En feu

В груди чувство, подобное плачу, разрывает легкие учащенным дыханием, мозг отключается, руки напрягаются в треморе. Флэшбеки. Терзают, голодными зверями впиваясь в беззащитный во сне разум, доводя до исступления нервную систему. Это подобно чувству «бей или беги», страху, первобытному, пробирающему паникой до самого основания, до костей.  Чудища из сна окликают его, нарекая «младшим», и юноша уже устал отбиваться от них, твердя, что старшего пристрелил все в том же подвале Ичиро.   Но монстры не знают поражений, не слышат возражающих речей, упиваясь стонами отчаяния, срывающимися с губ истерзанной жертвы. Это было бы криком, да голосовые связки в состоянии воспроизвести разве что хрип, будто когти, черные, убийственно холодные и шепчущие каждым своим мередианом, перерезали даже их.  Выбрались из головы, окружая комнату, сгущая пространство, силясь задушить и свести с ума одним лишь присутствием, душа, оглушая и одновременно с тем крича так, что пробирает до самих костей. Крупицы осознанности, стараются держать разум на плаву, что выходит из ряда вон плохо. Парень старается лишь переключиться на иной лад, такой же кроваво-ужасающий, но уже с другим подтоном. Вспоминает кровь собственного отца, смеясь, пока даже клыкастые пасти  вокруг затихают на фоне хрипящего, выразительного, если не сказать сумасшедшего смеха.   Тогда, в последний момент, злосчастная дверь отворилась, а в нее влетел разгневанный и до зубов вооруженный со своей охраной Господин, что лично устранил столь своевольного подчиненного. Прошу заметить, смерть столь зверского человека была быстрой и безболезненной, вопреки законам кармы, однако во славу памяти о службе, так сказать. Бросая короткий взгляд на его покалеченную маленькую копию, что истерично сжался, казалось, не дыша, чью жизнь выдавал лишь медленно расплывающийся на губах оскал. От сырых бетонных стен почти эхом отбился четкий приказ: «Увезти и предоставить доверенного врача. По выполнению доложить.».   А ведь сейчас той маленькой копии даже жаль, что он не имел чести узреть больших страданий копии старшей, пусть в мыслях он уже и прокрутил множество сценариев расправы. В сладких грезах он видел агонию в глазах мучителя, восторженно вглядывался в пустую глазницу или выражение лица при медленном снятии скальпа. И он мог бы показаться сумасшедшим озвучив это, однако то было лишь малой и самой нежной частью, из всех вариантов расправы, что так и останешься не свершенной. Быть может, к лучшему, что Морияма покончил с этим одним четким нажатием на курок, но мечты ведь никто не отменял.  Реальность одна, а в ней его – хозяина той тьмы, прародителя, что посеял некогда этот ужас, в живых нет. Зияющая дырка в голове никак не оставляла шансов на спасенье, финитта ля комедиа, опускайте занавес, господа, иначе начнется изощрение над трупом, и люди морали на трибунах не оценят.  Но чудища не слушают, шипят о том, что то – лишь дрема, реальность же здесь, в их цепких лапах. Мозг зло руководит игрой, забывая объяснить правила и заставляя судорожно вдыхать в попытке успокоиться, оседать на пол и зарываться в волосы руками, как будто желая пробраться ими до мозга, до первопричины и угомонить побитую психику. Причин нет, а одновременно их тысячи, набравшихся по капелькам в треснувший от такого количества стакан. Но сейчас не до этого, сейчас главное успокоиться, глаза бегают по комнате, считая предметы. Раз, два, три, четыре... пять, шесть... Резкий выдох и зажмуренные глаза. Сбился.  Считать уже не хочется, успокаивается тоже, в этом состоянии вообще ничего не хочется. Ни стоять, ни лежать, ни сидеть, ни уже даже плакать. Хочется исчезнуть, раствориться, как та капля, но уже не в тревоге. Нет. В спокойствии.  Но его нету.   От погони его спасала мать, лисы - от одиночества. Но что он имеет сейчас? Его сокомандники узнали всю правду, и если не отвернулись, то наверняка сделают это. Натаниэль даже не видел смысла связываться с ними, не хотел отягощать их надобностью говорить об этом. Он просто пропал, и пусть знал, что его искали, не мог найти в себе силы оповестить их о том, как он. А может, боялся услышать правду в лицо. Хотя «может» тут явно было лишним. Кевин и компания Эндрю наверняка уже рассказали остальным его секрет, что и секретом-то не назвать, после заголовков газет.  Они правда хорошие люди, и возможно, в другой вселенной, где он родился под более счастливой звездой, он так и не раскрыл личности. Там Нил Джостен сиял на экранах в сборной экси, в окружении близких друзей, без страха быть пойманным отцом. Ведь Нил Джостен был лисом. По духу, по натуре, всеми фибрами души. Однако то был Нил. И он был уверен, Натаниэлю Веснински там места не найдется, как бы ему того не хотелось. Он сын преступника, проблемный и сложный, который взамен за спасение и место в лисах не смог расплатиться даже банальным доверием, не открывая правды даже на крупицу, прикрываясь под завалом лжи.   А сейчас что-то говорить было уже поздно. Он предвещал реакцию, однако был слишком слаб, чтобы принять ее и увидеть воочию. Так пусть лучше это останется лишь очередной погоревшей надеждой.  Вот так, всю жизнь он искал поддержку в других, судьба недолюбливала, но, отдать должное, подкидывала тех, кто не оставлял юношу умирать в безисходности. Так, последним в списке был Морияма, что спас его от отца, от Ромеро, ненавистной Лолы и жесткой расправы что нагоняла его большую часть жизни. Он подарил укрытие, искоренил проблему. Но сейчас и его рядом нет. Так кто же спасет бегунка от самого себя? В квартире, купленной пару месяцев назад до невозможности пусто, одиноко, она пропахла страхом, болью и терзаниями нового владельца и кажется даже стены, так неудачно выкрашенные в темный подобно комнате гнезда и поместья Веснински, даже они скоро начнут его корить. Но нужно довольствоваться тем, чем есть. Есть холодная вода. Точно. Парень рывком подбегает к серой двери, отворяя. Садится в ванную, проворачивая кран максимально вправо, кажись, ещё немного силы и ручка бы оторвалась, но металл оказался на удивление крепким. Ледяные капли бьют по спине, макушке, рукам, обхватившим колени и лицу поднятому к источнику спасительного льда.  