Дракон без Песни

      Все уже уехали на турнир. Закончив разговор с отцом, я пошёл заготавливать краски.       По изобразительному искусству здесь — чистый прото-ренессанс. Темпера (яичный желток) и клеевые краски правят балом. Ими заливают баннеры, щиты, доски и образы. Настоящий титан по части пигментов — Тирош. К счастью, в столице нашлись купцы, которые тащат тирошскую палитру прямо в сундуках.       К самим краскам у меня претензий минимум, но и восторгов — не горы. Сохнут не так, как мне нужно, и быстро «линяют». Плюс беда с наслаиванием. Положишь слой на слой — получаешь грязный тёмный сюрприз вместо плавного перехода. Градиенты? Ха. Мечты.       Помимо Тироша, краски варят ещё и в Цитадели, и у адептов Семибожья. Для книг, иллюстраций, всякой церковной мишуры. Но у меня, как у попаданца, есть приятный чит-код: возможность сделать всё это лучше.       Большинство художников вынуждены сами месить свои пигменты, а у тех, кто постарше и покруче, этим занимаются подмастерья. Я же пока в лабораторию никого, кроме Мелвина, пускать не могу. Рано.       Зато статус принца даёт свои бонусные плюшки: мне не приходится возиться с грязным нулём. Могу брать уже готовое и доводить до нормального уровня. А то, чего в Вестеросе нет вообще или есть, но в убогом качестве, я сделаю сам.       — Сегодня полностью занимаемся красками, — я вернулся в мастерскую и бросил на стол пергаменты.       Мелвин резко повернулся от своих расчётов и поправил очки.       — Я думал, Ваше Высочество, вы собирались закончить это позже.       — План сработал. Король дал добро.       Мейстер заметно приободрился.       — О, вот как. Это отлично!       — Да, я прямо ссусь кипятком, — буркнул я, поправляя воротник.       От моей интонации и зловредной фразы у Мелвина приподнялась бровь.       — Всё хорошо, мой принц?       — Нормально, — ответил я уже ровнее. — Начинаем подготовку. Успеем — хорошо. Не успеем — Неведомый с ним, возьму старые наборы.       — Тут и целого дня будет мало, Ваше Высочество, — мейстер отступил от стола. — Вы и так сполна потратили времени на «художественные эксперименты», но, похоже, желаемого ещё не достигли.       Да, верно. Два месяца ушло на всё про всё — методом проб и ошибок. Особенно на лак и загущение масла. Почти всё уже пробовали. Единственное, раньше установка была недособрана. Заготовки есть — осталось собрать пазл.       — На самом деле, я почти пришёл к тому, что хотел, — сказал я. — Осталось доделать.       — Вы не хотите провести время с вашими ровесниками?       — Как? Они все на турнире. Освободятся только вечером. А у нас дел — до ночи.       Мелвин кивнул. Теперь — к лаборатории.       Перед началом — костюмы химзащиты. Дурацкие, примитивные, но лучше, чем ничего.       Сначала — тонкая рубаха и штаны. Белые и чистые, как индикатор. Намокли — значит, где-то протекло.       Сверху — плотный халат с капюшоном.       Дальше — главный «дождевик». Накидка и длинный кожаный фартук. Швы промазаны воском и маслянистым раствором — вода и капли с него просто скатываются.       Руки прячу в двойные перчатки. Сначала тонкие льняные, поверх — кожаные рукавицы.       На голову — капюшон и полумаска. Внутри слой влажной уксусной ткани и тонкий угольный фильтр. Запахи глушит, пыль не пропускает. Говорить можно, но звучишь как мясник из преисподней.       Сброс — одним движением. Дёрнул за деревянный тоггл — фартук слетает, как плащ у фокусника.       — И всё же, мой принц, — спросил вдруг Мелвин, когда мы одевались. — Чтобы уговорить короля, что именно вы сказали?       Я вкратце изложил план: надавить на эго государя. Мол, серия портретов — жест благосклонности к тем, кто прибыл на празднество. Знак, что королевская милость видит и помнит. Немного фанфар, щепотка «только вы достойны» и в том же духе.       Мейстер выслушал и кивнул, но задумался:       — Значит, «знак благосклонности» по случаю приезда. Если следовать этой схеме, вы никого не забыли?       Вроде нет. Леди Мартелл, леди Грейджой и леди Старк здесь нет… Стоп. Леди Баратеон. Касанна.       — Любой жест в политике считают по‑разному, мой принц, — мягко заметил Мелвин.       — Думаешь, Баратеоны обидятся?       — Разумеется, нет. Лорд Стеффон — человек добродушный. Но прочитать это могут как обошли стороной.       Это да. Неловко выходит — будто обделили. А олени мне, между прочим, понравились.       — Быть может, ещё не поздно? — сказал я. — Родители уже дали добро. Ещё одна дама погоды не сделает.       — Уверены, что справитесь? Художники и с двумя-то порой не могут, а тут будет четыре.       Считаю: турнир дней на десять–двенадцать, если без накладок. Один портрет сохнет — я уже за другой. Конвейер, да и только. Даже если не уложусь до финала, когда все разъедутся, спокойно закончу после. Так что успеваю. И ещё на себя время выкрою.       — Нормально. Осилю, — бросил я.       Мелвин ухмыльнулся. Мы закончили одеваться. Видела бы мать, как я обхожусь без прислуги и переодеваюсь вместе с мейстером‑простолюдином. Ужас.       Ну, поехали. Режим доктора Стоуна включён. Хотя скорее — Уолтер Уайт и Джесси Пинкман.       — Начнём с масла. Льняного, — прошептал я.       Я подошёл к полке с ингредиентами. Взял кувшин с маслом, плеснул в миску с водой и щепоткой соли. Встряхнул. Смесь всплывает, взвесь оседает, запах становится терпимее. Слил чистую часть. Повторил. Да, я мою масло.       Мелвин посмотрел на плоскую чашу, которую я выставил на солнце.       — Загущение? Вы же делали недавно.       — На всякий случай. Запас.       Толстое масло даст ровные прозрачные слои — без полос. Это для лессировок — тонких полупрозрачных слоев. Кладёшь один на другой и получаешь глубину, переливы и сложные переходы, недостижимые простым смешиванием на палитре.       В другом кувшине льняное масло стояло отмытое уже третий день. Стало прозрачнее, легче, желтит меньше. Я наливаю тонкий слой в широкую миску и ставлю на солнечный подоконник — пусть загустеет.       На печурке пыхтел медный чайничек, и из длинного носика по стеклянной трубке тихо скатывались капли в маленький сосуд. Сосновая смола плюс перегон — получаем скипидар. Растворитель, мойка, немного блеска и межслойная дипломатия, чтобы краски не дрались.       Мелвин смотрел на это зрелище с вопросом на лице.       — Не переживай, это для разбавления и отмывки, — хлопнул я его по плечу. — А вот покрывать буду мастиковым лаком.       Запах идёт густой, хвойный. Забавно: к дереву возвращается дух дерева, чтобы помочь написать дерево на доске.       Дальше — растираю мастику (прозрачные слёзы смолы), заливаю свежим скипидаром, процеживаю. Так и рождается мастиковый лак: лёгкий, быстрый, с честным блеском без жирной липкости.       Время подбиралось к обеду. Мы решили прерваться: перекусить, проветрить, дать голове выдохнуть. Ещё утром я попросил поваров собрать мне условные сухпайки.       Пока ветер проветривал комнату, я проветривал мысли и делал заметки. Параллельно объяснял Мелвину свойства и эффекты разных красок, соскальзывая в художественную анатомию — куда без неё.       Ему и правда было интересно. От этого настроение у меня приподнялось: приятно, когда кому-то не всё равно. Особенно после «разговора» с батей.       Многие ломают голову, как и Мелвин: откуда, мол, я всё это знаю? Прошлую жизнь я ведь не помню, прошлое «я» — чистый ноль без сохранок. А нужная инфа — бац! — и сама лезет в голову. Сомневаюсь, что раньше я был каким-нибудь художником-реставратором.       Вот тут и начинается пересечение с драконьими снами. Так что люди в чём-то правы.       Я уже упоминал: по ночам меня иногда штырит. Контролировать не получается. Сны сваливаются в хаотичный треш, где сознание или подсознание срывается в режим изменёнки. И вдруг — ба-бах, поток знаний, который прет наружу. Деталей я не помню, а суть почему-то помню. Но он никак не касается моей прошлой жизни напрямую.       Это словно подключился к интернету в режиме гостя: данные валятся со всех сторон, но в свой аккаунт с историей поиска и закладками ты не заходишь.       Может, это новый формат древовидения. Только вместо деревьев — как будто Google.       — Интересно выходит, мой принц, — произнёс, прожёвывая, мейстер. — Вроде мелочи, а разработка даётся сложнее, чем тогда. С очками.       Действительно. Я представляю, что меня ждёт, когда я буду возиться с порохом и книгопечатанием.       — Тогда за нас всю тонкую работу сделал мастер по стеклу. А сейчас — мы сами, — я помешал ложкой в миске. — Думаю, раз объясню и покажу, а дальше привлечём подмастерьев. И по сути, руководство будет лежать на тебе.       — Я буду только рад, Ваше Высочество. Неважно, какие это будут новшества, — улыбнулся Мелвин. — Когда я занимаюсь подобным, возникает ощущение, будто прикасаюсь к чему-то великому. Словно к тени Древней Валирии.       Это вызвало у меня усмешку — ведь здесь вовсе не Древняя Валирия, а скорее отголосок величия моего родного мира.       — А я всё никак в Красном Замке не найду правильного торговца, — вздохнул я. — Чтобы сбагрить всё это в оборот. Внедрять, реализовывать, продавать. В том числе и будущее проекты.       — Неужели нет ни одного подходящего?       Я помотал головой.       — Все либо глупые, либо гнилые. Иногда одновременно. Лорды или простаки — разницы мало. Нужен человек под стать делу. И порядочный. Как ты.       Мелвин опустил взгляд на тарелку.       — Забавно получается, — сказал я, уставившись в окно. — Няня и мейстер — одни из первых, кто попался мне с пелёнок. И сразу — достойные люди. Интересное совпадение.       От моих слов мейстер о чём-то задумался.       А может, это я наивничаю, и всё не так, как кажется. Вдруг однажды прилетит предательство — от тех, кому веришь. Кто знает.       Послышались шаги за дверью. Кто-то приближался. Стражник вошёл и козырнул:       — Ваше Высочество, лорд Десница просит разрешения на встречу.       Ого. Нежданно-негаданно. Он разве не должен быть с королём?       Я кивнул и вышел. В коридоре стоял Тайвин. Он со скрытым интересом оглядел мою заляпанную защитную одежду, а затем поклонился.       — Ваше Высочество, прошу прощения за беспокойство.       — Лорд Десница, вы разве не должны быть на турнире?       — Боюсь, по важным обстоятельствам мне необходимо оставаться в замке. Его Величество попросил меня об этом.       Скорее всего, п*здит. По намекам матушки, что-то у них с Эйрисом прислучилось. Возможно, поэтому десница плюнул на турнир и не выехал за Гавань.       — Ясно. Так что вы хотели?       — Утром слуга, посланный королём, уведомил, что с завтрашнего дня вы приступаете к рисованию… портретов?       — А леди Джоанна вас сегодня или вчера не уведомила?       — Она рассказала, — взгляд Тайвина стал уже. — Но примечательно, что король одобрил это.       — У него часто перепады настроения, лорд Тайвин, — чуть отвел я взгляд. — Должны были уже привыкнуть.       — Мой принц, не примите за дерзость, — тихо начал десница. — Но подобные занятия лучше доверить мастерам. Принцам же «подобает» уделять себя иным, королевским делам.       Можно, конечно, послать его лесом: мол, батя разрешил и катись. Но не буду. Отношения и так всратые. А ещё внутренний страх перед ним никуда не делся.       — Опасаетесь, что получится дилетантская мазня? — попытался я сгладить.       Шутку он не оценил. Уставился на меня каменным лицом.       — Понял. Подождите секунду.       Я вернулся в комнату и взял пару небольших работ из портфолио. Выйдя сунул их Тайвину. Он начал разглядывать.       — Вот, — устало сказал я. — Вам, похоже, нужны подтверждения.       Десница продолжил вглядываться в чистые детализированные эскизы.       — Где вы этому научились?       — С раннего детства рисовал. Лет с трёх-четырёх.       — У мастеров на это уходят годы, и даже они до «такого» не дотягиваются, — не отрываясь от картинок, произнёс Ланнистер. — А вы хотите сказать, что овладели этим за такое время?       — Вы удивитесь, но жизнь принца даёт много свободного времени. Некоторые часы можно потратить с пользой.       Тайвин перевёл взгляд с рисунков на приоткрытую дверь лаборатории.       — Как и с вашей учебной мастерской? — произнёс он.       Я машинально прикрыл дверь. Уголок его рта дёрнулся — то ли издёвка, то ли одобрение. Хрен поймёшь.       — Итак, — начал я. — Дом Ланнистеров будет рад, если я увековечу красоту представителя их рода?       Бакенбардный прищурился. И на несколько секунд задумался. Было бы забавно, начни он отбрыкиваться.       — Разумеется, Ваше Высочество, — он безэмоционально вернул картины. — Это честь для нас.       — Что ж. Тогда, при всём уважении, если это всё, я бы хотел вернуться к делам. Уверен, и у вас список немалый.       