильным. И это бессилие фатально.       Фантазия бесконтрольно рисует страшные картины непоправимых событий, способные стать реальностью в любую секунду. И не приведи Господь, они уже стали реальными. Металлическая дверь, созданная Чонгуком для защиты Тэхена, теперь защищает его от самого Чонгука.       Напрягая все способности своего слуха и сверля дверь домофона, будто способен видеть сквозь структуры, Чонгук прислушивается к звукам внутри, но тишина не внушает уверенности, поселяя в брюнете легкую панику. Только бы дом Тэхена не оказался его собственной могилой…       Не чувствуя пальцев, Чонгук жмет со всей дури кнопку звонка. Он не знает, что хочет услышать. Ему все равно, лишь бы знать, что Тэхен все еще существует в их мире. Мелодия звонка обрывается на короткие паузы, чтобы снова возобновиться. Жалкие секунды ожидания превращаются в изнурительные часы, когда Чонгук не знает, чего ему ожидать. И, не чувствуя боли, барабанит кулаками по железной поверхности, лишь бы что-то услышать от Тэхена.       — Тэхен, открой! — с нотками нервозности рычит не своим голосом Чонгук, чем пугает мимо идущих прохожих. — Я знаю, ты слышишь!       Взорвавшаяся паника смешивается с железобетонной решимостью, превращая Чонгука в несущийся огненный астероид, способный разрушить все преграды на своем пути. Небрежно брошенная в сторону Чонгука фраза о неподобающем поведении побуждает обратить свой тупой, ожесточенный взгляд на глупого прохожего. Оставив на время тщетные попытки дозвониться до хозяина студии, Чонгук молча сверлит тяжелым взором мужчину средних лет, заставляя того удалиться прочь.       Он не узнает сам себя. От прежнего Чонгука осталась лишь оболочка, превратившая его в бездушную машину по достижению цели, но лишь потому, что Чонгуку очень страшно. Страшно больше никогда не услышать голос Тэхена. Страшно попасть в его квартиру и увидеть бездыханно лежащее холодное тело. Страшно больше никогда не увидеть парнишку, перевернувшего его жизнь. От бесконтрольной долбежки о жесткую поверхность двери ребро ладони онемело, и, лишь видя первые красные разводы на блестящей поверхности, Чонгук понимает, что разбил руку в кровь. Но продолжает барабанить и кричать, как заевшая на повторе пластинка, принуждая Тэхена открыть ему дверь.       Но чем дольше затягивается пауза, тем сильнее кровь отливает от лица Чонгука, утекая из его тела в неизвестном направлении. Ладони покрываются мелкой испариной, ослабляя хватку стучащего кулака, и сильнее размазывают кровавые следы.       — Открой, черт тебя подери! — кричит Чонгук на грани отчаянной истерики и ударяет разбитыми руками металлическую поверхность.       — Чонгук… — слышится тихий и безразличный знакомый голос, — если ты сейчас не прекратишь, я вызову полицию.       — Тэхен! — в момент меняется интонация Чонгука, напоминая интонацию человека, спасенного из бескрайнего океана, а то, что он слышит свое имя вместо «Биг Босса», дарует слабую надежду. — Слава Богу, ты жив! — игнорируя косые взгляды прохожих, с радостью восклицает Чонгук.       Но следует продолжительная пауза, ложно заставляющая подумать, что Чонгук разговаривает сам с собой.       — А были сомнения? — раздается голос из динамика с явной ледяной насмешкой.       — Просто… я… — запинается Чонгук, чувствуя, как вся решимость тяжелым одеялом спадает с его плеч, обнажая его уязвимость перед этим парнем. — Ты отдал Мори…       Он выжидает некоторое время, надеясь получить какой-то комментарий от Тэхена, но динамик предательски молчит.       — Ты никогда бы с ней не расстался! — Чонгук говорит с такой уверенностью, будто убежден, что знает о Тэхене все. — А тут решил так легко от нее избавиться… Это показалось странным… — смелость Чонгука тает на глазах. Чем больше он говорит, тем больше его поступок начинает казаться глупым. — Нам показалось, что ты прощаешься…       Господи… Какой же он в сущности идиот… Стоит посреди улицы и твердит о надуманных догадках как об истине в последней инстанции. Мир сразу становится таким большим и огромным, а он — таким маленьким и ничтожным, как букашка на лобовом стекле. Или сметут дворники, или унесет потоком воздуха в неизвестном направлении без возможности выбраться живым из этой мясорубки.       — Мы подумали, что ты болен… или…       Голос брюнета срывается на хрип и глохнет на дне горла. Сказать такие слова непросто. Да и звучат они теперь излишне глупо. Но именно по этой причине Чонгук сейчас обивает порог ледяного замка, в котором не рады его появлению.       — Или решил наложить на себя руки… — робко и едва слышно договаривает он кажущееся еще полчаса назад страшным предположение и стихает на последних словах, понимая абсурдность всей ситуации.       Молчание затягивается. Тишина давит на Чонгука бетонной плитой, желая сравнять с землей самоуверенного выскочку. Отсутствие каких-либо звуков превращает затишье в звенящую бесконечность. Ожидание затягивается, земля под ногами растворяется, как первый снег, утягивая брюнета в бездну с замедленным падением. Возможно, Тэхен уже отключил связь и Чонгук тупым бараном разговаривает с тишиной, которая ему никогда не ответит.       — Тэхен? — несмело окликает того Чонгук.       — Уходи, Чонгук, — холодно отрезает голос Тэхена из динамика, — и больше здесь не появляйся, — лишенный каких-либо эмоций голос делает из Тэхена механическое существо, робота, имеющего сходство с человеком только во внешности. — Меня здесь не будет.       — Что? Почему? — наивно звучит вопрос Чонгука. Он, как маленький ребенок, уже был рад тому, что ему просто ответили. Просто был рад узнать, что с Тэхеном все хорошо, но его хрупкое счастье разбилось в крошки от нового столкновения с реальностью.       — Я уезжаю, — басом констатирует Тэхен. В голосе прозвучала ледяная сталь, перенося Чонгука на одинокий и холодный Плутон.       — Как?... Куда? — растерянно задает вопросы Чон, полностью теряя контроль над своей жизнью и происходящим в ней.       — Поэтому избавляюсь от ненужных вещей, — безжалостно бросает словами Тэ.       И сердце Чонгука снова разбивается вдребезги о безразличие Тэхена, рисуя парня в представлении абсолютно бесчувственным, лишенным эмпатии созданием. Если даже от Мори Тэхен избавился, как от бесполезной безделушки, то что говорить тогда про самого Чонгука? То, как Тэ относился к творению всей своей жизни… оказалось лишь пустыми и красивыми словами? А Чонгук ему поверил, верил всем его словам, верил в причудливость и удивительность его творческой головы… а это была всего лишь игра? Спектакль, устроенный для единственного зрителя? Пока Чонгук восхищался его способностями и фантазией, Тэхен отыгрывал роль и насмехался над ним?       — Надолго? — опустошенно задает вопрос Чонгук, не ожидая услышать ответ.       — Навсегда, — раздается из динамика спустя непродолжительную паузу.       Чонгуку казалось, что он потерял душу в ту ночь с уходом Тэхена, но он снова ошибся. Это все же лучше, чем смерть, но новость об отъезде Тэхена вырывает из груди Чонгука остатки чего-то живого, с жалкими крупицами пылающей энергии, и растаптывает запыленным сапогом, не разрешая возродиться из сохраненных остатков. Надо сказать Тэхену отдельное спасибо: он сделал все, чтобы убить любовь Чонгука. Но вот парадокс — она не умирает. Из исцеляющей силы она превратилась в ядовитый эликсир, медленно уничтожающий, выжигающий изнутри. Но вместо того чтобы убить, у Чонгука выработала иммунитет. Выжить он выжил, но превратился в безжизненную оболочку с отравленной душой.       — Тэхен…       — Чонгук, уходи, — уже раздраженно обрывает того Тэхен. — Не вынуждай меня вызывать полицию.       И Чонгук замолкает, продолжая стоять еще какое-то время на пороге, собирая остатки сил, только чтобы убраться с порога знакомого дома. Воздух едва заметно выходит из легких сквозь дрожащие губы. Из него выкачали все, что еще напоминало душу. Хотелось бы злиться, но не может. Даже сказать тихое «прощай» неумолимой железной двери невозможно. Физически он уйдет, но внутри по-прежнему не может отпустить.       