После всех слов

      Время — странная штука.       Оно тянется, как резина, когда ты сидишь возле операционной, ожидая вердикта врача. И схлопывается, как воздушный шарик, когда пытаешься найти нужное лекарство среди многих других, чтобы не дать умереть человеку на твоих руках.       18 сентября. 10:27.       Какое идиотское время. Не круглое. Не ровное. Не 10:25, не 10:30. Просто — 10:27.       Гермиона сидит у окна своей спальни и смотрит на часы. Стрелки двигаются слишком медленно. Или слишком быстро. Она не может решить.       Война научила её не бояться смерти. Но отобрала способность жить.       Гарри нашёл своё счастье рядом с Джинни. Рон — взял ответственность за свою семью после смерти Фреда. Даже Полумна с её странными существами и Невилл с его теплицами — живут.       А она? Она только делает вид. Работает. Читает. Пишет отчёты.       Как будто если завалить себя делами по горло, то не останется времени подумать о том, что что-то не так.       10:28.       Прошла минута.       Всего одна минута.       Но Драко Малфоя уже нет.       Гермиона вдруг осознала, что за последний год она научилась только одному — считать время. Считать минуты до конца рабочего дня. Считать дни до выходных. Считать месяцы до отпуска.       Но так и не научилась его чувствовать.       Не так, как Гарри, который может просидеть весь вечер, просто глядя, как закат красит волосы Джинни в золото.       Не так, как Рон, который способен провести пару часов, помогая матери резать овощи для рагу на ужин, слушая её щебетания по поводу новой песни Селестины Уорлок, и искренне улыбаться.       Она только считает.       10:30.       Три минуты, как его нет.       Гермиона закрывает глаза. И понимает, что время — это не стрелки на часах. Это пустая кровать на толстых деревянных ножках, в которую больше никто никогда не ляжет. Это невысказанные слова, осевшие тяжеленным камнем на сердце. Это моменты, которые ты не заметил, пока они были.       И теперь их уже не вернуть.       Даже если впереди ещё целая жизнь.       Особенно — если впереди ещё целая жизнь.       Она открывает глаза.       10:31.       Четыре минуты, как мир стал беднее на одного человека.       А часы всё тикают.              Тик.       Так.       Как ни в чём не бывало.

***

      Большая серая сова ворвалась на кухню в открытое окно, как призрак, нарушивший утреннюю тишину. Её широкие крылья едва шевельнулись в полёте, но этого хватило, чтобы поднять лёгкий ветерок, заставивший дрогнуть край газеты на столе. С изяществом, граничащим с дерзостью, птица приземлилась прямиком в тарелку, разбрызгивая молочные хлопья по скатерти.       — Ну и наглость… — пробормотала Гермиона, отодвигаясь от брызг, но сова лишь презрительно щёлкнула клювом, словно напоминая, что её время дорого.       Аккуратными движениями Гермиона освободила конверт, скреплённый простым сургучом без печати, и вытащила письмо. Бумага была плотной, чуть шершавой на ощупь, а по краям виднелись лёгкие заломы — будто его долго носили с собой, прежде чем отправить.       Она узнала почерк.       Ровные, почти каллиграфические буквы, выведенные с той самой педантичной точностью, которая раздражала её ещё в школьные годы. Каждая линия — безупречна, каждый изгиб — рассчитан. Даже сейчас, даже в этом…       Гермиона замерла, проводя пальцем по строчкам.       Сова, дождавшаяся выполнения своей миссии, резко расправила крылья и выпорхнула в окно, оставив после себя лишь несколько белых перьев, кружащихся в воздухе, да молочные капли на скатерти.

Грейнджер!