И ничего.   Мозг прокручивает шестеренки неимоверно медленно, напоминая о ещё одном способе. Нил, перегибаясь через бортик судорожно перебирает предметы: зубная паста, щетка, прочие мыльно-рыльные, все не то.  И тут вселенная схлопывается до одного - коробок лезвий.  Трясущиеся конечности, что почти вне власти, несдержанно разрывают картон, и кажись, что-то железное с дребезгом уронено на пол, но это не важно. В руках серебром переливается пластина, что вмиг врезаеться в кожу предплечья, проводя резко, нещадно, чувственно, раз за разом оставляя новые раны, расходящиеся красно-белым. И это помогает. Не вскоре, нет, постепенно. Так же постепенно плавно как кровь, смешивающаяся с водой на светлой керамике.   На его теле много шрамов, одним меньше, одним больше – кому какое дело. Он всю жизнь бежал, не раз истекая кровью, перебинтовывая раны найденными обрывками ткани – ведь наличие бинтов в очередной угнанной машине – роскошь. Не раз приходилось зашивать рваные порезы, наспех, обеззаразив дешманским антисептиком мотельной комнаты. Так о чем это он? Шрамы – эти белые, розовые, местами рваные, гипертрофические или атрофические, были неотъемлемой его частью. Он ненавидил их, терпеть не мог, от одного взгляда вздрагивая, накрываемый шквалом воспоминаний. Ранее он мог беспокоиться об избавлении от них, но со временем решил, что смысла в этом нет. Проще уж скальп снять.  Неизменным оставалось одно: ни одна из ран не была нанесена им самим – ни одна до того злосчастного дня, когда он, привезенный в частную палату не ускользнул от медперсонала, откопав из какого-то шкафчика, предположительно чьего-то кабинета, запакованный скальпель. Тогда, он припрятал его для самозащиты, по привычке опасаясь чего бы то ни было. Про запас, так сказать. Но вскоре предмет был использован в иных целях, стоило юноше увидеть сердечко искусно вырезанное на предплечье «подарком» – читать, клеймом – Лолой, в момент пыток в машине.  В яростном приступе паники Натаниэль собственноручно срезал еще не заживший узор к чертям, проходясь по жировой прослойке кожи, к удивлению обнаруживая, что ему несомненно полегчало.   Скальпель у него, правда, забрали, грозясь отправить в псих лечебницу – что конечно, было ложью, ведь эти все врачи были доверенными людьми подкупленными мафией.  Шрам, не менее отвратительный чем десяток остальных впился памятью в кожу, но вопросов никто не задавал. Ныне все кто его окружали, знали личность его отца, а потому лишь смотрели сочувственно, погребая любопытство под страхом знания.  Оно и к лучшему, Натаниэлю не нужна жалость, она противна до мозга костей. В глазах людей он видится несчастным ребенком, побитым жизнью и обстоятельствами, видимо, они забывают, что несмотря на неприязнь родителя, он был и останется сыном своего отца. Как бы Веснински не хотел уйти прочь от этого факта, избавиться от фамилии и наследства, сменить номер, имя и город, вновь затесавшись игроком стартового состава в каком-то городке. Или может даже вернуться к Лисам, ведь так проще, привычнее – бежать от прошлого, корней и семьи. Бежать, даже если в итоге осядет в одном месте.   Но нет, полно с него, догонялки завершены, fin du spectacle. Пора отбросить учения умерших и встретиться лицом с правдой. Пусть даже с болючей, пусть она выкручивает его на куски, заставляя дрожать от страха, от собственного отражения. Все лучше спектакля, длиною в жизнь.   Он не ощущает времени, но через какое-то его количество начинает чувствовать холод, разум начинает трезветь, а тремор от тревожного понемногу сменяется холодным. Нил начинает ощущать тяжесть мокрой ткани и тянется, отключая воду.   Его личный кошмар окончен.   По крайней мере, на сегодня.  Встать на негнущихся ногах, перебраться в спальню, свернувшись в тепле одеял, надеясь, что в этот раз организм сжалиться дав владельцу шанс на здоровый сон. ***  Ему было хреново. Он не спал вторые сутки, не выходил на улицу четвертые. Голова болела тупой мигренью, а живот скрутило в тошноте. Слезы беспрепятственно катились по лицу. Не было причины как таковой, была лишь боль. Неразбавленная, сильная, но в то же время тупая. Она окутывала все тело, что физически, что морально. Он хотел есть, да, если задуматься, то он не ел с обеда прошлого дня, сейчас же солнце всходило рассветом. Не то чтобы он морил себя голодом или намеренно не ел, конечно нет. Просто ему не хотелось, он будто бы забыл что это вообще необходимо. Сейчас же, когда потребность в пище ясно давала о себе знать он лежал свернувшись клубочком и не находил в себе сил даже встать за водой. В глаза бросился телефон, в голове всплыло лицо, то что мелькало в мыслях уже не первый день.  Два месяца назад – Господин. – Вместо приветствия, приклонив голову, он смиренно ждал приказа, дабы продолжить говорить, чувствуя на себе изучающий взгляд.    Он знал, что не так давно Морияма младший занял пост главы, как знал и то, что Натан был доверенным лицом, палачем и правой рукой его отца. Оставалось уповать на то что ныне взявший бразды правления на себя Ичиро не жалеет об убийстве столь полезного человека, что не посчитает младшего проблемой, недостойной смерти собственного отца.     И хоть, будь так, вряд ли его выхаживали в больнице, позаботившись о единичной вип палате со всеми удобствами. Пусть нотки непонимания мелькали во взгляде рыжего, когда господин лично наведывался справиться о его состоянии, гарантией он это не воспринимал. Мол, кто этих мафиози знает. Все же он мог считаться довольно таки дорогостоящим активом, учитывая его несвершившуюся продажу Тэцудзи и средства потраченные на попытки поимки, так что даже не смерть, но жизнь в роли имущества не могла не напрягать.  – Веснински. – Азиат встал, обходя стол, не сводя глаз с рыжей макушки, подобно хищнику, разглядывающему жертву. – Подними голову.   