После всех слов

      Гермиона неслась по коридорам Министерства, нервно постукивая зубами в такт собственным шагам. Сейчас, когда она отошла от шока, который настиг её в момент вынесения приговора, её начало раздражать абсолютно всё: лифт, который слишком медленно вёз вниз, ужасный спёртый воздух, которым не хотелось дышать, люди, снующие возле неё и случайно задевающие края одежды, нелепые записки, порхающие над головой, словно надоедливые мошки, от которых невозможно избавиться. Она ловила себя на том, что дышит часто и прерывисто, как будто только что пробежала марафон.       «Сволочь! — Эта мысль кружила в голове, отбиваясь набатом в такт стучащим каблукам по каменному полу. — Ну какая же Малфой сволочь!»       Её щёки горели от ярости. Гермиона в мельчайших подробностях представляла, как врежет ему по морде. Как крикнет в лицо всё, что думает о нём, о его поступке, о его чёртовом признании. Какого хрена ей вообще приспичило заботится о том, что с ним будет?       Лифт остановился. Двери со скрипом разъехались, открыв перед ней коридор, ведущий в тюремные камеры, и Гермиона спешно шагнула вперёд.       Он этого не заслуживает.       Нет, чёрт возьми, конечно, заслуживает! Он же Малфой. Тот, кто годами издевался над ней, называл грязнокровкой, смеялся над её друзьями. Он был Пожирателем, тем, кто стоял рядом с Волан-де-Мортом.       Но он не убивал Фреда.       И вот это — вот это бесило её больше всего.       Гермиона подошла к охраннику с таким яростным видом, что тот даже не стал лишний раз спрашивать, есть ли у неё разрешение, а просто молча забрал палочку и открыл дверь, пропуская её вперёд. Подлетев к камере Малфоя, она с силой толкнула металлическую решётку и, подобно урагану, резко ворвалась внутрь.       — Ты... — Гермиона ткнула в сторону Драко указательным пальцем. — Ты конченый идиот!       Она стояла посреди маленькой камеры, её дыхание сбилось, волосы растрепались от быстрой ходьбы, глаза горели яростью, губы дрожали.       — Ты отвратительный, безнадёжный ублюдок! — вырвалось у неё из наполненной бешенством груди. — Я выставила себя полной дурой на весь Визенгамот! Из-за тебя!       Драко медленно поднял взгляд, будто разглядывая неведомую зверушку. Его бледные губы искривились в усмешке.       — А, это опять ты. Становишься навязчивой, Грейнджер.       — Поддельные воспоминания, этот жалкий спектакль! И ради чего? Чтобы умереть? Какого хрена, Малфой?       Драко пожал плечами, рассматривая свои ногти с преувеличенным интересом.       Гермиона в бешенстве пнула маленький стол, и тот с грохотом опрокинулся.       — Ты... ты... безмозглый, эгоистичный кусок дерьма! Я пыталась спасти тебя! Не дать совершить ошибку! А ты...       Лицо Драко оживилось, приняв пародийно-восторженное выражение.       — О! Спасительница! Ну конечно, куда же без Грейнджер и её героического вмешательства...       — Заткнись! Ты вообще понимаешь, что натворил? — Всё также громко пыталась выплеснуть свою ярость Гермиона.       Вдруг лицо Драко приняло задумчивое выражение.       — Знаешь... Ты сейчас очень похожа на сову.       Гермиона замерла в растерянности, широко раскрыв глаза.       — ...что?       — Да. Та же взъерошенность. И кричишь так же громко.       Не помня себя от злости, она одним прыжком сократила расстояние между ними и вцепилась в воротник тюремной робы, тряся с бешеной силой.       — Ты совсем охренел?! Я ненавижу тебя! Ненавижу! — Её голос сорвался на хрип, но Гермиона даже не думала ослабить хватку.       Драко не сопротивлялся. Лишь пристально посмотрел ей в глаза и тихо, абсолютно серьёзно сказал:       — Я не просил лезть тебя во всё это. Это был мой осознанный выбор.       Его тёплое дыхание обожгло лицо Гермионы. Сердце, кажется, пропустило пару ударов, прежде чем она с трудом разлепила пальцы, выпуская из мёртвой хватки несчастную ткань.       — Что с тобой не так? — Что-то в его голосе, в этой ледяной, безразличной серьёзности, сломало её ярость, оставляя после себя выжженную душу.       Гермиона сделала несколько шагов назад, создавая дистанцию между ними.       — Со мной всегда всё было не так, Грейнджер. Тебе ли не знать. — Улыбкой, появившейся на его лице, можно было кого-нибудь отравить.       Гермиона скользила взглядом по его измученному красивому лицу, осознавая всю абсурдность ситуации.       — Я ведь тебя всегда ненавидела, — нелепое признание со слезами на глазах, — но почему-то мне не всё равно.       В камере повисла тяжёлая тишина. Гермиона подняла голову и столкнулась с серым взглядом, в котором теперь было слишком много всего: досада, печаль, разочарование и… боль. Много боли…       — Зря, — прошептал Драко так тихо, что слова едва долетели до Гермионы.       И это, чёрт возьми, звучало так, будто он жалел её.       Она ничего не ответила, потому что увидела, как Драко отвернулся. Ему больше нечего было ей сказать.       Гермиона развернулась, смахивая с лица непрошенные слёзы, и резко выбежала, хлопнув решёткой с такой силой, что металлический звон в ушах ещё долго преследовал её. А Драко остался также сидеть, уставившись в пустоту. И только лёгкая дрожь в его пальцах выдавала то, что он пока ещё живой человек.