Пустой взгляд устремлен на серые ступени. Он так долго всматривается, что мог бы разглядеть каждую крупицу и неровность в бетонной лестнице. Чонгук не мог подумать, что может когда-то ощутить полное сиротство, но одиночество непривычно остро ощущается кожей. У него есть все, но наполненности и богатства он не ощущает.       Неизвестно откуда, но у Чонгука появляется ощущение переломного момента, который его едва не уничтожил (хотя как сказать), но после которого жизнь не будет прежней. Точка невозврата достигнута. Жирность ее отпечатка чувствуется под подошвой ботинок, и ее след еще долго будет тянуться за Чонгуком. Прошлого не вернуть, а настоящее не переписать, и с этим настоящим Чонгуку как-то нужно справляться. Будет сложно, но выбора нет. Возможно, через какое-то время ему станет легче. Возможно, печаль его отпустит и Чонгук сможет вернуть себе прежнюю жизнь и прежнего себя. Возможно, он сможет забыть светлый огонек его жизни… Да, Тэхен по-прежнему для него яркий лучик света, его Огонек… Пока все еще его. Даже когда в его груди дыра, Тэхена все еще сидит глубоко в нем.       На экране смартфона еще какое-то время высвечивается силуэт брюнета, бездумно топчущегося на пороге его дома. Тэхен не отключает камеру, разрешая себе жалкую возможность насмотреться на Чонгука.       Не прерывает трансляцию, пока брюнет, в безнадежности опустив голову, медленными шагами навсегда удаляется. В кромешной темноте Тэхен какое-то время продолжает смотреть на экран телефона, пока тот окончательно не гаснет. Тонкий палец гладит черные пиксели, оставляя едва заметный след подушечки пальца. В его доме больше не горит свет, он ему ни к чему. Тэхен сам отказался от своего света и ушел в непроглядную тень.       Когда-то рабочий холл, заполненный рабочими материалами и инструментами, теперь пустой. Нет мольберта, нет кистей, нет скульптур и незаконченных макетов. Нет Чонгука, нет Мори. Остался лишь его белый авторский стол. Подарил бы Хосоку, наверняка такая мебель пришлась бы ему по вкусу, но кончились деньги. Тэхен закончил свои последние труды и убрал ставшие теперь ненужными атрибуты творчества в подсобку. Он бросает на нишу черный взгляд сквозь темноту, понимая, что последний свет покинул его жизнь. Теперь ему ничего из этого не пригодится. Больше никогда он не притронется к вещам, наполнившим его жизнь смыслом. Пришло время прощаться и с ними…              Переломный момент наступил, но жизнь Чонгука не стала легче, и дыра в груди все по-прежнему зияет. Она не затягивается, а лишь сильнее разрушаются края собственной бездны, превращая ее из дыры в карьер. Печаль не стала светлее, а ходит следом за Чонгуком черным сгустком. И кажется, ее замечают окружающие. Изменившееся состояние босса было трудно не заметить коллегам, хоть Чон и старался это скрыть. Никто не лез с аккуратными вопросами «У вас все хорошо, господин Чон?» или «Господин Чон, у вас что-то случилось?», все учтиво делали вид, что ничего не замечают. Только госпожа Ли, с материнской заботой, все чаще сама предлагала сделать кофе и, по старческому добродушию, подсовывала разные сладости «для поднятия настроения и работоспособности», а иногда, под предлогом перебрать важные документы, старалась хоть немного отвлечь обычными болтовнями своего начальника от тяжелых раздумий.       Госпожа Ли обладала какой-то магией и своим индивидуальным шармом, и ей удавалось увлечь Чонгука в свой беззаботный разговор, за что Чон ей безмерно благодарен. Еще задолго до ситуации с Тэхеном она стала для брюнета доброй тетушкой, этакой феей-крестной, и на время помогала немного забыть о своей печали.       Подаренная, Чонгук уже не знает, Тэхеном или Хосоком, скульптура так и продолжала стоять в прихожей нераспакованной. Временами ревность наносила свой колкий удар по живому, сожалея, что Мори досталась не ему. Ее Чонгук с удовольствием оставил бы в своем доме, поместив на самое видное место, а своя скульптура остается безликим стражем дома, создавая иллюзию кого-то, кто ждет его возвращения. С наличием своей статуи Чонгук смирился, но смотреть в ее лицо, которое, уверен, как две капли воды похоже на его, не готов. И чего она без дела стоит? Пусть иногда выполняет роль вешалки, когда Чонгук поздно возвращается домой и, не имея сил, кидает пальто на протянутую руку.       