В тот же момент небесного цвета омуты устремились на говорящего. Черный костюм, предварительно выданный ему при выписке, сидел как влитой, идеальная осанка, уверенный взгляд, все выдавало в нем высшую степень воспитания. Все же уроки этикета от Лолы не прошли зря. Результат стоил тех шрамов на плечах и спине – держаться он умел. – И вправду полная копия Натана. – Замечание резануло по «копии» сильнее ножа, что захотелось скривиться, но на лице не промелькнуло даже тени эмоций. Что есть, того не отнять, он слышит это не впервые, все детство ему трубили об этом из каждого угла, на каждом приеме и званом ужине. Но только не из уст Ичиро. По сей день, видимо. – Ладно, не удержался. Интересно было проверить твою хваленную выдержку. – А парню вот хотелось покинуть сие помещение, что дальше? – Но сейчас не об этом. Натаниэль. Думаю, ты понимаешь, что из себя представляет основная ветвь Морияма, и, я надеюсь, ты знаешь роль мясника в этой системе. – При всем уважении, господин, я не возьмусь примерять на себя пост отца… – Уж было начал он возражать, понимая, к чему может клониться этот разговор. – Тихо. – Ичиро, присев на край стола, аккурат напротив Нила, пресек на корню возможный монолог одним взмахом руки. – Разве об этом сейчас идет речь? Я не к тому веду, Веснински. Просто, знаешь ли, твоя ценность равносильна пользе, что ты можешь принести моей организации, а также количеству крови, что ты пролил на ее благо. Ты же пока не стоишь ни гроша.  – Темные, сроду самой бездны глаза остановились на юноше. – Однако, твоя семья служит моей не первый десяток лет, да и знаю я тебя с детства, так что, некий кредит доверия у тебя все же есть. Знаешь, вообще я против всех этих династий вокруг основной ветви, однако я не поддерживал методы твоего отца, насколько я знаю – ты тоже. Оттого думаю, мы можем сработаться. Я не предлагаю тебе роль мясника, но роль моего помощника с перспективой становления моей правой рукой. Что скажешь? У тебя есть время на раздумье.  Якудза, легко оттолкнувшись от столешницы, прошел во вторую половину кабинета, что была обставлена темно дубовым, подобно рабочему столу, шкафом во всю стену, у которого удобно расположились два выполненных из темной кожи дивана, что предназначены для переговоров и формального досуга. Не будь его собеседник погружен в свои думы, наверняка отметил бы четкость и изящество движений азиата.  Но в душе рыжего сейчас был бунт. Желание забиться в уголок и сбежать подальше от этого места, пока его не вплели во все эти криминальные путы, из которых он силился выбраться всю жизнь, росло в геометрической прогрессии. Однако то была его трусливая часть. Бегунок, взращенный матерью. Нил, Крис, Алекс, Стефан, тот, у кого нет ни имени, ни прошлого, ни будущего. Тот, чья личность построена на лжи, лишь бы не светиться лишний раз нигде, тот, с чьей ролью он не смог смириться, вопреки всем стараниям матери. Другая же часть, которой он, тогда, в больнице  дал слово, что с него хватит салок, та что учили убивать. Учили пыткам, кодексам и работе с оружием. Натаниэль Абрам Веснински, что был погребен под теми десятками личностей, забыт и забит, сейчас вновь ожил в нем, восстав из пепла, подобно фениксу, вспоминая истоки. Он не хотел быть сыном Балтиморского мясника, но к чему этот фарс? Родителей не выбирают, и пусть он не признал бы этого в себе даже на смертном одре, но что-то ему от него да перешло. Не то чтобы ему когда-то нравилось насилие или убийства. Отнюдь. Да, в случае опасности его рука не дрогнет. Не один человек умер от его рук, и уж точно не ему говорить что-то о чести и правде. Не после тренировок в пыточной в подвале родного дома. Именно исходя из этого он сразу обозначил, что палачем ему не быть, но это хранило в себе лишь отказ от ежедневных пыток. Натаниэль мальчик не маленький, да что там, даже будучи совсем дитем, он прекрасно знал, что по темную сторону жизни жестокость неизбежна. Но сможет ли он остаться тут, не уподобляясь Натану? Слава об отце гремела наравне со славой Морияма, а значит, сравнение неизбежно.  Как бы не назван был пост, фамилия Веснински всегда будет окроплена кровью.  Честно говоря, он сомневался насчет того, что кто-либо вообще мог бы сравниться с его отцом. То – не просто жажда страданий, не беспринципность и даже не агрессия – тем человеком руководило помешательство. Крики, звук ломающихся костей и вырванных ногтей был усладой для его ушей. Предсмертные хрипы, бульканье, когда жертва захлебывается в собственной крови, было тем, что младший наблюдал с детства. И все это сопровождалось восхищенными чужими страданиями комментариями родителя. Псих, цепной пес, чьи действия прикрывал его хозяин, пока тот ему не наскучит. Человеком старшего Веснински назвать было нельзя.  Но что же насчет Натаниэля?  Опуская тень отца, роль помощника казалась неплохим вариантом. Он примерно знал обязанности, пусть и смутно, ведь при учении был еще ребенком. До плана о продаже, Натан все лелеял надежды взрастить из сына преемника, монстра, подобного себе, однако также обученного и формальностям. От чего ныне, стоя напротив босса, он понимал что справится, как с управлением территорий, так и с ролью заместителя. Пусть ему и потребуется время на обучение – новизна никогда его не пугала. Кому как не ему иметь умение приспосабливаться.    – Хотя, ты также можешь уехать в Эдгар Аллан.  – Будто читая мысли, добавил Ичиро, чуть ли не выплевывая последние два слова. Очевидно, поклонение и превозношение брата в ранг божества наблюдалось исключительно со стороны младшего. Хозяин кабинета уже удобно расположился на одном из диванов, заметно расслабившись с бокалом красного в руках. На стеклянном письменном столике стоял второй, явно предназначенный гостю. Рыжий будто проснулся ото сна. – Составь мне компанию и присядь, ты не на казни. – Гость последовал прикрытому за предложением приказу, под выжидающий взглядом мафиози. – Я не требую мгновенного ответа, пусть и вариантов у тебя не так много. По пути сюда парень взвешивал в голове варианты развития событий, среди которых более вероятным ему казалось его поступление в команду к Рико, и жизнь в гнезде. Конечно, это длилось бы недолго, за университетской командой следовал бы профессиональный спорт. Пара лет в аду, не более, не казались такой большой ценой за какую никакую, но свободу. Подчинение тирану, несомненно, не привлекало, но и не особо пугало. На фоне даже самых низкоранговых шавок отца, Рико не назвать иначе как сопляком, а его игру в ножечки - невинной забавой.  