***

      Вы когда-нибудь задумывались, насколько сильно боитесь умереть?       Не в абстрактном смысле. Не когда машинально отвечаешь «конечно, боюсь», потому что так принято. А по-настоящему. Глубоко внутри, в той тихой части сознания, где прячутся мысли, в которые страшно вслушиваться.       Война научила Гермиону не бояться. Когда каждый день может стать последним, страх растворяется в адреналине, в мантре «умру, но не сдамся», в чудовищной усталости, когда даже смерть кажется освобождением.       Раньше всё было проще. В лесу, когда они прятались от Пожирателей, в Малфой-мэноре, когда нож Беллатрисы дрожал у её горла, в Хогвартсе, когда стены рушились под заклятиями — тогда Гермиона не боялась. Тогда она готова была умереть. Более того — она ожидала этого. Как неизбежную плату за победу. Как последнюю главу в истории, которую они писали кровью.       Но смерть не пришла за ней.       И теперь, когда битвы остались позади, когда утро больше не начиналось с тревожного всматривания в горизонт, Гермиона вдруг осознала: она боится. Боится пустых кресел за обеденным столом. Боится тишины, которая остаётся после того, как кто-то уходит навсегда. Боится смотреть в глаза тому, кто хочет умереть, и не понимать — почему?       Что страшнее: погибнуть в бою, зная, что твоя смерть что-то значит? Или остаться жить — и понимать, что кто-то выбирает небытие, будто победа ничего не изменила?       Гермиона остановилась у окна своей комнаты. За стеклом снова лил дождь, как и всю прошлую неделю, и капли, стекая по поверхности, рисовали извилистые дорожки — словно чьи-то невидимые слезы.       Газета лежала на столе, развёрнутая на той самой странице. Теперь уже мёртвый Люциус Малфой кривил губы и метал молнии из глаз с первой страницы «Ежедневного Пророка».       Гермиона тяжело вздохнула и прислонила лоб к прохладному стеклу. Послезавтра на месте колдографии отца появится точно такая же колдография его сына.       Она должна оставить всё как есть — отвернуться, сделать вид, что её это не касается. В конце концов, Драко сам выбрал свой путь. Сам запер себя в этой могиле, закопав слишком глубоко.       Гермиона закрыла глаза.       Мысль о том, что он умрёт, так и не услышав от неё... что? Она даже не знала, что хочет сказать. Но если она что-нибудь не скажет, потом — через день, через год, через десять лет — будет прокручивать этот момент в голове и жалеть. Ему ведь больше не с кем поговорить. У него не осталось никого. Вообще никого. Драко Малфой завтра умрёт одиноким.       Гермиона не знала, зачем снова шла к нему. Не для спасения — слишком поздно. Не для утешения — он не примет его.       Просто...       Чтобы в последний раз посмотреть в серые глаза. Один последний раз. Один последний взгляд. Чтобы потом — жить дальше.

***

      Было тихо.       Гермиона стояла у входа, не решаясь сделать шаг вперёд. Драко сидел на узкой койке, спиной к стене, снова устремив взгляд в маленькое окошко.       Она не знала, что сказать.       Медленно толкнув решётку, всё же робко зашла в камеру.       — Привет.       Драко лишь слегка кивнул головой в знак приветствия, продолжая смотреть в другую сторону.       — Я…       Гермиона неловко потопталась на месте, а затем быстро подошла к койке и плюхнулась рядом с ним.       — Когда мне было шесть, — начала она, глядя на свои ноги, — я решила, что смогу научить хомяка говорить.       Драко слегка напрягся от её присутствия рядом, но ничего не сказал.       — Просидела с ним две недели, повторяя алфавит. В итоге он только научился зевать, слыша букву «О». А потом он погиб, когда я случайно уронила на него азбуку, по которой мы с ним занимались. И ревела весь день.       Драко не поднял глаз, но его пальцы слегка шевельнулись на коленях.       — А в восемь лет я устроила «научный эксперимент» — решила выяснить, сколько влезет в нос изюмин и виноградин.       Драко хмыкнул.       — Выяснилось, что виноградины не лезут, изюм — лезет, но потом очень сложно объяснить лору, почему из носа пахнет компотом.       Тихий выдох. Может быть, смех. Может быть, просто дыхание.       — А однажды, — Гермиона продолжала, будто не замечая, как её голос становится всё тише, — я убедила родителей, что, если кормить плюшевого мишку супом, он станет настоящим.       Уголок его рта дрогнул.       — После недели «кормлений» мишка покрылся плесенью, зато папа сказал, что теперь он «настоящий» — потому что воняет, как дикий зверь.       Тишина.       Потом — звук, который она не ожидала услышать.       Драко... засмеялся.       Тихо. Коротко. Почти неловко. Но это был смех.       Гермиона закрыла глаза.       — Они простили меня за всё это, — прошептала она. — Даже за то, что в десять лет я попыталась «починить» телевизор папиной зубной щёткой.       Долгая пауза.       — Тебя бы тоже простили.       Драко не ответил.       Гермиона ещё несколько минут смотрела на свои, как ей показалось, нелепые колени, утирая слёзы тыльной стороной ладони. И когда она поднялась, чтобы уйти, его голос догнал её у самой решётки:       — Спасибо.       Тихое, робкое.       Гермиона обернулась.       Драко смотрел на неё — не насмешливо, не зло. Впервые по-настоящему…       И в этом его «спасибо» было — всё.       Гермиона улыбнулась ему в последний раз, искренне и нежно, поправила уже пропитавшуюся от слёз мантию и ушла.       «Мне жаль» — признание, которое так и осталось заключённым в тишине, затерявшись в пространстве между их взглядами.