      Во-первых, с днём рождения! Надеюсь, ты удивлена, что я в курсе, когда у тебя день рождения.       Во-вторых, если ты читаешь это, значит, я наконец-то сделал что-то полезное: освободил мир от последнего мерзкого Малфоя. (Это, кстати, и есть мой подарок тебе к твоему празднику. Шучу. Ну ладно, полушучу.)       Знаешь, я тут вспомнил одну идиотскую историю. Когда мне было пять, я решил, что стану величайшим алхимиком всех времён. Для этого нужно было всего одно: создать философский камень. Поскольку рецепт был утерян, мне пришло на ум воспользоваться разумной заменой: маминой шкатулкой с драгоценностями. Я растолок камни из её колец, серёг и фамильных брошей в ступке, смешал с клеем и слепил из этого «философский камень». Затем, следуя научному методу, попытался превратить им воду в эликсир жизни — то есть, влил всё в графин с лимонадом. Камень, разумеется, не сработал. Зато сработал отец, когда обнаружил, что его прабабкин изумруд теперь представляет собой мутный осадок на дне кувшина. Мать сначала плакала, потом смеялась, а потом сказала, что, возможно, я — не алхимик, а просто маленький вандал с лицом ангела. Понятия не имею, что на меня тогда нашло. Если честно, думаю, есть только одно логическое объяснение этому — я был идиотом. Хотя, почему был, скажешь ты.       А ещё я в шесть лет убежал из дома и спрятался в конюшне, потому что боялся темноты (да, наследник древнего рода боялся темноты — каков позор!). А знаешь, что самое нелепое? Там тоже было темно. Ха-ха.       В семь я разбил фамильную вазу эпохи Мерлина, играя в мяч. Я честно пытался склеить её волшебным скотчем, но ничерта не получилось, и пришлось закопать её в саду. А к вечеру она начала светиться ярким светом (Бог его знает по какой причине), и представь, как охренел отец, когда нашёл её. Мне пришлось сказать, что это сделал домовой эльф (да простит меня Тэсси!). Но вряд ли мне кто-то поверил.       А в восемь я плакал три дня, когда мой любимый ястреб улетел, а отец назвал меня слабаком. Чтобы ты понимала всю ситуации: ястреб был даже не мой! Он просто прилетал к нам на территорию и сидел на дереве перед моим окном. Я запаниковал, когда он исчез на пару дней, и ревел, как сумасшедший. (Кстати, ястреб вернулся потом.)       Вот здесь, Грейнджер, ты уже должна смеяться в голос! Если нет — мне всё равно не удастся тебе что-то сделать. Эх!       Если серьёзно, даже не знаю, зачем пишу тебе. Возможно, просто потому, что больше некому. Или потому что из всех, кого я знал, только ты, пожалуй, смогла бы понять. Хотя, чёрт возьми, зачем? После всего, что я сделал. После всех тех лет, когда я был… тем, кем был.       Война сломала многих. А я… я сломался ещё до неё.       Ты знаешь, каково это — осознать, что ты на стороне зла? Не просто «плохой парень», не просто «заблудившийся». Что твоя семья, твоя кровь, твои убеждения — всё это гниль, яд, ложь. И самое страшное — понять, что ты соглашался. Что ты верил.       Не стану оправдываться. Не стану рассказывать, как меня растили, как мне вбивали в голову эту… чушь. Потому что в конце концов — это был мой выбор. Я смеялся, когда называл тебя грязнокровкой. Я радовался, когда Поттер страдал. Я не сделал ничего, когда Беллатриса…       И теперь мне остаётся только одно — исчезнуть.       Ты спросишь — почему? Почему не попытаться исправить что-то? Почему не начать всё заново?       Потому что я устал, Грейнджер.       Устал просыпаться и видеть в зеркале человека, которого ненавижу. Устал от взглядов, от шёпота за спиной, от того, как люди напрягаются, когда я прохожу мимо. Я — призрак. Призрак войны, призрак прошлого, призрак всего, что люди хотят забыть.       И знаешь что? Они правы.       Моя мать мертва. Мои «друзья» — либо в могилах, либо в Азкабане. Отец… Он получил то, что заслужил. И единственное, о чём я жалею — что не смог посмотреть ему в глаза в тот последний момент. Может быть, тогда я увидел бы то же, что видел и в зеркале — поражение.       