Но он обещал себе не бежать. Вопреки здравому смыслу, вопреки учению матери, вопреки окрикам разума. – Я.. – Вздохнув он уверено продолжил. Сомнения одолевали, чувство самосохранения, отторжения привитое матерью билось в истерике на задворках сознания, но Натаниэль был сильнее тех десятков имен, как ни крути. – Для меня было бы честью работать с вами. Только скажите, что от меня требуется. – Рад это слышать. Неужели упоминание Рико так быстро помогло тебе с решением? – усмехнулся, вглядываясь в бордовый напиток, легко крутя емкость в руках. Юноша скопировал ухмылку, чувствуя, как напряженность спала. – При всем уважении, – он потянулся за бокалом, парируя: – но ребяческие попытки покалечить свою свиту теми же ножами никогда не сравнятся с выверенным мастерством Мясника. Это как сравнить спички и утюг, скажем. – Ичиро наигранно поморщился. – М-да, Лис, года летят, а твой юмор неизменен. Мне нравится. – Гость легко посмеялся.  Значит, инцидент с утюгом не забыт, как и прозвище, что приятно грело душу. Занятно. А ведь тогда именно японец приносил ему мази, помогая прятать их в доме, вопреки наказу не сметь ускорять заживление последствий «воспитательных мер».  Будучи на 4 года младше, юный Натаниэль на удивление хорошо ладил с подростком, чьим личным наемником должен был стать по взрослению. Быть может, их взаимоотношения были обусловлены почти полным отсутствием друзей у обоих, однако ребята неплохо общались. Несколько раз 10-13-ти летний наследник даже заступался за «Лиса».   Пусть после таких выходок последнему доставалось еще сильнее, юному Лорду этого знать было не обязательно, а Нат ценил напускно высокомерного, но все же незаметно заботящегося о нем парнишку. Лелеял в душе знание, что даже у него, монстра, кой ненавидел всю свою жизнь и факт существования, мог быть друг. Малец бы никогда не признался, но с замиранием сердца ждал следующей встречи, пусть те были и не частым мероприятием. Он был немногим из тех людей в его жизни, кто никогда не причинял ему боли, исключая травмы после тренировочных спаррингов, однако их он не назвал бы даже царапинами.  Приятно было осознавать, что Морияма помнит те редкие моменты, когда маленький рыжик мог почувствовать себя лучше. Пусть даже для якудзы это никогда не значило того же, что и для него. – Благодарю. Ровно как и твой, юный милорд. – саркастично улыбнулся он. – Честно, ты все же намного терпимее твоего братца.  – Не зазнавайся, он все еще наследник второй ветви. – Смысл слов резонировал с тоном, в котором было чистое безразличие. Сказано скорее для галочки. Пропустил фривольный переход на «ты», так еще и почти не обратил внимания на оскорбление в сторону представителя клана. Веснински ходил по тонкому льду, а брюнет и не собирался его усмирять. – Грусть, печаль, воронам страдать еще не одно десятилетие. – Он прикусил язык, поняв что наверное сказанное было лишним, но якудза лишь вздохнул, никак более не поправляя. Еще более удивительно. Даже интересно.   После того вечера Нат стал понемногу ознакомляться с бумажной волокитой и в принципе происходящим в криминальном мире. Пускай Лорд и позволил повременить со входом в новую должность, решив назначить того ближе к лету, периодически он брал его с собой на встречи и в офис. 4 месяца – предостаточное количество времени для привыкания, однако парень, видимо, решил изучить все за один, настолько он погрузился в работу в попытке запрятаться от собственных мыслей.  Они нередко встречались с Ичиро, и с каждым разом их встречи становились все более похожими на дружеские посиделки, насколько вообще умели дружелюбными быть якудза, росший в отстраненности от сверстников, наученный создавать лишь деловые отношения, и бегунок,  целью жизни которого было не привязываться и не привязывать, будучи тенью, что не запоминалась и не оставалась бы в памяти людей.    Они вспоминали общее прошлое, обсуждали отцов, работу и людей из клана. Позже речь стала заходить и о настоящем, что стало для обоих прорывом. Делиться мыслями о неформальных повседневных вещах, сложностях и даже чувствах стало сродни открытию, и если младший уже ознакомился с таким видом межличностных отношений на примере сокомандников, то для старшего обсуждение тем, отстраненных от мафии, было до нельзя непривычно. Однако голубые глаза напротив, излучающие искреннюю заинтересованность, когда японец начинал вещать о, казалось бы, бесполезных и невыгодных для знания деталях, заставляли пересмотреть свое отношение к… дружбе?  Периодически, при единичных вылазках в город Нат болтал под руку не пользующегося услугами водителя без надобности боссу. Что-то о лисах, новостях из мира экси, недавно прочитанной книге или даже погоде. В такие моменты японец лишь молча слушал, поглядывая на разговорившегося парня, что даже не догадывался о том, как вдумчиво на самом деле запоминают его слова. Младший размышлял о фильмах, языках, даже над тем, как вышло что мафиози когда-то нарек еще шестилетнего рыжика лисом, будто предсказывая будущее. Он, казалось, безмятежно доверился, хорошо проводя время, не боясь и своевольничая с самим Ичиро Морияма, ведь в такие моменты видел в нем лишь того Ичи, но никак не смертоносного якудза. А вышеупомянутый лишь про себя вздымал брови в недоумении, тайно наслаждаясь таким обществом. Все же, Веснински поистине удивительный юноша.  Спустя пару недель после травмы он начал просить позволения выйти на корт, получая отказ. Тот же ответ он получил еще спустя неделю, позже еще через две. Рыжий даже не знал куда он так рвался, но сам факт дозволения подарил бы шанс вписаться хоть куда. Даже если он не нужен лисам, они вряд ли отказались бы от такого игрока, все же отделяя личное от профессионального. По крайней мере именно на это он делал ставки. Да и, будучи честным, Нат уже не сильно надеялся, понимал что брюнет в своем «нет» наверняка руководствовался проблемами которые могут возникнуть со СМИ. Фамилия на игровой джерси не оставит фанатам сомнений в том что он - тот самый сынок серийного убийцы, притягивая на себя слишком много внимания, учитывая еще то что он и без того имеет довольно скандальную репутацию. Прекрасный перфоманс – спортсмен-мясник. Да и в любом случае его нахождение в Южной Каролине явно добавит трудностей в ознакомлении с будущим постом и будет менее удобно для самого босса.   