После всех слов

      Зачарованный дождь монотонно стучал по окнам маленького кабинета, где в полном беспорядке валялись книги, пергаменты и важные документы. Гермиона, зарывшись с головой в работу, в сотый раз перечитывала показания. Чернильные буквы от физической и эмоциональной измотанности превращались в назойливых таракашек и разбегались перед глазами. Она потёрла виски, пытаясь хоть не надолго унять головную боль.       Бесполезно.       «Дело №87. Макнейр, Уолден Арчибальд. Обвиняется в...»       Она не дописала. Перо выскользнуло из пальцев, оставив кляксу на пергаменте.       После войны все ждали, что Гермиона Грейнджер воспользуется своей славой: возьмёт высокий пост, станет героем заголовков, будет купаться в лучах всеобщего признания. Но звёзды, сыпавшиеся в руки, она осторожно отодвинула в сторону.       Ей не нужны были овации толпы и первые полосы всех магических газет. Ей хотелось чего-то другого.       Формально Гермиона числилась младшим помощником главы Отдела регулирования магических популяций, но Министерство, израненное войной, давно перестало соблюдать формальности. Кадров не хватало катастрофически.       Одни погибли, другие сбежали в дальние страны подальше от воспоминаний, третьи… Третьи просто опустили руки, решив, что после такого ада заслужили право жить только для себя. Война научила их этому: ценить каждый миг. Потому что всё, что ты любишь, может исчезнуть в одно мгновение. Как тень. Как дыхание.       Поэтому последние два месяца Гермиона выполняла роль секретаря на судебных слушаниях по делам тех, кто когда-то присягнул Тёмному Лорду. Потому что могла.       — Опять засиделась.       Голос Кингсли Бруствера заставил Гермиону вздрогнуть. Министр магии стоял на пороге, держа в руках две дымящиеся кружки. За его спиной коридор тонул в полумраке: давно погасли последние лампы.       — Кофе, — он поставил одну кружку перед ней, — выглядишь так, будто тебя переехал поезд.       Гермиона попыталась улыбнуться.       — Спасибо. Просто... дела.       — Дела, — фыркнул Кингсли, разваливаясь в единственном свободном кресле. — Гарри вчера спрашивал о тебе. Говорит, Рон уже начал подозревать, что тебя похитили.       Гермиона потянулась за кофе.       — Передайте, что я жива. Когда-нибудь выберусь.       — Когда-нибудь, — повторил Кингсли без веры. Потом вдруг ткнул пальцем в её записи. — Я понимаю, это очень важно, но не важнее тебя самой.       Гермиона взглянула на часы. Десять вечера. За окном лил дождь, где-то в Лондоне Гарри и Рон наверняка пили сливочное пиво в «Дырявом котле», Джинни мчалась на метле в форме «Холихедских гарпий» над тренировочным полем, а она...       Гермиона потянулась к самой нижней папке.       — Я знаю, но…       Она в неуверенности прикусила губу и взглянула на собеседника. Кингсли ответил ей суровым взглядом, но через секунду тепло улыбнулся.       — Гермиона, ты самый большой трудоголик, которого я когда-либо встречал. Завтра будут рассматриваться последние дела, в которых тебе нужно принять участие. Хочется верить, решения по ним примут быстро, и тогда, — он встал и направился к двери, — надеюсь ты, наконец, вернёшься в реальный мир.       И Кингсли быстро вышел за дверь её крошечного кабинета, взмахнув своей мантией тёмно-пурпурного цвета ещё до того, как она тихо пробормотала:       — Надеюсь.

