«грехорождённый»

далие уже нечего терять: последняя ниточка, удерживающая его на поверхности жизни, порвалась вместе с семейными узами, которые он осознанно оставил позади. они тяготили, не позволяли быть собой. сковывали и пленили, ограничивали, не давая жить, заставляя скрываться. они презирали, истязали и бесконечно осуждали далию за одно его естество. «грехорожденный». клеймо въелось в его кожу и мысли так же естественно, как и вера. вера в Бога. того, кто не осудит, ведь сам и наделил его грехом. далия с упованием молился. до посиневших коленей, ломоты в костях и потери голоса. каждый день, выказывая бесконечное уважение и любовь своему Богу. он верил: Барбатос слышит. Бог свободы и ветра всегда знает, когда, как и где произносится его имя. особенно, если произносится оно с такой преданностью, надеждой и благоговением. но Барбатос никогда не отвечает, не подаёт знак, не внимает просьбам. Он слушает и наблюдает, позволяя людям ошибаться, чувствовать и жить. далия писал стихи, посвящая их своему Богу. его нежный, ровный почерк раз за разом ласково касался бумаги, выводя на ней восторженные строки, пропитанные болью и мольбой в каждой крошечной детали. далия просил о прекращении страданий, о другой жизни, в которой он любим и счастлив. но Барбатос не помогает, не наставляет на нужный путь, лишь наблюдает за своим творением. невольно подхватывает ветром бумажные самолетики, исписанные стихами, которые для Него запускает в воздух юный дьякон. читает. вытирает теплые слезы тыльной стороной ладони, но не вмешивается, принципы не нарушает. далия постепенно теряет надежду, но верит также страстно, глубоко. считает, что просто делает недостаточно для своего Бога. привычно входит в опустевшую после вечерней службы церковь. становится в центре, трясущимися руками сжимая острый холодный клинок. далия чертовски устал. каждый день видится им как пытка, в которой молитвы и мысли о Боге - моменты передышки, благодаря которым он все ещё жив. быть может, его вера странна и фанатична, но именно она держит его на плаву. юноша садится на холодный кафельный пол, прямо в центр причудливого узора. от разницы температур по телу проходятся мурашки, заставляя поёжиться. далия хмурится и дышит глубоко, размеренно. успокаивается. тремор в руках постепенно проходит, а клинок уже не кажется таким тяжелым и опасным. он - продолжение руки, которой далия медленно проходится по второй ладони. кровь выступает моментально. далия смотрит на ладонь заворожённо, чувствуя: в этот раз получится, Он ответит. дьякон сжимает кулак, заставляя кровь течь все сильнее, и морщится от боли. он начинает молитву, по привычке вперив взгляд в высокие своды собора. молится усердно, рьяно, мысленно взывая к Нему еще чаще, чем обычно. для лучшего эффекта делает еще несколько порезов, в этот раз стойко игнорируя боль. но ничего не происходит. Барбатос слышит, украдкой наблюдает, а сердце его обливается кровью - сомневается: верны ли его убеждения? стоит ли вмешаться? ответ приходит резко, в ту же секунду, как юный дьякон, отчаявшись, направляет остриё прямо в сердце. быстрый, сильный поток ветра выбивает из рук далии окровавленный клинок. тот открывает глаза, в уголках которых скопились слезы, и видит перед собой своего Бога. ошеломленный, не знает, как дышать. сердце бешено бьется в груди, а глаза бегают по образу божества, изучая: мягкие крылья трепещут, будто от ветра, пёрышки переливаются, касаясь закатных солнечных лучей, пробивающихся через витражные окна собора. нежную светлую кожу обрамляет белое одеяние, открывающее неземной красоты тело. лицо Барбатоса идеально, притягательно, каждая частичка и деталь приковывает взгляд, вытесняет из головы все оставшиеся мысли. Бог выглядит безмятежно, расслабленно. Его беспокойство выдаёт только морщинка, пролегшая меж тонких бровей. далия так много собирался сказать: о своей любви и преданности, о жестокой семье, «грехорождённости», о том, что он готов на всё ради своего Бога.. но в затянувшейся тишине раздается только слабый неуверенный шепот: — позвольте мне вверить Вам свою жизнь. Барбатос тихо смеется. дьякон, стыдливо опустив взгляд, выдаёт, усердно игнорируя вспыхнувшие щеки: — я грешен, но всё искуплю. — в чем же твой проступок, дитя? - мягкий, мелодичный голос разносится по собору, отражаясь от каменных стен. сердце далии ускоряет свой темп, дыхание учащается, а руки вновь охватывает проклятый тремор. признаться Богу в таком, сидя перед Ним на коленях в луже собственной крови, оказывается чертовски тяжело. он делает глубокий вдох и шепчет еле слышно: — мужеложство, - с трудом поднимает взгляд на Барбатоса, надеясь не увидеть в его глазах ни тени осуждения, - я грехорождён. божество улыбается, глядя пристально, хитро. без смущения бросает: — и о ком же ты грезишь? безмолвным ответом становится испуганный вдох и лилово-серые глаза, вновь вперившиеся в пол. звонкий смех Бога разносится по собору. тонкий длинный палец касается подбородка дьякона, приподнимая его, заставляя взглянуть прямо. секунду-другую Барбатос изучает лицо напротив. осматривает юношу, пробегает пальцами по разгоряченной от сильного смущения щеке. касается дыханием его кожи, будоража. тепло усмехнувшись, наконец придвигается и аккуратно, будто боясь ранить, накрывает теплыми губами искусанные от беспокойства губы дьякона. тихо произносит, выдыхая прямо в поцелуй: — нет ничего невиннее нашего милого греха.