Читай меня ночью

      Солнечные лучи, словно золотые нити, пробивались сквозь полупрозрачные шторы, рисуя на стене причудливые узоры. Гермиона ворочалась в постели, пытаясь укрыться от навязчивого света, но мешало не это, а назойливый звон, который разрывал тишину дома. Она натянула одеяло на голову, но звук не стихал — металлический, резкий, будто сверчок, запертый в стеклянной банке. Наконец, она резко села, поднимая с подушки русые волосы, и уставилась на молчащий на тумбочке будильник.       — Что за чертовщина… — прошептала она, вслушиваясь в эхо. Звон доносился снизу, из гостиной. — Телефон! — озарило её, когда мозг наконец проснулся. Сорвавшись с кровати, она споткнулась о разбросанные книги и рухнула на ковёр. — Чёрт, чёрт, чёрт! — выругалась, хватаясь за голую щиколотку, которой ударилась об угол кровати.       Сбежав вниз по лестнице, она стала искать источник шума, едва переводя дыхание. Трубка телефона лежала на комоде у входа, вибрируя так яростно, что казалось, вот-вот сорвется вниз. Гермиона, всё ещё наполовину погруженная в сон, протянула руку, чуть не смахнув по пути пустой стакан от вчерашнего чая. Голос, вырвавшийся из динамика, напоминал сирену — пронзительный, неумолимый.       — Алло? — её собственный голос прозвучал чужим, будто пропущенным через ржавую мясорубку. Горло саднило от вчерашних сигарет, выкуренных после эфира, а язык прилип к нёбу, словно обмазанный мёдом.       — Гермиона Джейн Грейнджер! — мать выкрикнула её полное имя с такой интонацией, будто читала приговор. — Не смей говорить, что ты всё ещё валяешься в постели!       Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в шторах, упал прямо на лицо Гермионы, заставив её зажмуриться. Она прикрыла глаза рукой, пытаясь создать иллюзию ночи, но материнский голос пронзал барьер из ладони и самообмана.       — Мам… — она прокашлялась, сглотнув комок сонной горечи. — У меня сегодня ночная смена. Ты же знаешь, я работаю до трёх…       — Ты должна была быть здесь полчаса назад! — миссис Грейнджер говорила так громко, что Гермиона инстинктивно отодвинула трубку от уха. — Бабушка с утра колдует на кухне! Весь дом пропах корицей, а её знаменитый пирог остывает на столе. Ты представляешь, сколько ей пришлось умолять миссис Фигг одолжить яблоки из сада? И всё ради тебя! И ты сама просила позвонить тебе и напомнить…       Гермиона обернулась, и в этот момент взгляд её упал на часы. Цифры светились ядовито-зелёным: 12:47. Она оторвала телефон от уха и уставилась на экран: десять пропущенных звонков маячили на экране, как обвинительные приговоры. В желудке ёкнуло — она вспомнила: вчера, заикаясь от усталости, попросила мать разбудить её к одиннадцати.       «Просто на пару часов дольше, мам. Обещаю, не просплю».       — Я… я выеду через пятнадцать минут! — выпалила она, разворачиваясь и снова чуть не опрокинув пустую кружку.       — В пятнадцать минут включается душ, нанесение макияжа и приличная одежда? — мать фыркнула, и Гермиона ясно представила, как та скрещивает руки на груди, стоя у бабушкиного винтажного телефона с крутящимся диском. — И, кстати… — голос миссис Грейнджер внезапно смягчился, став опасным, как лезвие под бархатом. — Надень что-нибудь с длинным рукавом и закрытой спиной. Бабушка до сих пор вспоминает ту… змею на твоей лопатке, как кошмарный сон.       Связь оборвалась, оставив после себя гулкую тишину. Гермиона застыла посреди комнаты, сжимая трубку до хруста в пальцах. Её взгляд упал на зеркало: там отражалась девушка с растрёпанными волосами цвета осенних листьев, с чёрной змеёй, выползающей из-под топика на плечо. Татуировка блестела в лучах солнца, будто дразня.       «Не просто змея, а кайсака, если быть точной», — мысленно парировала она бабушке, уже представляя, как та крестится при виде «дьявольской метки».       