***

      Гермиона проснулась от того, что дождь всё ещё стучал по подоконнику. Капли бились в окно её маленькой квартирки на окраине Лондона. Гермиона потянулась, чувствуя, как ноющая усталость въелась в кости.       На кухне чайник зашипел, выплёвывая клубы пара. Она налила кипяток в кружку, наблюдая, как чайные листья медленно раскручиваются в воде.       Сегодня — её два последних дела. Малфои. Отец и сын. Все, кто остались от их маленькой семьи.       О смерти Нарциссы ходили противоречивые слухи. Одни говорили, что её убил обезумевший от ярости Пожиратель смерти. Другие — что это была случайная жертва в хаосе безудержной толпы. А третьи шептались, что её смерть была вовсе не случайной, а стала последней, идеальной местью кого-то, кто давно ждал своего часа. Истину не знал никто. Дело было закрыто за недостатком доказательств. Однако, в любом случае Люциус не успел защитить жену, и Драко лишился матери. Нарцисса Малфой запомнилась Гермионе бледной женщиной с тенью страха в глазах. И всё же именно она, рискуя всем, солгала самому Волан-де-Морту. Ради сына. Этот поступок, единственный за всю войну, не вписывался в удобную картину мира, где все Малфои были всего лишь жалкими трусами. Он вызывал противную, колющую жалость и ставил неудобные вопросы. Действительно ли эта храбрая женщина сама выбрала сторону в этой войне?       Гермиона взяла кружку обеими руками, ощущая тепло сквозь фарфор, и сделала глоток чая. Слишком крепкий напиток отдавал горечью во рту, но сахар она добавлять не стала.       «Это просто ещё один обычный день».       Её задача проста — записывать. Ни решений, ни оценок. Только факты. Но когда Гермиона представила, как Драко поднимет глаза и встретится с ней взглядом... что-то внутри сжалось.       Она поставила кружку так резко, что чай расплескался на стол, но Гермиона не обратила на это внимания, лишь с силой провела ладонями по лицу, словно пытаясь стереть нахлынувшие образы. Она пересекла кухню, быстро надела висевшую в прихожей мантию, взяла папки и вошла в гостиную, направляясь к камину.       На улице дождь стал тише, но небо по-прежнему хмурилось, не давая возможности солнечным лучам приласкать сырую землю.       Сегодня она увидит его.       И что-то подсказывало, что это будет не просто ещё один обычный день.

***

      Зал суда №10 был переполнен.       Гермиона протиснулась на свое место за столом секретаря, ощущая, как в воздухе висит тяжёлое напряжение. Сегодня должно было состояться финальное слушание над пойманными Пожирателями смерти, и по такому случаю заседание сделали открытым, чтобы журналисты различных магических изданий, члены влиятельных магических семей, бывшие однокурсники, просто зеваки — все, кому было небезразлично это дело, смогли насладиться судебным процессом. Это шоу было нужно всем — израненному войной миру, жаждавшему кровавого спектакля.       Визенгамот расположился на возвышении в неполном составе. Двадцать восемь волшебников в мантиях сливового цвета с вышитыми серебром буквами «В» на груди. Все, кто выжил или остался в стране после войны.       Дверь в зал открылась с глухим стуком.       Люциус Малфой вошёл неторопливо, словно на светское мероприятие, а не на суд, который решит его судьбу. Правда, платиновые волосы, собранные в привычный хвост, больше не блестели в свете магических факелов. Однако лицо — бледное, с тонкими чертами — не выражало ни страха, ни раскаяния.       Двое мракоборцев провели его к дубовому креслу в центре зала. Массивные цепи, вплетённые в ручки, тут же ожили, обвив аристократические запястья с металлическим лязгом.       — Дело №88, — голос Мартина Кеннета, бывшего начальника министерской тюрьмы, а ныне Верховного чародея Визенгамота, прозвучал громко и чётко, и зал вмиг затих. — Люциус Абраксас Малфой обвиняется в пособничестве Тёмному Лорду, участии в пытках и убийствах, организации нападений на магглорождённых, а также в финансировании деятельности Пожирателей Смерти.       Гермиона записала в протокол: «10:17 — Подсудимый прибыл. Цепи активированы».       Кеннет продолжил, перечисляя пункты обвинения:       — Предоставление убежища для Волан-де-Морта в своём родовом имении; нападение на Орден Феникса в Отделе тайн, имевшее место в ночь 18 июня 1996 года; финансирование террористических актов в маггловских районах Лондона, а также убийства и пытки магического и немагического населения в период с 1996 по 1998 годы.       Люциус слушал, слегка откинув голову, будто оценивая качество вина. Видимо, после гибели своего Повелителя, он вновь почувствовал себя более уверенно и рассчитывал улизнуть от правосудия, как после первой войны.       — Вам ясно, в чём вас обвиняют, мистер Малфой? — обратился к подсудимому Кеннет.       Люциус медленно поднял подбородок.       — Ясно! — Его голос звучал холодно и твёрдо.       — Вы признаёте себя виновным?       — Мерлин, конечно же нет! Все эти обвинения — ложь!       По залу прошёлся шёпот.       Гермиона записала: «10:23 — Подсудимый не признает вину».       Глава Визенгамота кивнул, и слово взял Гавейн Робардс, глава Отдела магического правопорядка. Высокий, почти двухметрового роста, с осанкой бывшего мракоборца, он напоминал скорее военачальника. Его коротко стриженные седые волосы, шрам через левую бровь и холодные серые глаза выдавали в нём человека, прошедшего множество битв. Мантия чёрного цвета с серебряными застёжками в виде скрещённых жезлов лежала на его широких плечах как доспехи. Он положил на стол суда три аккуратные папки с документами.       — Обвинение предоставляет неопровержимые доказательства причастности Люциуса Малфоя к преступлениям против магического и немагического населения Британии.       Он развернул длинный пергамент и начал методично зачитывать:       — Поджог жилых кварталов в Ислингтоне, июнь 1997 года. Взрыв в пабе «Высокая виселица», повлёкший гибель двенадцати магглов. Нападение на семью Ренвиков в Дулвиче…       С каждым пунктом в зале сгущалась ненависть, тяжелая, сладкая и пьянящая. Гермиона ловила себя на том, что и её собственное сердце колотится в так этому дикому, первобытному ритуалу. Ей тоже хотелось, чтобы он страдал. И этот острый, звериный порыв пугал её больше, чем вся надменность Малфоя.       Затем Робардс достал несколько флаконов с серебристыми завихрениями и поставил на стол.       — Эти воспоминания изъяты у выживших. Они не оставляют сомнений.       Малфой сидел, откинувшись на спинку кресла, будто наблюдал за скучным спектаклем. Его пальцы лениво постукивали по подлокотнику, а в уголках губ играла та же надменная, ехидная усмешка.       Когда воспоминания показали лицо подсудимого на фоне полыхающего огня, он лишь приподнял бровь, словно разглядывал небрежный портрет.       — Достаточно… драматично, — проронил Люциус, когда воспоминание исчезло. — Но где доказательства, что это именно я? Оборотное зелье могут сварить… даже второкурсники.       Гермиона вздрогнула. Голос Малфоя звучал спокойно, почти скучающе, но в глазах — в этих ледяных голубых глазах — мерцало что-то опасное.       Робардс нахмурился.       — У нас есть свидетели.       Один за другим к трибуне подходили люди — бледные, с трясущимися руками. Женщина с опухшими от слёз глазами. Молодой волшебник с шрамами от Круциатуса на руках. Каждый указывал на Люциуса.       — Это он.       — Я видел его глаза. Их не спутать.       Малфой слушал, ничем не выдавая волнения, лишь иногда бросая на говорящих взгляд, полный презрительного любопытства — будто разглядывал насекомых.       Когда последний свидетель замолчал, Люциус наконец произнёс:       — Очень трогательно. Но неужели Визенгамот станет опираться на слова… таких людей?       В его интонации явственно прозвучало: «этих убогих существ».       — Вы слышите это?! — в ярости вскочил Элфиас Дож, отчего его седые усы задрожали. Его единственный племянник сгорел в том самом пабе в Ислингтоне. Для него Малфой был не подсудимым, а воплощением кошмара, укравшего последнюю родную кровь. — Он называет жертв «такими людьми»! Это ли не доказательство презрения ко всем, кто не соответствует его «чистоте»?       Гризельда Марчбэнкс, обычно хладнокровная, сжала кулаки:       — Я видела сотни дел, но такое циничное отрицание… Это отвратительно.       Даже те, кто прежде симпатизировал Малфоям, перешёптывались, бросая на Люциуса осторожные взгляды.       Громче всех раздался голос Уолдена Торнби:       — Довольно! Мы не дети, чтобы верить в ваши нелепые отговорки, Малфой! Эти воспоминания — не подделка, и вы это знаете!       Они не были плохими судьями. Они были сломленными людьми, а Люциус Малфой — живым напоминанием о демонах, с которыми они так и не справились. И, вероятно, не справятся никогда. Наглая дерзость была последней каплей, переполнившей чашу их травмированного терпения.       Люциус лишь прищурился, будто забавлялся их возмущением.       Когда шум утих, председатель дал слово обвиняемому.       Люциус медленно, с грацией хищника, поправил рукава тюремной робы и заговорил гладким, почти медовым голосом:       — Господа присяжные Визенгамота, я понимаю ваше… рвение. Но позвольте напомнить: война — грязное дело. Разве никто из вас не совершал поступки, о которых вы потом жалели? — Он сделал паузу, бросив взгляд на судей. — Да, я выполнял... некоторые приказы, но я действовал под давлением. Кто из вас смог бы ослушаться его слова? Моя семья... — Лёгкий намёк на страх, почти искренний. — Но я никого не мучил и не убивал! И обвинять меня в этом — просто смешно! — Его тон снова стал язвительным: — Где доказательства, что это именно я держал палочку? Где свидетели, которые видели моё лицо без маски? Или вам достаточно слёз и истерик непонятных людей, чтобы осудить Малфоя?       Он остановился, давая словам осесть, затем снизошёл до последнего аргумента:       — Или, может, вы просто хотите найти крайнего? Чтобы показать, что «справедливость восторжествовала»? Ведь вы хотите доказать вашей общественности, что всё под контролем, что виновные будут наказаны. И вы разыгрываете этот спектакль, дабы показать свою силу. Я не хочу быть пешкой в ваших лживых играх! У вас нет ни одного реального доказательства моей причастности к тем преступлениям, которые вы для меня сочинили.       В зале повисла тяжёлая тишина. Кто-то просто недоумённо таращился на подсудимого, кто-то задумался, кто-то будто поверил его словам.       Мартин Кеннет резко постучал молотком:       — Суд удаляется на совещание. Приговор будет оглашён через час.       Люциус лениво откинулся на спинку кресла, вновь с лёгкой усмешкой. Он знал — часть судей всё ещё боится его, часть колеблется.       Гермиона сделала последнюю пометку на своём пергаменте, сложила на край стола перья, посмотрела, как живо переговариваются газетчики, явно довольные таким великолепным шоу, и тоже удалилась из зала. Ей нужен был свежий воздух. Она чувствовала себя грязной при мысли, что на этот раз Малфою не выкрутиться. Это было правосудие. Это была охота. И она только что подавала охотникам патроны.