Но по правде, вопреки всем этим фактам и здравому смыслу, Ичиро беспокоился лишь о многочисленных травмах будущего заместителя, плевать хотя на остальные факторы. Будь Нат певцом или каким-то актером, он бы даже не задумывался. Оставалось лишь уповать на то что парень не замечает, что японцу самому не в радость отказывать парню уже в третий раз. Но рыжий, вопреки всему, отступать не хотел, видимо окончательно почувствовав себя бессмертным.   В четвертый раз начиная испытывать терпение Морияма, Нат уж готов был уклоняться от пули или летящего в него ножа, но не мог пересилить желание попытать удачу. Ну не мог юноша жить без этого спорта, слишком уж хотел ухватить последний шанс, последние месяцы игры, перед тем как полноценно войдет в состав верхушки. – Нет, ты не можешь. –  Ожидаемый ответ, хоть и сопровождался необъяснимым вздохом. – По крайней мере не сейчас. Натаниэль, взгляни в зеркало, потом в выписки врача которого ты до сих пор посещаешь каждую гребанную неделю, и скажи мне каким образом ты собрался играть? Я знаю о твоей тяге к экси, мне жаль ограждать тебя от него, но имей же ты совесть и услышь меня.     Ошарашенность в глазах рыжего горела ярче чем при виде Лолы на собственное девятнадцатилетие. Тобиж, все это время отказ был аргументирован его здоровьем? Серьезно? Он играл в детской лиге со сломанными пальцами и ребрами, на Рождество отыгрывал по пол дня у Воронов, имея многочисленное количество травм, находясь на грани реальности, почти что падая в обморок. А сейчас кого-то заботят жалкая, уже зажившая пара царапин? Озвучивать свои мысли он не стал, однако сердце предательски екнуло. Даже матери было плевать на его боль, если конечно она не мешала ему двигаться достаточно быстро и ловко, дабы бежать или сражаться. – И ты мог бы отыграть в финале. Возможно. Натаниэль, «возможно» – не означает что тебе нужно лететь на поле сию секунду или убиваться за делами мафии, надеясь что дело в них. Повторюсь, возможно. – Наголосил он, произнеся последнее слово по слогам, ведь перечисленные варианты были уже пройденным этапом, но, очевидно, это уже казалось незначительным на фоне слова «финал». Выглядел сейчас Натаниэль как дитя, разве что не танцуя. – Однако только если мой врач подтвердит, что это возможно. И Ичиро, честно говоря, до сих пор пытался понять собственную смесь чувств, что он испытывал, видя это счастливое выражение на веснушчатом лице. Рыжий зажегся энтузиазмом, а глаза загорелись пламенем, что могло обжигать почти физически. По крайней мере что-то в душе брюнета оно явно сожгло. И это выражение лица точно стоило не только его ответа, но и всего наследия клана. Наше время Дальнейшие действия были чем-то до невозможности бессмысленным, но истощенный разум видел лишь один вариант спасения. Морияма был в срочном отъезде в Японию уже неделю, но ныне это было забытой деталью.  Руки уже сами искали в контактах знакомый номер. – Помоги... Пожалуйста. – Охрипшим от слез голосом, это было ни чем иным, как криком о безысходности. – Веснински? – Холодно, и Нил уже хотел было сбросить, отчаянно подавляя так не вовремя вырвавшийся всхлип, как на том конце трубки послышался резкий вдох и тихое: – Черт... – Видимо, до него только сейчас дошел смысл прошлой реплики. – Где ты находишься? Ты ранен? – тишина служила ему ответом, на этом конце трубки последние силы тратились в пользу попыток дышать. – Ты дома? – И Нат готов был проклясть себя за те нотки беспокойства, что послышались в голосе азиата, заставляя рыжеволосого почувствовать себя ещё паршивее. Наверное, все-таки не надо было звонить... но мысль об этом быстро пропала, сменившись новым приступом боли в животе. Он отключил вызов.   Спустя какое-то время послышался звук отмыкания двери, копошение в коридоре, спешные шаги и: – О боже... – Мафиози застыл в дверях, не в силах пошевелиться, в нем сейчас бушевало слишком много эмоций, настолько, что маска известного своей хладнокровностью якудзы треснула по швам. Быстро взяв себя в руки, он спешно подошел к кровати, присаживаясь на корточки у изголовья.  Смотря в темные, как сама ночь глаза хотелось укрыться с головой, провалиться, или на крайняк умереть от стыда. Настолько пронзительными они были, оглядывая рамки катастрофы. Бледная рука коснулась спутанных рыжих кудрей, и в иной ситуации он бы наверняка прильнул к ней, подобно коту, но он лежал, не в силах пошевелиться или что-то сказать. Казалось, Морияма должен сейчас осознать весь маштаб безобразия, творившегося на душе и в доме, развернуться и уйти.   Что уж говорить, спустя несколько секунд молчания, именно это он и сделал.  Одернул руку, вставая и покидая обитель вместе со скрючившимся на простынях хозяином.   В душе некогда десятого номера оборвалась последняя нить надежды. Сейчас последний, какой никакой, но близкий человек покидает его, оставляя в этой пучине пиздеца. Монстры смеялись пуще прежнего. И он не винил никого, нет, Ичиро не обязан разбираться с проблемами какого-то там подчиненного, тем более что тот и так позволял себе слишком много. Дерзил, отвлекал, нарушал личные границы и смел еще что-то себе надумывать. И как только он посмел понадеяться на то, что имеет право на какую-то привилегию? Как мог эгоистично претендовать на теплоту в вечно ледяных глазах босса мафиозного клана? На дружбу с идеальным во всем, подобным божеству, японцем? Может даже на взаимность чувств, что Натаниэль похоронил в зародыше? Смех, да и только.   