Церковь

Тихие всхлипы разлетались по комнате. Человек, согнувшись, сидел на полу, сжимая в руках красное нечто. Его любимая игрушка — милая, дорогая сердцу — больше не дышала. Сердце не стучало, кровь не пульсировала в артериях. Больше не было ни криков, ни конвульсий — лишь пустота. Кожа лоскутами лежала на церковном полу, а из пустой глазницы выползала личинка. Внутри игрушки их было ещё много, но он боялся вскрывать череп. Его всегда пугали насекомые. Почему же игрушка поступила с ним так жестоко? Неблагодарная… Тяжёлая кувалда с грохотом обрушилась на маленький домик. Крови прибавилось. Мелкие твари выползли из укрытий, расползаясь в разные стороны. Крик застрял в горле, ноги отказывались двигаться — лишь безумный взгляд метался по стенам, где лики святых осуждали, давили, шептали… Всюду эти мерзкие создания. Кувалда с лязгом упала на пол, оглушая звоном металла и треском разбитой плитки. Свечи погасли. Он должен закончить начатое. Должен подойти к телу. Должен достать последний лакомый кусочек. Грязные руки потянулись к останкам игрушки. Липко. Мерзко. Отвратительно. Грудная клетка хрустнула под нажимом. Лёгкие были пробиты, но хрипов не слышалось. Маленькое сердце вырвано из тёплого убежища. Он сжал его несколько раз, убеждаясь в его безжизненности. Продев сквозь него цепочку, он повесил трофей на шею и вышел из старой церкви, притворив за собой дверь. Больше не было личинок. Больше не было святых. Больше не было игрушки. --- Солнце подглядывало в щель между занавесками, напоминая, что пора вставать. Ци Жун сморщил нос, приподнялся на локтях и взглянул на соседа по постели. В горле саднило, во рту пересохло. Прошедшая ночь оставила приятные воспоминания, от которых следовало поскорее избавиться. Под струями душа он закрыл глаза. Чужие руки снова скользнули по его шее, спине, груди… Вчера их прикосновения казались ласковыми, а теперь они царапали, терли, дёргали. Сбросив навязчивые пальцы, Ци Жун развернулся к источнику раздражения и молча указал на дверь. Его тёмный взгляд проигнорировали — ни тени внимания. Новый день принёс головную боль, но больше беспокоило горло. Сухость и боль не проходили. Видимо, тот мудак поцарапал его, когда заталкивал в рот свой член. Выругавшись, Ци Жун вышел из дома в поисках аптеки. Он не помнил ни имени вчерашнего «гостя», ни его лица. Его образ жизни давно перешагнул границы «здорового», и все в районе знали, чем прославилось это лохматое создание с зелёным маникюром и подводкой до ушей. Бабушки на лавочках бросали вслед привычное: «Наркоман!» — на что Жун лишь усмехался и шёл дальше. Учёба тоже не была его сильной стороной. Перепихнуться в университетском туалете? Легко. Довести преподавателей до слёз? Запросто. Унять его мог только старший брат, да и то не всегда. Толпы студентов спешили на пары, но ему было плевать. Он сидел на полу, уткнувшись в телефон, пока чьи-то тёмные ботинки не заслонили свет. — Разинул бы рот, — начал он, поднимая голову, но незнакомец опередил: — Антоша. Зелёные глаза сузились, губы растянулись в наглой ухмылке. Короткий обмен колкостями — и Ци Жун собрался уйти, но вдруг ладонь мягко легла ему на голову. Слова застряли в горле. В голове пронеслось: «Убить бы этого ублюдка…» Прошипев пару «любезностей», он удалился. Отсидев весь день, он лениво побрёл домой, но очнулся в незнакомом месте. Как он сюда попал и как вернуться — было загадкой. Перед ним возвышались массивные двери старой церкви. Всё внутри него кричало: «Убирайся!» — но тут снова знакомое прикосновение. Ладонь мягко легла на голову, и в ушах прозвучало: — Антоша. Мысли метались, как загнанные хомяки в колесе, а перед глазами плясали чёрные точки. Ци Жун рванул к дороге, поймал первую попутку и ввалился внутрь. Водитель оказался таким же мерзким, как утренний «гость», но выбирать не приходилось — нужно было бежать. Следующие дни превратились в кошмар. Он выходил из дома, но каждый раз оказывался… здесь. Антоша преследовал его, появляясь то в толпе, то в отражениях. Алкоголь не помогал — образ незнакомца въелся в сознание. Психикадавала сбой. И в один день Ци Жун сдался. Скрип церковных дверей навсегда врезался в память. Яркий свет больше не касался его зелёных глаз — лишь тьма и холод. Едва переступив порог, он ощутил, как из горла хлынула кровь. Дрожащие руки нащупали в ране… микрофон. Желудок вывернуло на пол. Он рухнул на колени, корчась от боли, а ладонь снова легла на его голову. — Не бойся… — прошептал Антоша, и его улыбка стала последним, что увидел Ци Жун перед тем, как мир поглотила тишина. Очнулся он на каменном полу. Окна были заколочены, воздух пропитан воском и гнилью. Одежды нет. Но хуже всего — ног тоже Он попытался закричать, но звука не было. Лишь кровавая пена на губах. Связок не было. Глаза метались в панике, пока пальцы снова не впились в его волосы. — Ты мой, — шевелились губы Антоши. Ци Жун дотронулся до ушей — они были пробиты. Теперь он не слышал даже собственных стонов. Нож блеснул в тусклом свете. Челюсть сжали, рот раскрыли насильно. Лезвие скользнуло по языку, снимая слой за слоем. Кровь хлынула в горло. Всхлипы раздражали Антошу — он ударил головой жертвы об пол. Тишина. В следующий раз Ци Жун услышал музыку. Нет, не услышал — почувствовал. Вибрацию кости, прижатой к его губам. Это была флейта. Его же берцовая кость. Пальцы впились в челюсть, заставляя дуть в дырочки. Желудок снова вывернуло. — Дуй, — смеялся Антоша. Потом были пальцы во рту. Потом — член в глотке. Большие пальцы вдавились в глазницы. — Теперь ты не увидишь, не скажешь, не услышишь. Только я. Семь дней ада.Гниющее мясо его же ног. Кожа, снятая лоскутами и развешанная по стенам. 16:34. Последний вздох. Больше грудная клетка не поднималась, больше не было всхлипов. Антоша отрезал губы — изуродованные, но ещё мягкие. Последний поцелуй. .