***

      Несмотря на вдохновлённую речь Люциуса Малфоя, большинство проголосовали «за». За применение высшей меры наказания к осуждённому — смертной казни.       После того, как война была выиграна, а кресло Министра магии занял Кингсли Бруствер, дементоров, которые переметнулись на сторону Волан-де-Морта, обратно, естественно, не приняли. Поэтому путём голосования членов Визенгамота в качестве высшей меры наказания была избрана «Тишина»: приговорённого, лишённого воли, опаивали особым зельем, безболезненно останавливающим сердце за десять секунд. Ни криков, ни борьбы. Только тихий выдох — и пульс гаснет.       Гермиона была поражена тому, как сильно изменился Люциус, когда приговор был озвучен. Всегда спокойный и хладнокровный он превратился в дикого зверя. Его длинные волосы, аккуратно лежащие на спине, выбились из резинки и теперь метались вокруг лица, как серебристые змеи, вырвавшиеся из-под контроля, когда он орал во всё горло какие-то оскорбления и проклятия в адрес членов Визенгамота. Аристократические пальцы скрючились, будто пытаясь вцепиться в невидимого врага. Губы, всегда складывавшиеся в надменную усмешку, обнажили зубы в оскале. Впервые Гермиона увидела, как лёд, который, казалось, сковал зрачки Люциуса Малфоя навсегда, треснул, и из глаз хлынула ненависть: сильная, чистая, ничем не разбавленная.       Было ощущение, что прошла целая вечность, пока мракоборцы схватили его, применив обездвиживающее заклинание. Подсудимый больше не кричал. Он выл.       Гермиона случайно встретилась с ним взглядом всего на долю секунды, когда его уводили. Там больше не было ничего от того Люциуса Малфоя, которого она знала. В холодных глазах осталось только одно — чистая, первобытная ярость обречённого зверя.

***

      Гермиона знала, какой это будет сложный день. Но её грела мысль, что осталось всего лишь одно дело. Последнее.       Гермиона вновь задумалась, сидя за маленьким столиком в министерской столовой, позабыв о своём недоеденном сэндвиче. Она сама не понимала, что её так тревожит в этом деле. Наверное то, что Драко Малфой — бывший однокурсник, которого Гермиона слишком часто имела неудовольствие лицезреть.       Был ли он Пожирателем смерти? Конечно. Совершал ли преступления? Безусловно. Справедливо ли предать его суду? Однозначно. Заслужил ли Драко Малфой смерть? Вот на этот вопрос Гермиона решила не отвечать. Даже самой себе.       Отчего-то в желудке делалось нехорошо, когда она начинала представлять себе картину, в которой Драко сидит на деревянном стуле посреди зала суда, закованный в цепи, а Мартин Кеннет зачитывает ему смертный приговор. В её голове Драко всхлипывал, голова его была безвольно опущена, а из глаз текли и текли горячие слёзы. Почему-то в её голове бывший сокурсник выглядел жалким. Может, потому что он всегда был... жалким.       Тугой комок в районе живота всё больше разрастался по мере того, как Гермиона приближалась к своему рабочему месту. Она опять пришла раньше других, чтобы хоть немного прийти в себя и попытаться отогнать неприятное наваждение.       Постепенно зал суда №10 вновь заполнился людьми. Члены Визенгамота, представители прессы, простые зрители тихо перешёптывались на своих местах ожидая, наконец, начала последнего дела.       Гермиона знала, что суды будут идти ещё очень и очень долго. Осталось много людей, подозревающихся в пособничестве Волан-де-Морту. Но дела, на которых присутствовала Гермиона, были самыми громкими.       Наконец, большие чёрные двери распахнулись, и в зал суда вошли двое мракоборцев, ведущих под руки человека. Слишком знакомого человека.       Гермиона судорожно вздохнула, не отрывая глаз от бывшего однокурсника. Он изменился. Очень. Слишком. Светлые волосы заметно отросли с момента их последней встречи, рот не кривила язвительная усмешка, а в глазах больше не было того отвращения, с которым тот обычно смотрел на окружающих. Он стал другим — не зашуганным, не сломленным, как казалось Гермионе в видениях, а просто… нормальным.       Опустившись на огромное деревянное кресло, Малфой даже не шелохнулся, когда цепи ловко обвили его тонкие запястья. Он окинул взглядом всех собравшихся и… кивнул.       Мартин Кеннет, как обычно, поднялся со своего места, заставив тишину разлиться по огромному залу, как огромное прозрачное озеро.       — Дело №89, Драко Люциус Малфой, обвиняется в пособничестве Тёмному Лорду; попытках убийства директора школы чародейства и волшебства Хогвартс, а после их провала организации проникновения группы Пожирателей смерти на территорию школы с целью убийства директора школы Хогвартс Альбуса Дамблдора; участии в пытках, а также помощи в организации нападений на магглорождённых.       Гермиона смотрела на Малфоя, как заворожённая, отмечая малейшие изменения в его взгляде. Он не сидел, опустив голову вниз, как это делали многие другие подсудимые, он не смотрел в лица членов Визенгамота, нагло ухмыляясь, как это делал его отец. Драко смотрел прямо перед собой, с каждым обвинением становясь всё более хмурым. Его обычно подвижные брови замерли в одном положении, выдавая то, как он внимательно вслушивается в слова Верховного чародея.       — Вам ясно, в чём вас обвиняют, мистер Малфой? — обратился к подсудимому Кеннет.       Драко медленно перевёл свой хмурый взгляд на мужчину. И кивнул.       — Вы признаёте себя виновным, мистер Малфой?       Подсудимый некоторое время пристально вглядывался в беспристрастное лицо Мартина Кеннета, затем глубоко вздохнул и громко ответил:       — Да.       По залу прошёлся громкий вздох. Никто явно не ожидал от наследника чистокровной семьи такого признания.       Гермиона непроизвольно ахнула, не поверив собственным ушам. Она готовилась к гордому отрицанию, к язвительным оправданиям, к надменной маске, присущей всем Малфоям. Но не к этому сокрушительному, обезоруживающему, короткому признанию. Она в недоумении уставилась на Драко и только тут поняла, что не сделала ещё ни одной записи о судебном разбирательстве. Она с трудом оторвала взгляд от светлых волос и принялась быстро записывать всё, что успела пропустить.       Затем слово взял Гавейн Робардс, как всегда одетый в свою чёрную мантию с серебряными застёжками в виде скрещённых жезлов.       — В 1996 году обвиняемый добровольно принял Чёрную метку и стал официальным членом организации Волан-де-Морта, что подтверждается показаниями свидетелей, наличием магического знака на левом предплечье, а также участием в собраниях Пожирателей в Особняке Малфоев.       В 1997 году по приказу Волан-де-Морта обвиняемый пытался умертвить директора школы Хогвартс Альбуса Дамблдора с помощью проклятой подвески и отравленного вина, нанёсших существенный вред ученикам, которые по несчастливой случайности воспользовались данными предметами. После он пропустил в школу группу Пожирателей Смерти, используя Исчезательный шкаф. Подсудимый лично держал директора на кончике волшебной палочки на Астрономической башне, угрожая убить. Правда, чего, в конечном итоге, не сделал.       В период с 1997 по 1998 года, находясь в Хогвартсе, который был под контролем Пожирателей смерти, подсудимый участвовал в опознании и поимке «нечистокровных» учеников, не препятствовал их содержанию в подземельях (у нас есть показания пострадавших), лично угрожал однокурсникам расправой, а также применял запрещённое заклинание Круциатус против учеников, что зафиксировано свидетелями.       Робардс, как всегда, медленно достал из складок мантии несколько флаконов, аккуратно расставив их на полированной поверхности стола. Серебристые воспоминания переливались в стекле, словно живые.       Затем бесконечной чередой стали появляться свидетели. Бывшие ученики, которых Гермиона знала лично, обвиняли подсудимого в жестокости, хладнокровности, в отсутствии жалости и сочувствия.       Малфой сидел ровно, не шевеля ни одним мускулом, словно обездвиженный заклятием Петрификус Тоталус. Гермионе казалось, что он сосредоточенно о чём-то думает. Его взгляд был направлен в одну точку, и от мертвеца Малфоя отличало только наличие мерно поднимающейся и опускающейся грудной клетки.       Когда последний свидетель дал свои показания, а Гермиона терпеливо зафиксировала их на листе пергамента, Мартин Кеннет вновь поднялся, чтобы объявить перерыв на совещание.       Гермиона не стала покидать помещение. Почему-то ей отчаянно захотелось встретиться взглядом с этими серыми глазами, хотя бы один раз, чтобы чуть лучше понять того, кого она никогда не понимала. Но когда Драко выводили из зала, он даже не посмотрел в её сторону.