В ванной, пока горячая вода смывала с кожи остатки ночных кошмаров, Гермиона перебирала в голове оправдания.       «Я не ребёнок, чтобы отчитываться за каждый рисунок на теле».       Но бабушка с её викторианскими принципами и мать, вечно балансирующая между поддержкой и осуждением, никогда не понимали этого.       — Хоть бы бабушка не спросила про новую тату, — пробормотала она, натягивая чёрную водолазку, которая скрывала не только змею, но и крылья феникса на ключицах.       Пирог, семейные обеды, эти вечные попытки втиснуть её в рамки «приличной карьеры» — всё это напоминало тесный корсет, который она сбросила три года назад, уйдя с юридического факультета в ночной эфир. За окном, словно в насмешку, звонко запела синица. День только начинался, а Гермиона уже чувствовала себя загнанной в угол.       День повернулся к ней спиной с беспощадной жестокостью, будто сама Судьба решила устроить месть при свете солнца. Всё началось с предательского хлопка, прозвучавшего как выстрел, когда машина, верная любимая «ласточка» её друга, вдруг захромала за несколько поворотов к материнскому дому. Гермиона выскочила на обочину, и едкий запах горелой резины ударил в нос. Проколотое колесо безжизненно распласталось на асфальте, напоминая гигантскую жевательную резинку.       — Прекрасно. Просто блестяще, — сквозь зубы процедила она, распахнув багажник с такой силой, что крышка завизжала на петлях. Десять минут она копалась в хаосе из старых CD, спортивных кроссовок и пыльных папок с радио сценариями, пока маслянистая грязь с домкрата не легла чёрными полосами на её бежевые брюки. — Да кто вообще хранит это тут?! Я же говорила ему убраться в багажнике! — в ярости швырнула она пустую банку из-под газировки, которая покатилась под машину с издевательским лязгом.       Плюнув на замену колеса, Гермиона пошла пешком и уже мечтала о горячей ванне и пиве. Но Судьба, видимо, только разминалась. Пройдя полтора квартала пешком, она услышала роковой хруст. Левый каблук её любимых лодочек — тех самых, что подчёркивали линию икры — сломался, словно ледышка под обувью, оставив её стоять на одной «шпильке» посреди мостовой, как цаплю на болоте.       — Вот же чёртов… — она хотела с силой швырнуть злополучную обувь в мусорный бак, но промахнулась. Туфля жалобно стукнулась о стену, оставив на кирпиче чёрную царапину.       В итоге просто босиком идти она не рискнула — июльский асфальт раскалился словно сковорода. Она сломала и второй каблук, взяла выброшенную туфлю — и надела снова обувь на ноги. Пришлось ковылять, балансируя между достоинством и болью, словно акробат на проволоке.       Именно тогда, когда она, ругаясь под нос, свернула в переулок ведущий к дому матери, из-за угла вынырнул велосипедист. Чёрная кожаная куртка, серебряная цепь на руле, блондинистые волосы и лицо, скрытое тенью солнечных очков — он нёсся на неё, как торнадо из стали и злости.       — Эй! — успела вскрикнуть Гермиона, прижимаясь к стене. Руль задел её, оставив на блузке полоску грязи.       Он посмотрел на неё через плечо, даже не сбавляя скорости. Колёса прогрохотали по решётке ливнёвки, высекая искры.       — Блять…! — её голос сорвался в фальцет от ярости. Ладонь сжалась в кулак, готовая запустить чем-нибудь вдогонку «гонщику», но в карманах нашлась только смятая салфетка. — Идеально, — прошипела она, глядя как, парень удаляется. — Просто… идеально.       К вечеру Гермиона напоминала изящно собранный хаос: стрелки подводки дрожали у внешних уголков глаз, словно нарисованные дрожащей рукой, тушь слегка рассыпалась под нижними ресницами. Две бутылки крафтового пива, выпитые втихую от бабушки, грели желудок тягучим теплом, смешиваясь с привкусом мятного ополаскивателя — попыткой заглушить алкогольное дыхание. Фальшивая улыбка, отрепетированная перед зеркалом лифта, застыла на губах как маска. Она завалилась в кресло студии, поправляя наушник, который впивался в ухо холодным пластиком. Красный глазок «ON AIR» вспыхнул, бросив кровавый отсвет на стопку бумаг. В эфире пахло кофе, статикой и невысказанными тайнами.       — Доброй ночи, странники темноты, — её голос обволакивал, как шёлк, обёрнутый вокруг лезвия. Ногти, покрытые чёрным лаком, впились в сценарий, множа пометки на полях: «Нельзя. Слишком личное. Вырезать». — С вами снова «Ночная Сирена», готовая превратить ваши тревоги в истории, а истории — в звёзды…       Третий звонок прозвучал, как выстрел в тире. Гермиона машинально потянулась к кружке, но вместо чая нашла лишь осадок горечи на дне.       — Здравствуйте, я вас слушаю, — сказала девушка нажав на кнопку пульта.       — Ты Ночная Сирена? — бархатный мужской голос прозвучал через помехи, словно доносясь из другого измерения. В нём вибрировала та же нота, что и в скрипке, натянутой до предела.       — Да-да, это я… — смутившись сказала девушка, она не ожидала что разговор начнётся так. — Что бы вы хотели рассказать?       Пауза растянулась в вечность. Тишина в наушниках гудела, как ток в оголённых проводах. Где-то за стеклом упала папка, и техник зашипел: «Чёрт!».       — Я стою на краю крыши, — голос рассыпался на фоне ветра. — И не вижу причин сделать шаг назад. Только вперёд.       Гермиона на секунду опешила, ведь таких звонков в её студию за годы работы ещё не поступало. Её ладонь прилипла к столу, оставив влажный отпечаток на глянце. Грудь сжало ледяным обручем. Не паникуй. Дыши.       — Пожалуйста, оставайтесь со мной, — она наклонилась к микрофону, будто могла через него дотянуться до человека. — Как вас зовут?       — Драко. — в его смешке, коротком и сухом, звенели осколки битого стекла. — И это… моё прощание.       — Расскажи, пожалуйста, подробнее Драко, что произошло. Я выслушаю тебя и постараюсь помочь. Я обещаю тебе. — сказала она как можно мягче. Ей приходилось импровизировать, пока никто не дал никакой команды. Она слышала, что такие звонки бывают, но в её жизни ещё такого не было. Сердце колотилось о грудную клетку так, будто хотело разорвать её и вырваться.       За стеклянной перегородкой вспыхнул хаос. Продюсер Седрик, с взъерошенными волосами цвета ржавчины, тыкал пальцем в монитор, где мигал тревожный геотег. Звукорежиссёр Мари, с лицом белее студийной стены, жестикулировала, показывая на часы. Гермиона выключила микрофон, прижав ладонью трубку так крепко, что костяшки побелели.       — Это ОН! — Седрик ворвался в студию, запах его одеколона «Морозная мята» смешался с запахом страха Грейнджер. — На крыше ТЦ «Астра», понимаешь? Полиция внизу, но он… — он глотнул воздух, словно рыба, выброшенная на берег, — требует тебя. Говорит, если через полчаса не увидит «Сирену» лицом к лицу — шагнёт вниз.       Гермиона кивнула, глядя сквозь него. Пока продюсеры мечутся в панике, организуя машину и профессионального психолога, а техники готовят аппаратуру — наушник для связи, «Ночная Сирена» превращает эфир в поле битвы за душу незнакомца. Она пытается не только разгадать тайну его боли, но и сталкивается с призраками собственного прошлого. Кто же он — таинственный незнакомец? Почему его голос кажется ей странно знакомым? И как далеко она готова зайти, нарушив границы профессии, чтобы спасти того, кого даже не видела? Или видела? Где-то в глубине памяти вдруг всплыло воспоминание: школьный бал, мальчик в чёрном смокинге с гербом на кармане.       «Малфои? Это те, что жертвуют университету нашего города миллионы?» — шептались одноклассники.       — Включаю микрофон, — голос Мари дрожал, будто она объявляла приговор.       — Драко… Драко, я сейчас же еду к тебе, — Гермиона сказала это ровно, хотя под столом её колени тряслись, как в лихорадке. — Обещай, что дождёшься.       Его смех взорвался в динамиках — колкий, надрывный, как визг тормозов перед аварией.       — Не знаю, может быть ты опоздаешь — и я полечу вниз, как та самая сирена из мифов. Только без крыльев.       Связь оборвалась. В наушниках зазвучала тишина, густая и тяжёлая, как смог. Гермиона сорвалась с места, сбивая со стола кружку. Остатки кофе растеклись по полу «кровавой» лужей.       — Где моя куртка? — её голос прозвучал чужим. — Где машина? Нет, чёрт, лучше вертолёт!       Седрик что-то кричал ей вслед, но слова тонули в гуле адреналина. Она бежала по коридору, срывая по пути с вешалки чёрный плащ и подкуривая сигарету. Фамилия «Малфой» звенела в висках, как колокол. Тот самый мальчик с ледяными глазами? Не может быть… За окном, над крышами, уже собирались тучи, готовые пролиться ливнем из тысячи невыплаканных слёз.       Машина нырнула в поток, разбрызгивая лужу, в которой отражались неоновые вывески. Гермиона впилась пальцами в кожаное сиденье, чувствуя, как каблуки, сброшенные на пол, продолжают жечь ступни — будто раскалённые угли, оставшиеся от костра её прежней жизни. Ноги дрожали не от усталости, а от адреналина, пульсирующего в венах. В ухе жужжал наушник, словно раздражённая оса:       — …слушай, психолог уже на связи. Он говорит, нельзя давать ложных надежд, избегай прямых обещаний… — голос Седрика трещал, как испорченная радиостанция.       — Я справлюсь сама, я знаю этого парня!       Она сорвала наушник, швырнув его на сиденье, где он запутался в проводах, словно змея в траве.       «Я не марионетка», — мысленно огрызнулась она, глядя, как капли дождя на стекле превращают город в акварельный кошмар. Всё здесь, в этом автомобиле, было чужим и противным: запах дешёвого освежителя с ароматом «Лесная свежесть», потёртая обивка, жвачка на сиденье. Только отражение в зеркале заднего вида напоминало её саму — тени под глазами, посыпавшаяся тушь, прядь волос, прилипшая к виску.       — Выключите радио, — бросила она водителю, хотя знала — он не слышит. — Иначе не могу думать.       Но мыслей и не было. Была лишь картинка, всплывающая за закрытыми веками.       Школа-пансион «Серебряная Башня», где коридоры пахли воском и надменностью. Она, первокурсница с книгой в обнимку, натыкается на группу старшеклассников. Мальчик с волосами цвета декабрьского инея выходит вперёд. Его смех — лёгкий, как щелчок по нервам.       — Эй, книжный червь, — он толкает её плечом, и учебник падает в лужу от растаявшего снега. — Тут не библиотека.       Его друзья гогочут, а на парковке уже ждёт лимузин с фамильным гербом на дверце: Малфой.       Тогда это имя ничего для неё не значило — просто ещё один богатый выскочка. Теперь же оно впилось в мозг, как заноза.       Машина резко остановилась, послышался визг тормозов.       — Мы на месте, мисс, — водитель обернулся, и его взгляд скользнул по её босым ногам с немым вопросом. — Ещё метров 200 до места, но дальше проехать не могу.       Гермиона распахнула дверь, и ливень врезался в лицо ледяными иглами. Вода залила воротник, смешалась с тушью, потекла по шее ручьями. Она не чувствовала холода — только жар в груди, где сердце колотилось, как затравленный зверь. Она видела как перед входом в ТЦ «Астра» мигали синие огни полицейских машин, топившие дождь в электрическом сиянии.       «Он ждёт», — прошептала она сама себе, ступая босиком по мокрому асфальту. Камешек впился в пятку, но боль лишь прибавила ясности. Где-то там, на высоте двадцати этажей, её прошлое и настоящее сплелись в смертельный узел. И развязать его могла только она — без сценариев, без подсказок. Только голос, дрожащий от дождя, и правда, горькая как осколки того самого учебника, забытого в луже.