Пустота. Мысли, что мгновение назад заполняли черепную коробку осознанием осели мерло на подкорке мозга. Тишина. Именно так можно описать чувства внутри. Говорят, она наступает от того что психика, не в силе выдержать урагана эмоций, в попытке спастись отключает их вовсе. Вокруг даже не кружило привычных тварей, внутренний голос не корил, мозг и без убеждений принял факт полной ничтожности. Он зажмурился, дабы осознать, что это не сон. Увы. Казалось, смерть близка, как никогда, ведь вот она, бесконечная агония тьмы с пустотой. Это нужно было срочно перебить, иначе он сойдет с ума, пусть можно подумать, что уже и сходить то не с чего.   Потянулся, вынимая заточенный не так давно для тренировки нож, что занимал почетное место между изголовьем и подушкой. Доступ к оружию должен был всегда и везде. Никогда нельзя предугадать обстоятельства. Кто же знал, что он пригодиться при иной ситуации.  Боль приносила ощущение жизни, и он нажал лезвием на кожу, даже не проводя. Так больнее, так живее.  – Какого черта?– По комнате разнесся звук падения, отдаваясь эхом в пульсирующих висках. Он замер, пока из его рук вырвали острый предмет. Юноша поднял, не видящий из-за пелены слёз, взгляд на брюнета... – Натаниэль, что ты творишь?! – Ты не ушел?.. – То ли утверждение, то ли вопрос. – Его плечи обхватила крепкая пара рук, и он уткнулся в чужую грудь, вздымающуюся слишком часто, будто в испуге, и он бы наверняка подметил, запомнил эту брешь в самоконтроле якудзы, анализируя раз за разом. Да и было не до того, пока соленые капли накрывали новой силой. – Нет, конечно нет. – Утвердительный вздох дает уверенность в реальности происходящего. И Ичиро с радостью зарылся бы носом в чужие волосы, целовал бы рыжую макушку, прижимая ближе к себе, желая укрыть от этого кошмара. Но взгляд цепляется за кровавые разводы на постели, дальше – за исполосованные руки и плечи, в большинстве своем покрытые лишь недавними корочками, что ни капельки не походят на давние следы скитаний или пыток. – Лис...   Если бы рядом не было юноши, которому нужно было помочь, а Морияма не был бы собой, позволяя чувствам взять верх, то уже бы убивал и крушил от ужаса и отчаянья. Забился бы в самый дальний угол, вырывая волосы, как минимум, взрывая ядерные боеголовки, параллельно причитая как сумасшедший. Все, чтобы укрыться от жуткой картины, от того, как мог не замечать этого.   Даже не так. Хуже.    Он замечал, но ничего не сделал. Замечал отчаяние в глазах, так упорно прикрываемое уверенностью. Замечал концы повязок, виднеющиеся из-под рукавов свитера, когда рыжий особо активно жестикулировал или упражнялся в стрельбе. Замечал, что парень мог довольно резко уходить в себя, пропуская мимо ушей сказанные фразы, вздрагивая и извиняюще улыбаясь опосля. В конце концов, он видел отчет из больницы, где черным по белому было описано, то как это чудо самовольно провело удаление узорного пореза путем снятия с себя скальпа.   Просто было не до того, удобнее было не замечать, создавать иллюзию, в которой все становится на круги своя, в которой все счастливы. Дерганье сваливалось на ПТСР, что невозможно было не получить с таким то прошлым, повязки – на лишнюю попытку спрятать старые шрамы, и пусть мафиози ни разу не видел их до недавнего времени, он принял это как следствие... а собственно, чего? Он мог оправдывать собственную, не свойственную ему безответность, сколько угодно, однако правда оставалась иной. Горькой, больной, ужасной, как и вся их жизнь.  Здравый разум берет верх над чувствами, и он отстраняется, заглядывая в небесного цвета омуты.  – Я никуда не ухожу. Дай мне обработать твои раны.   Тот ничего не отвечает, лишь сглатывает, кивая, пока японец поднимается с кровати, подбирая аптечку, брошенную на входе. Достает ватные диски с перекисью, садясь обратно возле Ната, молча наблюдающего за его действиями. Грациозен, как всегда.  – За что ты так с собой? – Говорит, чувствуя, как парень напрягся под его руками. Без жалости, без осуждения, лишь чистый интерес с нотками беспокойства. – Неужели ты решил завершить начатое отцом? Не ты ли так отчаянно хотел жить? – Их глаза пересекаются, некогда светлейший, горящий голубой размыла боль. Чистейшая и всепоглощающая.     А и вправду, зачем?   Потому что может. В кои-то веки он может позволить себе эмоции, имеет право на свое собственное тело и душу, и вот как он ими распорядился.  Нил отводит взгляд. Старший откладывает бутылек с перекисью, осторожно проводит ватой по свежим ранам, коркам порезов и еще не заживших до конца ожогов от бычков. Казалось, это длилось вечность, так нежно и успокаивающе чужие руки обращались с совсем не заслужившим того Натаниэлем. Они молчали, каждый думал о чем-то своем.  Опосля, Ичиро, наложив повязки,  поднимает чужую голову, бережно, но крепко держа за подбородок, заставляя посмотреть на себя.  – Если хочешь дальше измываться над собой, - я не позволю. Считай это приказом, просьбой, да чем хочешь, но ты выкинешь саму мысль о самоповреждении из головы. – Он уверенно смотрел в глаза напротив, но его слушатель закрыл их, будто выжидая приговор. Морияма, взвесив что-то в голове, бросил взгляд на окровавленную постель. Он часто видел кровь, но впервые от ее вида его мутило. – Я не могу смотреть, как мой любимый человек страдает.   Рыжий резко распахнул очи, в растерянности вглядываясь в такое знакомое, не раз увиденное в собственных грезах лицо... Это не сон? Ему не послышалось?  – Что?.. – На это черноволосый лишь усмехнулся, отпуская его, решив, что правильнее будет удалиться.  За время в Японии у него было достаточно времени на размышления. Он никогда не был гомофобом, пусть свою ориентацию и не обдумывал, не до того как-то было. Предполагалось, что он, как глава клана, найдет себе красавицу жену, из статной семьи, заключив очередной в их династии брак по расчету. Однако рыжее солнце, что еще в детстве показалось в его жизни, взошло вновь, и он понял, что без его лучей ему уже не хочется. Пламя ярких прядей манило: «сгорай», водная гладь в глазах так и шептала: «тони», а брюнет и не прочь подчиниться, ступая в этот до абсурдности контрастный, но такой необходимый омут. Он уже не был подростком, чтобы отрицать возникшие за эти пару месяцев чувства, не собирался спорить с самим собой, ровно так же, как и отказываться от желаемого. Он взрослый мужчина, и понимал, чего хочет, а хотел он его.    