Здесь мне, наверно, стоило бы пошутить. Сказать что-то вроде «наконец-то исполняется мечта Поттера — он сможет танцевать на моей могиле» или «хорошие новости: больше никто не будет портить тебе нервы своим идеальным почерком. Плохие новости: придётся читать каракули Уизли». Но… нет. Даже язвить уже не хочется.       Просто знай — я рад, что ты пришла. Рад, что последний разговор у меня был именно с тобой. Потому что ты…       Здесь чернила слегка размазались, будто перо замерло на мгновение.       …потому что ты единственная, кто попытался увидеть во мне что-то кроме Малфоя. Даже если этого «чего-то» уже давно нет.       Я не прошу прощения. Не потому, что гордый, — просто знаю, что некоторые вещи нельзя простить. «Прощение не приходит к тем, кто его не просит». Мне нравится эта мысль. Правда. Я не заслужил прощения.       Грейнджер, догадываюсь, как выглядит сейчас твоё лицо: брови сведены, губы поджаты, между ними — тонкая белая полоска. Ты так делаешь, когда вот-вот расплачешься. Не надо. Я не стою твоих слёз.       Хотя, если честно, мне бы хотелось, чтобы ты всё-таки пролила пару капель за меня. Эгоистично? Да. Но я всегда был эгоистом, ты же знаешь.       Наверное, сейчас думаешь: «Какой же он дурак». И ты абсолютно права. Я и есть дурак.       Я мог бы сказать, что жалею. Обо всём. О каждом «грязнокровка», о каждом злом взгляде, о каждом моменте, когда я выбирал не ту сторону. Но что толку?       Так что плачь, если хочешь. Или злись. Или вообще разорви это письмо и брось в камин. Я заслужил всё это.       Но хочу, чтобы ты знала: когда ты рассказывала мне свои глупые детские истории… Я вспомнил, каково это — быть просто человеком.       Спасибо за это.       P.S. Если всё-таки решишь пролить эти слёзы — сделай это подальше от посторонних глаз. Не хочу, чтобы кто-то видел, как гриффиндорская принцесса плачет из-за слизеринского ублюдка.       P.P.S. Нет, знаешь что? Плюнь на это. Плачь, где хочешь. Хоть посреди Министерства. Пусть все видят, что такое ничтожество, как Малфой, смог вызвать в тебе каплю человеческого сострадания. Это будет моей маленькой победой.       P.P.Р.S. Библиотека Малфоев теперь официально твоя. Я написал завещание. Не смей отказываться — я специально проверил, что только твой гиперактивный мозг способен: а) оценить масштаб этого культурного наследия (первое издание «Тайны глубочайшей магии» с заметками самого Салазара Слизерина на полях, если тебе интересно); б) не сойти с ума от нашей семейной привычки делать похабные каракули на полях древних фолиантов (отец в шестнадцать лет был удивительно остроумен в вопросах анатомии).       К сожалению, остальную часть моего наследства уже оттяпало Министерство, поэтому тебе останется только библиотека. Увы!       P.P.Р.Р.S. В нише под портретом моей бабки Виолы лежит ключ от закрытого раздела. Пароль — «Грязнокровка». (Шучу. Пароль «Libertas»). Сильно не пугайся. Если ты увидишь, что мы хранили за закрытыми дверями, то поймёшь: по сравнению с этим, мои шуточки просто образец деликатности.       P.P.P.Р.Р.S. Если найдёшь там мои детские конспекты по зельям — сожги, не читая. Двенадцатилетний я был идиотом. (Хотя... кто из нас в двенадцать лет не был идиотом? Кроме тебя, конечно. Уверен, ты в двенадцать уже писала диссертации.)       P.P.P.P.Р.Р.S. Серьёзно, если попытаешься передать библиотеку Министерству, я восстану из мёртвых и буду являться тебе по ночам, читая вслух самые скучные главы из «Истории магического законодательства». Ты же знаешь, какой я упрямый.       Под этой записью была нарисована движущаяся карикатура: крошечная Гермиона, тонущая в горе книг, и призрак Драко, невозмутимо подкладывающий ей ещё один фолиант.       P.P.P.P.Р.Р.Р.S. Знаю, слишком много постскриптумов, но, кажется, мне тяжело прощаться. Обычно я всегда просто ухожу. По-английски. Наверно, даже не знаю, как это сделать. Как это сделать правильно. И, откровенно говоря, я просто очень боюсь. С другой стороны, мне ведь уже и не узнать, если у меня как-то плохо получится. Поэтому…       Прощай, Гермиона.       Может, мы сможем стать друзьями в следующей жизни.       D.M.

***

      Можно ли полюбить человека, если он уже умер?       Конечно, если его голос в твоей голове звучит гораздо громче, чем все голоса вокруг.