***

      Время тянулось мучительно медленно. Большие часы на стене зала суда отсчитывали минуты глухими, тяжёлыми ударами, а члены Визенгамота всё не возвращались. Два часа. Два долгих часа. Это могло означать только одно: к единому решению прийти не удалось.       Гермиона сидела, крепко сжав пальцы в замок и нервно постукивая по полу кончиком туфли. Её взгляд то и дело скользил то к пустому креслу подсудимого, то к массивным дверям, за которыми решалась судьба её бывшего однокурсника.       Она пыталась рассуждать здраво. Да, Драко Малфой был Пожирателем смерти. Да, он пытался убить Дамблдора. Но не сделал этого. Не произнёс заклинания, когда наступил решающий момент. Не стал убийцей. И разве это не должно что-то значить? Разве его юность, давление семьи, страх — разве всё это не смягчало вину?       Азкабан. Да, Азкабан был возможен. Тюрьма, сырость, мрак… но не смерть. Не окончательная расплата.       И, когда в голове уже затянула заунывный мотивчик мигрень, дверь распахнулась. Члены Визенгамота вошли молча, их лица, как и всегда, были непроницаемы. Они заняли свои места, не глядя ни на кого. Все разговоры в зале разом оборвались, и наступила тишина. Густая, плотно окутывавшая со всех сторон. Взоры каждого зрителя были обращены к главной фигуре вечера — Верховному чародею Мартину Кеннету.       Когда дверь в зал снова распахнулась, впуская внутрь подсудимого, Гермиона невольно вздрогнула и почувствовала, как сердце в груди сделало кульбит и замерло на несколько мгновений, чтобы потом пуститься в сумасшедший бег.       Драко Малфой был бледен, его обычно аккуратно уложенные волосы теперь были в лёгком беспорядке. Магические оковы на запястьях тускло поблёскивали при свете факелов. Он не смотрел ни на кого — ни на судей, ни на зрителей. Серые глаза были опущены вниз, но в них не было покорности. Скорее — пустота. Ожидание.       Гермиона почувствовала, что её опять сильно мутит, а руки, сжимающие перо, чтобы вписать в историю слова приговора, сотрясает крупная дрожь.       — За ряд противоправных действий, включая покушение на жизнь Альбуса Дамблдора, а также участие в систематическом преследовании лиц маггловского происхождения, применение непростительных заклятий к ученикам школы магии и волшебства Хогвартс, Драко Люциус Малфой приговаривается к семи годам лишения свободы в стенах магической тюрьмы Азкабан.       Молоток председателя глухо ударил по дереву.       А затем произошло то, чего не ожидал никто из находившихся в зале суда.       Смех. Громкий, раскатистый, как гром в летнюю ночь.       Драко Малфой смеялся не истерически, поскуливая и попискивая, не ехидно, как если бы его обрадовала новость о подобном решении. Он смеялся громко и зловеще, и от его смеха у Гермионы зашевелились волосы на затылке.       Зал замер. Все присутствующие недоумённо смотрели на обвиняемого, и в глазах каждого читался один и тот же немой вопрос.       Спустя несколько мгновений, Драко остановил свой смех. Резко. Внезапно. И уставился на членов Визенгамота.       — Семь лет? Вы дали мне только семь лет? Дайте угадаю: совершение преступлений в несовершеннолетнем возрасте, доказанные факты непрямого неповиновения приказам Тёмного лорда, отсутствие смертельных исходов в результате действий подсудимого. На это вы ссылались, чтобы смягчить приговор? Я Пожиратель смерти! Я... Пожиратель... смерти! Я добровольно вступил в ряды армии Тёмного лорда, чтобы быть выше всех вас, — Драко говорил не громко, но каждое слово отскакивало от стен зала и как будто впитывалось кожей всех присутствующих. — Вы дали всего лишь семь лет человеку, который мучил и калечил. Ах да, я забыл сказать главного: я убил человека! И нисколько не сожалею об этом!       