Острую на язык катастрофу, что жить не может без экси и, казалось, не имеет чувства страха априори. Того, кто с рождения должен был встать рядом в роли его заместителя, но был отдан его младшему брату. Того, кто был его первым другом, и того, кто ныне был найден и спасен им, занимая положенное ему место. Первого человека в своей жизни, которого он не хотел, да даже боялся спугнуть, причинить вред или задеть.  Морияма не отказывается от того, чего хочет, однако впервые в жизни чужое мнение и чувства стояли выше, чем его собственное желание. И именно поэтому, он готов был пойти на уступки, готов был дать время, не наседать и, возможно, даже отпустить. Собственник внутри него проседал и сдавал позиции от одной лишь мысли о том, что его рамки могут принести рыжику дискомфорт.    – Ладно, прости, забудь. Я пришлю за тобой семейного врача и прикажу доставить еду. – Но Веснински не хотел забывать, не тогда, когда человек, за которого он был бы рад умереть, признается ему. Рука перехватила чужую, не сильно, при желании брюнет мог легко скинуть ее и уйти, однако он остановился.  – Ичиро. – Выгнутая в изумлении бровь брюнета не дарила времени на раздумья. – Не смей уходить после сказанного. – Успокоившись, он говорил четко, даже слегка обижено. – Прости, что? – Натаниэль, нервно прыснул, до жути не уместно, но так естественно, внутренне позволяя себе самую безбашенную глупость в своей жизни.  Он вложил все силы, дергая недоуменного гостя на себя, заставляя тем самым наклониться. Не давая проанализировать положение, его губы накрыли чужие, без особого напора, сминая нежно, робко кладя вторую руку на плечо японца, однако оставляя возможность отстраниться. Ичиро ей не пользуется, отвечая, уже с большей чувственностью, врываясь языком в рот партнера, вплетая пальцы в и без того спутанные пряди, параллельно придерживая за талию. Постепенно поцелуй становился все более напористым, больше походя на схватку, борьбу за первенство; они вылизывают рты друг друга, кусаются, почти что до крови, заставляя задыхаться.   Первым отстранился Морияма, однако лишь для того, чтобы подхватить Натаниэля за бедра, вызывая удивленный выдох, оторвал того от мягкой поверхности, дабы самому сесть, усаживая рыжика на свои колени. Веснински, стараясь не выдавать смущения, потянулся за еще одной порцией ласки, когда его намерения перебили: – Лис... Ты ведь понимаешь, что играешь с огнем? Я своего не отпускаю, ты не сбежишь. – И если этим он хотел напугать рыжего дьявола, то, видимо, неправильно истолковал его мотив. – А кто сказал, что я не хочу сгореть? – Нещадно портя чужую укладку, ухмыльнулся хитро. – Ну точно лис… – Парировал он, поправив непослушные локоны партнера, придерживая подбородок, любуясь великолепной красоты веснушками, выделяющимися на покрасневшей коже, глазами, сверкающими в столь привлекательной близости. Взгляд упал на покрасневшие губы, заставляя Ичиро внутренне ликовать. Как долго он этого жаждал. Осторожно склоняясь к его уху, он вызвал мурашки одним лишь дыханием. – Мой лис. Только мой.  Шепот и произнесенные слова прошибли приятным током, расплываясь теплой негой по телу Натаниэля. Это было что-то настолько пробирающее, интимнее любых признаний. Казалось, он забыл, как дышать, затаился, боясь пошевельнуться, испортив момент. Когда же чужие зубы коснулись мочки, не больно прикусывая, он не смог сдержать судорожного выдоха.  – Кстати говоря, я так и не услышал аргументации, достойной того, чтоб я остался. – Хрипло прошептал брюнет, и Нат удержался от того, чтоб не закатить глаза.   Его явно дразнили. Обычно он бы парировал издевку, но не в этот раз. Может, это не то время, и не то место, все это слишком неожиданно, однако слишком обнадеживающе, что бы молчать. Пусть все и так ясно, и реакция Веснински была довольно красноречивой, Ичиро достоин был честности настолько же, насколько Натаниэль был недостоин его. И он готов принести ему сердце и душу на блюде, но не произнести то, что японец так жаждет услышать.   Он пока не готов признаваться в чем-то, не готов оголить душу. В первую очередь из-за того, что боялся всех этих громких слов, учитывая, что внутренне все еще вел конфликт. Да, он хотел быть с ним, быть его, находиться рядом, сметь прикасаться и продолжать молоть всякую чушь ради незаметных улыбок. Хотел не просто наблюдать за серьезным выражением лица при чтении документов, а подойти, обнимая сзади, разглаживая залегшую между бровей морщинку.  Хотел налетать с объятиями, когда ему вздумается, и открыто благодарить за все, что для него делают. Хотел довериться и давать заботиться о себе, даря заботу в ответ.   Однако было одно «но»: Веснински не считал, что достоин всего этого.   Идеальный, будто сошедший с показа, высокий азиат, с правильными чертами лица, выдержкой и идеальными манерами, отображающимися в каждом движении и жесте. Выросший в роскоши, он привык к спокойствию и покорности, будучи привилегированным во всем. Натаниэль же, со своими нескончаемыми шрамами, уродующими все тело, веснушками, что он не любил до глубины души, вечными проблемами – что ментальными, что остальными, которые он находил тут да там, будучи острым на язык, был тем, кто априори не должен был притянуть на себя внимание первого. Вот что поистине… неисповедимы пути Господни. – То, как ты меня назвал до этого… – Любимый человек? – Усмехнулся вновь, да еще и так уверенно, точно это был всеобще известный факт. В подтверждение рыжий выдавил из себя какой-то нечленораздельный звук, утыкаясь в чужое плечо.   Кажись, сегодня Морияма улыбался чаще, чем за последние несколько месяцев. Уж больно милым было это смущенное чудо. Меняя настрой, японец более не сжимал чужую талию, лишь осторожно придерживая. Вторая рука не напористо зарылась в волосы, мягко массируя кожу головы.  – Да… Это взаимно. – Невнятно пробубнил он в ткань. Ответом ему был хриплый смешок.   Для кого-то счастье похоже на резкое облегчение, будто камнем падающим с плеч. На голос любимого, выговариваюший заветные слова. На осторожные шаги навстречу чувствам и проблеск света во взгляде, подобному японским озерам родного города.  