Картины не стали пестрить разноцветными оттенками, а лишь приобрели сюжет, но ни один не имеет счастливого посыла. Благодаря Тэхену Чонгук может с кем-то поделиться своими переживаниями и мыслями. И это бумага. А бумага все стерпит, все примет. Молчаливо выслушает, навсегда запечатлив на своей поверхности тоску, впитает чужие эмоции.       Дни идут, сумерки все раньше наступают, и, если бы Чонгук мог хорошо видеть в темноте, общение с бумагой и карандашом проходило бы без света. Монитор компьютера светит прямо на стол, и этого Чонгуку достаточно. Взгляд по привычке поднимается на экран, но время прикрывает снимок, все так же отвернутый от Чонгука. Все еще невыносимо смотреть на изображенное лицо. Все еще болит; просто из острой боли перешла в хроническую, и никакие анальгетики мира ее не заглушат. Белый свет подсвечивает полароид, являя размытый образ парня на нем. Точно таким же призраком Тэхен остался в жизни Чонгука. Что-то менять в истории прошлого Чон не стал бы, но и повлиять на настоящего себя не может — это выше его сил.       Аккуратно проводя кончиком пальца по очертаниям лица, оставшимся в памяти такими же прекрасными, подушечка упирается в черную поверхность – реальность, в которой нет Тэхена. И уже никогда не будет. Парень уезжает в неизвестном направлении и возвращаться не намерен. Единственное, чего желает Чонгук, — чтобы Тэхену там было хорошо…       В углу монитора всплывает окно с пришедшим на электронную почту письмом. Не вчитываясь в имя отправителя, Чонгук уже понимает, что его не знает. Нахмурив брови и решив проверить, открывает письмо, с ужасом понимая… Это не его электронный ящик. А Тэхена! Видимо, когда парень отправлял письмо своему врачу через компьютер Чонгука, забыл выйти из своего аккаунта. Никогда не являясь любителем читать чужие письма, интерес Чонгука разыгрывается не на шутку. Соблазн слишком велик, и отказывать ему не хочется.       «Здравствуйте, господин Ким Тэхен. Сеульский Национальный Научно-исследовательский Институт Онко-нейрохирургической Помощи Населению доносит Вам информацию о том, что Ваша плановая запись на очередное плановое обследование отменена в связи с Вашей экстренной госпитализацией в отделение неотложной нейрохирургической помощи в наш госпиталь. Для повторной записи обратитесь к стойке регистрации или оставьте заявку на нашем сайте.       

С уважением, администрация СННИИОНПН»

      Пальцы над кнопками мышки похолодели и задрожали. Ворот домашней футболки стал тугой удавкой на шее. В один момент кровь отхлынула от лица, становясь в жилах плотной субстанцией. Легкие стягивает плотным огненным кольцом, сквозь которое не продохнуть. Трет глаза, надеясь увидеть другое содержание, но письмо остается прежним. Чонгук не может поверить напечатанному тексту и раз за разом перечитывает.       «Плановое обследование…»       «Институт онко-нейрохирургии…»       «Отделение неотложной нейрохирургической помощи…»       Тэхен не успел уехать?       «Госпитализация…»       «Онко-нейрохирургия…»       Или отъезд – это очередное вранье?       «Госпитализация…»       «Экстренная госпитализация…»       Мысли беспрерывным потоком осаждают окаменелое от шока сознание Чонгука. Трет лицо обездвиженными пальцами, пытаясь понять написанное. Мозг отказывается воспринимать информацию, не веря в ее подлинность. Но реальность неотвратима. Неожиданная новость врывается бульдозером на полной скорости в жизнь мужчины, наведя еще больше хаоса, чем был. Уже привычная картина мира снова переворачивается с ног на голову, разнося в щепки все. Судьба преподносит ему все новые и новые повороты. Попав в водоворот событий, Чонгук отчаянно борется с неумолимым потоком. И только вырвавшись из очередной воронки, его тут же накрывает волной, безжалостно протаскивая по дну. События так часто меняются, что Чон уже перестает соображать. Мысли туго поддаются обработке и неукротимым ураганом носятся в голове.       «Тэхен болен? ...»       «Чем?»       «Боже…»       Ощущение непоправимого обрушивается на Чонгука сокрушительным камнепадом. Он идиот. Слепой идиот. Он был слишком окрылен своей влюбленностью, игнорируя очевидную реальность. Эгоистично погрузился в собственные эмоции, не замечая таких очевидных сигналов. Он слишком осторожничал, опасаясь стремительного вторжения на территорию Тэхена. Слишком долго пытался держаться в стороне, давая слишком много свободного пространства для Тэхена и его маневров, когда следовало быть чуточку настойчивей и принципиальней. В погоне за деликатностью Чонгук, сам не зная того, пустил все на самотек. Не желая давить, он наивно игнорировал все признаки. Когда на вечере Тэхен рухнул на его глазах, это был знак в лоб, но Чонгук бесхребетно отступил. Он чувствовал: что-то не так, но без оглядки доверился честности Тэхена, когда нужно было за шиворот приволочь парня в клинику.       Он делал недостаточно. Был недостаточно заботливым, недостаточно нежным, недостаточно надежным. Не смог обеспечить Тэхену безопасность. Тэхен ему не доверял, чувствовал от Чонгука угрозу. Даже находясь рядом с ним, Тэхен чувствовал одиночество. И вместо ожидаемой поддержки Тэ один на один сражался со страшным врагом. А теперь Чонгук все просрал. И потерял: Тэхена, время, возможность.       Ах да… Тэхен же его не любит. Тэхену он не нужен.       Но какое это имеет значение сейчас? Плевать. Пусть Тэхен не любит, пусть игнорирует, пусть ненавидит. Но он сделает все, что может, несмотря ни на что. Если возможность не упущена окончательно, пробьет головой стену, достанет Тэхена из-под земли, привезет лекарство хоть с другой планеты. Если есть еще шанс, Чонгук сделает все, чтобы его Огонек навсегда не погас.       «Почему Тэхен молчал?»       «Почему?»       «Вот же глупый…»       Не отрывая глаз от монитора и шаря руками по поверхности стола, Чонгук находит свой телефон. Сильная дрожь в руках сбивает, пальцы то и дело промахиваются мимо. Чертыхаясь и рыча на собственную неуклюжесть, отыскивает номер Тэхена, слабо надеясь, что на том конце ему ответят.       Не ответил. Было предсказуемо.       Настроенная на реактивную готовность, память Чонгука сразу достает из особого отсека листок с нужной фамилией. Он бы и не вспомнил о таком полезном знакомстве, если бы того не потребовали обстоятельства. Именно ему Чонгук несколькими месяцами ранее, под сопровождение громких вспышек фотоаппаратов прессы, вручил благотворительный чек на лечение детей с онкологией. Рассыпавшись тогда в слащавых комплиментах и многократных благодарностях, он не сможет отказать Чонгуку в услуге.       — Господин Чхве Седжун, — железным тоном произносит Чон, когда на том конце провода, после непродолжительной паузы, ему ответили, — мне нужна ваша помощь.                     — Я очень польщен, что вы, господин Чон, обратились именно ко мне за услугой, — излишне любезно щебечет Седжун, гостеприимно предлагая Чонгуку кресло напротив. – Кофе или чай желаете? — услужливо предлагает он, сложив ладони в замок.       — Нет, — с натянутой вежливой интонацией коротко отвечает Чон и, нервно поправив ворот своего пальто, настойчиво продолжает: — Господин Чхве, я хотел бы перейти к сути нашего разговора.       — Да-да, конечно, — быстро соглашаясь, Седжун торопливо садится в свое кресло. – Ким Тэхен…       — Да, что с ним? — услышав имя парня, Чонгук едва сдерживает себя, чтобы не вздрогнуть.       — Господин Ким наблюдается в нашей клинике больше года с астроцитомой головного мозга, — отбросив излишнюю любезность, со всей серьезностью констатирует Седжун. — Это опухоль.       «Опухоль…» — эхом отзывается сознание, оставляя в реальном мире лишь сухую оболочку Чонгука. Переполняющая еще несколькими минутами ранее непоколебимая уверенность тает на глазах, превращается в тонкую завесу дыма и исчезает без возможности вернуть ее назад. Чонгук был уверен, что в этот раз сумеет выдержать любой удар судьбы, но ошибся. Его снова разгромили до основания. Он потерял счет, в который раз ему приходится терпеть поражение перед суровой реальностью. Сколько еще раз ему нужно умереть и рассыпаться в пыль, чтобы найти твердую почву под ногами? Ему не нужен целый материк. Только лишь маленький клочок земли, небольшой камушек, на котором он сможет уверенно стоять.       — Стадия пограничная, вторая-третья степень, — Седжун заметно мнется, готовясь произнести тяжелые слова. — Но так как господин Ким не получал соответствующего лечения, его прогноз неутешительный.       — Что значит «не получал»? По какой причине? А сейчас он получает? — каждым вопросом Чонгук, словно изголодавшийся зверь, вгрызается в слова Седжуна. Он многого не понимает в медицине, но даже его скудной осведомленности достаточно, чтобы понять: Тэхен не обеспечен должной терапией. Эта мысль выкручивает внутреннюю агрессию на максимум, и лишь укоренившиеся до мозга костей рамки приличия удерживают яростный огонь под замком.       — К сожалению, господин Чон, Тэхен все это время получал только симптоматическую терапию, а она может лишь облегчить страдания, а не устранить саму причину болезни, — начинает издалека Седжун, но грубо перебит Чонгуком.       — Я спросил, почему Тэхен не получает нужного лечения? — более озлобленно повторяет Чон. Ему не нужен шум в виде дополнительной информации. Сейчас она его раздражает. Его слух сосредоточен исключительно на той информации, которую он хочет слышать.       — Все дело в страховке, — нервно поджимает губы Седжун, заметно поежившись от грозного тона Чонгука. — Его страховка может покрыть только малую часть расходов на лечение. А ему необходимы операция, химиотерапия, лучевая терапия. Без полноценного курса течение болезни может стать непредсказуемым. А в нынешнем его состоянии болезнь может стремительно прогрессировать.       — А что с его состоянием? — взгляд Чонгука темнеет, превращая его глаза в сплошной черный зрачок.       — В последнее время Тэхен отказался даже от симптоматической терапии, что привело к резкому ухудшению. Его доставили с эпилептическим припадком. Приступ мы купировали, но… — под суровым пристальным взглядом Чонгука доктор Чхве начинает заметно нервничать, но заставляет себя говорить дальше. — Но его организм сильно истощен. Неврологическая симптоматика нарастает, а явно выраженная анорексия только усугубляет положение.       Становится душно. Невидимая удавка на шее сильнее затягивает свою петлю. Черное отчаяние стремительно погружает Чонгука в непроглядную тьму. Настоящая правда раскрылась перед ним во всей уродливой красе. И уродлива она в своей неотвратимости. Это не перелом, который обязательно срастется. Это не заноза — удалил и забыл. Этот враг будет пострашнее. Он сильный и беспощадный. И пока Чонгук, ни о чем не подозревая, наслаждался жизнью, Тэхен, заживо сжираемый болезнью, рядом с ним медленно умирал.       Тэхен все знал. Все знал про себя с самого начала.       Боже…       Бедный мальчик. Каково это — жить, зная о лечении, которое тебе недоступно, и понимать, что скоро умрешь? Чонгуку хочется зареветь во все горло от давящей скорби. Почему он не может повернуть время вспять? Он бы продал душу дьяволу, спустился бы на самое дно океана, достал бы самую далекую звезду с неба, только за возможность узнать о диагнозе Тэхена раньше. Беспомощность перед упущенным временем рвет душу обезумевшим хищником, с одним лишь намерением растерзать в клочья. Но вместе с опустошающей безнадежностью появляется одержимое желание положить все силы на алтарь единственной возможности.       — О затратах не думайте. Все расходы я беру на себя, — с затуманенным сознанием произносит Чонгук. Это единственное, что он может сделать. Для него это какие-то жалкие деньги, но для Тэхена — это шанс на жизнь. — Все, что нужно... Лекарства… Палата… Реабилитация… Деньги не проблема.       — Вы уверены? — почти шепотом переспрашивает Седжун, превращаясь в доли секунды из врача в предпринимателя. — Затраты очень велики… Эм… А шансы небольшие…       — Я сказал, деньги не проблема, — резко поменявшись в лице, Чонгук выдавливает слова сквозь зубы. Праведный гнев, в момент загоревшийся в его глазах, впечатывает Чхве в кресло, срубая на корню его попытку отговорить. И, видя покорное отступление Седжуна, более мягко добавляет: — И отведите меня к нему.       — Да-да, конечно, — учтиво засуетился Чхве, стараясь максимально сгладить неприятный осадок от собственных слов. — Эм… позвольте только узнать, — с заискивающей интонацией, Чхве с человеческим и профессиональным любопытством заглядывает в глаза Чонгуку, — кем он вам приходится?       — Он… — осекается Чонгук, так и не закончив фразу.       Такой простой вопрос сбивает брюнета с мысленного потока, как попавший под ботинок камень. Ответить сложно. Кто они друг другу? Этот вопрос снова повисает в воздухе, не имея четкого определения. Предположения Чонгука об их паре оказались ложными, а после громкого скандала в голове и вовсе не представляется хоть какое-то определение. Бывшие? Бывшие кто? А в прошлом кем являлись?       Да и какая вообще разница, кто они друг другу, если чувства Чонгука остались неизменными? Неважно, кто есть кто, сути это не меняет. Чонгук по-прежнему любит Тэхена. Названные статусы — это лишь формальность в обществе, и они не имеют смысла для спасения жизни Тэ. Чонгук все так же может ничего не значить для Тэхена, но не наоборот. И сейчас Чону, откровенно говоря, плевать, что там хочет или не хочет Тэ. Плевать, если парень не будет в восторге от помощи Чонгука. Плевать, если все так же не захочет видеть рядом. Пусть ненавидит за то, что влез в его жизнь и решил за него. Главное — Тэхен будет жить.       — Он мой любимый человек, — в этом Чонгук уверен на миллиард процентов.       — Простите за такой бестактный вопрос, но… — во взгляде Седжуна появилось недоверие, — почему вы не знали о его болезни?       Тонко заданный, но верно подмеченный вопрос точно бьет по израненному живому, снова напоминая о своем ненужном присутствии в чужой жизни и таком отчаянном желании в ней быть. Скрытность Тэхена — еще одно подтверждение его ненужности кому-либо. Тэхен предпочел умереть, нежели попросить помощи у того, кто готов был ее дать. Чонгук настолько не нужен Тэхену, что не годится даже для использования в корыстных целях, а ведь от этого зависела его жизнь. Таким лишним Чонгук себя еще никогда не чувствовал. Очень больно любить и чувствовать себя не просто отвергнутым, а нелюбимым.       — Он скрыл это от меня, — сухо отвечает Чонгук, отводя взгляд в сторону.       — Что ж… это не редкость, когда пациенты утаивают свой неутешительный диагноз от близких, — понимающе кивает головой Седжун; он видел это неоднократно. — Они не хотят быть обузой. И любимые узнают правду, когда сделать что-либо уже невозможно.       Не быть обузой… Да. Это так похоже на Тэхена…       Черт! Нет!… Неужели весь этот спектакль был разыгран только чтобы не обременять Чонгука своей болезнью? Если так, то… Глупый! Какой же глупый мальчишка!       Не чувствуя пола под ногами, Чонгук несется по длинным коридорам больницы в единственно верном направлении. Увидеть Тэхена сейчас жизненно необходимо. Просто взглянуть на него — и совершенно неважно, как сейчас он выглядит. Просто посмотреть на него одним глазком, даже через стекло его палаты, и Чонгуку уже этого будет достаточно, чтобы бороться за них двоих. На это его сил и возможностей хватит. Израненное, но по-прежнему горячо влюбленное сердце летело, как светлячок, на свет Огонька. Пока его свечение не погасло, Чонгук должен прикоснуться к нему хотя бы раз, даже если между ними будет физическая преграда.       Нарушая свои собственные ограничения, ладонь сама опускается на дверную ручку и отворяет ярко освещенное потолочными лампами пространство палаты. Взгляд безошибочно, на интуитивном уровне, находит среди прочих нужную кровать, обнаруживая силуэт в больничной пижаме.       — Тэхен…