Серые глаза сверкнули какой-то злорадной усмешкой, а по залу прокатился громкий гул. Драко явно был доволен произведённым эффектом. Он уселся поудобнее в кресло и вперил свои глаза в лицо Мартина Кеннета.       — Думаю, вам нужно подумать ещё раз, господа присяжные, чтобы принять правильное решение. — Драко сцепил пальцы в замок и выжидающе взглянул на членов Визенгамота.       Гермиона была готова к чему угодно сегодняшним утром, но точно не к тому, что только что произошло в стенах зала суда №10.       — Я правильно понимаю, вы сейчас хотите чистосердечно признаться, мистер Малфой? Однако, вы также должны понимать, что информация об убийстве повлечёт за собой более суровую меру наказания. Вплоть до смертного приговора. — Кингсли Бруствер сверлил глазами бледное лицо подсудимого.       — Бинго, министр! В этом зале за последние два месяца всех Пожирателей смерти приговорили к высшей мере наказания. Почему же я стал исключением?       — И кто же был вами убит, мистер Малфой? — спросил Мартин Кеннет, когда в зале снова установилась относительная тишина.       — Фред Уизли! — спокойно ответил Драко, и его глаза засверкали ледяной холодностью. — Я разрушил стены в восточном крыле Хогвартса с помощью мощного заклинания Бомбарда. Он был со своим братом, который, к несчастью, остался жив. Я надеялся, что они оба сдохнут под градом осколков, мерзкие предатели крови!       Как только Малфой выплюнул последнюю фразу, зал возмущённо взорвался. Люди, которые совсем недавно жалели бедного паренька, оказавшегося не по своей воле в плохой компании, кричали и требовали немедленно пересмотреть дело и вынести более суровый приговор. А некоторые были так потрясены поведением подсудимого, что просто сидели с открытыми ртами, пытаясь переварить только что услышанное.       Мартин Кеннет несколько раз постучал молотком по дереву, призывая народ к порядку, однако шум в зале даже не пытался утихнуть.       Гермиона была до того потрясена, что снова забыла о своих обязанностях, просто пытаясь осознать, что происходит. Для чего Драко обличать свои поступки? Почему он решил признаться в преступлении после уже озвученного приговора? Складывалось чёткое ощущение, что Малфой хотел, чтобы его... Ведь за любое доказанное убийство по законам нового Министерства магии суд выносил смертный приговор. Око за око, так сказать.       Драко ни на кого не смотрел, и его бледное лицо снова не выражало ни одной эмоции. Он сидел на деревянном кресле с ровной спиной и спокойным дыханием, как будто просто ждал автобус на остановке.       «Это какой-то сюр», — подумала Гермиона, в то время как глава Визенгамота снова поднялся, чтобы взять слово.       — В связи с поступлением нового заявления от подсудимого, требующего незамедлительной процессуальной проверки, настоящее заседание объявляется оконченным. На завтра, 12:00, назначается продолжение судебного разбирательства с вызовом новых свидетелей, если таковые имеются, и допросом обвиняемого по вновь заявленным обстоятельствам. После чего суд удалится для вынесения окончательного вердикта, — Кеннету пришлось значительно повысить голос, чтобы перекричать толпу, после чего тот в последний раз ударил молотком и направился к выходу из зала.       Гермиона очнулась только тогда, когда абсолютно спокойного Малфоя, вывели из зала несколько мракоборцев. Она быстро записала всё, что смогла вспомнить, поставила собственную подпись и как можно скорее удалилась.       Это был поистине кошмарный день, который ещё не скоро закончится.