Для кого-то счастье похоже на теплые руки, так правильно лежащие на лице. На легкие поцелуи, опускающиеся на шрамы, нос, щеки, глаза. На реальность, оправдавшую все надежды. На черные глаза напротив.  Счастье похоже на нежные губы, сминающие его собственные. На мягкие волосы, спутывающиеся под пальцами. На чужой язык, исследующий его рот и руку, сместившуюся уже на щеки.  Счастье похоже на брюнета, прижавшегося к нему лбом в попытке отдышаться. На объятия, в которых он провел бы вечность. На запах сандала, пусть и перебивающийся кровью. На пульс, трепещущий под собственными устами. Счастье похоже на рыжеволосое чудо, прижавшееся к нему. На чужой нос, уткнувшийся куда-то в шею. На перебинтованные руки и глаза, в которых, он обещает, больше не будет той безысходности.  Казалось, прошла вечность, тягучая и мирная, полная нежности и пропахшая облегчением с нотками любви. В какой-то момент Ичиро все же пришлось отвлечься на телефон, дабы кто-то убрал безобразие, что представляла собой чужая спальня и привез еды, да побыстрее, ибо вопреки огню и счастью, что всем видом излучал его лис, бледность с синяками под глазами и впалыми щеками подсказывали, что нежиться лучше продолжить в другой раз. Благо времени теперь у них много.   Опосля они все же приняли решение уехать в особняк Морияма, точнее, старший решил, а рыжий не нашел в себе сил возразить. «С тобой куда угодно» – осталось не высказанным. Позже эти и остальные сотня подобным фраз обязательно станут для них рутинными, но оттого не менее важными. А пока Ичиро хватало лишь краткого «спасибо», когда он, придерживая обессиленного парня, усадил его на уже привычное место на заднем сиденье пригнанной машины, где уже находились пакеты с едой. Овощное рагу и стакан милкшейка, впрочем, до дома не дожили, будучи съеденными в дороге. Сытый и довольный Натаниэль вначале облокотился на дверь, но чужие руки бережно потянули на себя, заставляя растянуться на сиденьях, укладывая голову на предложенные колени. А парень и не был против, умостившись удобнее.    Дорога до дома была не очень то и длинной, по меркам Нью-Йорка. Около 30-40 минут, но учитывая утренние пробки, временами могла занять и больше часу. Интересно, и как тогда брюнет смог приехать так быстро, услышав плач на том конце трубки?   Позже Веснински узнает, что своим звонком застал японца в машине, по дороге с аэропорта после долгого ночного перелета, однако не то что Ичиро – только лишь перепроверив местонахождение парня, пренебрегая статусом, плюнул на правила дорожного движения, мчась сквозь только просыпающийся город, что есть мочи.    Впрочем, в отличие от спешки тремя часами ранее, сейчас японец даже не замечал, как летит время, перебирая медные завитки, любуясь профилем уснувшего Ната, он был не против покружить по городу еще некоторое время, лишь бы растянуть это мгновенье. Однако это желание обрывалось тем, что лис наверняка давно не спал. Если всматриваться в его донельзя прекрасные очи, можно заметить залегшие под ними круги усталости всех этих дней. Куда комфортнее для него было бы проснуться на мягких одеялах, от лучей солнца и заботливого брюнета рядом, но никак не от боли в спине, скрючившись в машине. Парень был достоин нормального отдыха, где его никто не побеспокоит.  Морияма даже корил себя за то, что уехал, посмев оставить это чудо, пусть в то же время какая-то часть его была рада тому, к чему это привело. Пусть эгоистично, пусть он никогда не признает этого вслух, сейчас так хочется прикинуться ребенком, выкрикнув «все хорошо, что хорошо кончается». Радовалась, правда, та частица не долго, ровно до момента, как вспоминались кровоподтеки на чужих предплечьях, выжженные в памяти сотней пролетающих эмоций. Полосы, что стоят сотни трупов, такими ужасающими и переворачивающими мир они ощущались. Его мальчик, его чудо, что так верно преодолевал весь ужас мира, покорно принимая судьбу, что была слишком неблагосклонна к бедному юноше. Он прожил, выжил, и теперь, поистине его. Разобран на куски, очарователен даже в печали, но так прекрасен в улыбке. И пусть нет панацеи, что решила бы все, нынче он был уверен, что с его поддержкой столь любимый человек выберется, просто не мог не справиться, не вправе сдаться в такой момент, а если и так, уж Ичиро проследит, чтоб он точно выкарабкался. Спасти, вылечить, любить, заботиться, дарить теплые эмоции и никогда не отпускать. Именно этого он хотел. Именно это стоило всего, ровно так же, как стоила всего улыбка на чужих устах.  Вскоре машина остановилась перед входом в особняк, который не пестрил роскошью, подобно тому, как было при отце, нет. Семейное поместье не поменяло своей архитектуры, внешне оставаясь все таким же внушительным, однако новый хозяин не видел смысла в нескольких дворецких, огромных колоннах, натираемых ежедневно толпой подчиненных, и прочих заморочках. Ичиро в принципе не был поклонником идеи огромного штата посторонних в доме, предпочитая сократить количество слуг до минимального, оставляя лишь лучших в своей преданности и умениях.   Посему по приезде встречать молодого господина вышел лишь один охранник, преданно подчинявшийся его семье не первый год. Это был тот же мужчина, что провожал Натаниэля в кабинет однажды, и нынче не смог удержать удивления во взгляде, смотря, как якудза, шепотом отдал распоряжения водителю, поднимая рыжего на руки. Впрочем, это длилось не больше секунды, на службе у таких людей быстро учишься не задавать вопросов. Потому мужчина лишь беззвучно отворил двери пред поднимающимся по мрамору брюнету, одними жестами оповещая служанку, что в гостиной соблюдать тишину.     Поистине удивительно, что обычно чуткий сон Натаниэля не потревожил не то что автомобиль, а вся дорога от него до комнаты хозяина дома. Морияма лишний раз подметил нездоровую бледность лица под россыпью веснушек, опуская ценную ношу на простыни. Бережно проведя рукой по щеке, накрыл одеялом с осторожностью кошки, отходя к креслу, позволяя себе наконец расслабиться и любоваться видом спящего на его кровати лиса. Теперь уже его лиса.