Когда я развернулся, как он вдруг спросил:       — Зачем вам это?       — О чём вы? — остановился я у порога.       — Это тяжелейшая работа, — ровно сказал Тайвин. — Но по словам моей жены, вы сами напросились.       — Просто люблю искусство и красоту. Вот и всё, — открыл я дверь. — И честно, уже успел об этом пожалеть.       Зайдя обратно, увидел, что Мелвин сидит почти у самой двери.       — Ты что, подслушивал?       — Я… — мейстер растерялся. — Прошу прощения, Ваше Высочество.       Я вздохнул.       — Как видишь, зря беспокоился. Он вроде нормально это воспринял.       — Вижу многие довольные развернувшимися событиями, — улыбнулся Мелвин.       — Да, все довольны... — тихо сказал я.       Кроме меня. Потому что отдельно королю ещё рисовать картину «для… личного поклонения». Честно, пускай хоть обдр*чится — я бы ему целый «Плейбой» сделал. Но очко жмёт, если это всё всплывёт.       Мы закончили трапезу и вернулись к работе.       Тирошские красители — самая капризная часть. Цвета у них звучные, но это красители для тканей, а не пигменты для живописи. Их нужно «посадить» на носитель, иначе расползутся и выгорят. Долго мучился: цвет уходил не туда. В мешках — целая мешанина красильни. Я уже говорил: их краски в целом годные, но некоторые можно вытащить на новый уровень.       Начал с красного.       — Поставь, пожалуйста, краситель в горячую воду, — бросил я через плечо, пока вытаскивал и раскладывал из мешков нужные банки.       — А потом — с квасцами и мелом?       — Да, но добавь ещё винный камень — осадок из бочек.       Мелвин кивнул. По замыслу цвет садится на белый порошок — получается лак-пигмент. Потом сушим в тени и мелем. Выходит красный лак. Прозрачный, идеален для тонких вуалей — губы, щёки, ленты. Будет две версии: на меле (кроющая) и «воздушная» (чистая, для сияния).       — Подпиши: кроющий и прозрачный, — прошу. — По две баночки на каждый цвет.       — А для чего это, мой принц? — не удержался Мелвин. — Я не мастер в художестве, но любопытно.       Кажется, я это уже объяснял… или нет? Информации было столько, что часть утонула.       — Тот, что на мелу, кроющий — для телесного тона, — пояснил я. — Прозрачный — для румянца или шёлка.       Мелвин приоткрыл рот, почесал макушку и шепнул:       — Поразительно…       Он влил красный отвар. Цвет собрался в хлопья и осел вниз. Теперь — отстояться, потом слить чистую воду, процедить через полотно и слегка отжать.       Когда закончили, разложили «пирожки» цвета на деревянные дощечки и унесли в тень.       — Сегодня не трогаем, завтра домелем, — предупреждаю.       С жёлтым — то же самое. Но он садится хуже, так что квасцов — чуть больше. Тоже на дощечки, в тень. Подписываю: «Жёлтый лак — сушится».       Растительный жёлтый переводим в лак, а для солнечных бликов на коже потом смешаем белила со свинцово‑оловянной жёлтой. Это позже: её нужно обжечь в печи — смесь свинца и олова даёт тёплый, стойкий жёлтый.       — Этим жёлтым мы снимаем эффект глиняного лица — и кожа на портрете становится живой, — я открыл две маленькие коробочки со старыми пробами. — Видишь, они разные.       Мелвин вгляделся и кивнул: старые заготовки ощутимо отличались.       Фиолет — отдельная головоломка. Я делю его на две дорожки: синий и красный осаживаю отдельно, чтобы в работе класть последовательно, а не грязью. На рисунке — тонкий синий лак уходит в складки. Подсушил у окна — минут десять. Сверху — красный лак. И появляется глубокий, дорогой фиолет.       Наступил вечер. Мать заглянула — значит, турнирная часть окончилась. Спросила, как дела. Я отвлёкся на пару слов, рассказал, чем занят, и уточнил, не случилось ли чего.       Оказалось, какой-то мелкий лорд получил травму и скончался. Печально, но для турниров — увы, привычная статистика. Во всём остальном — ничего примечательного.       Я объяснил матушке, над чем работаю, и попросил до ночи меня не трогать. Она кивнула — к моим странностям давно привыкла.       Поговорили отдельно о Касанне. Мать, уже как третий человек, засомневалась: осилю ли? Я вяло отмахнулся.       В итоге, сказала, что Эйрис возражать не станет, но на всякий случай уточнит. Если согласие будет — пошлёт гонца к Баратеонам и потом ко мне с ответом.       После этого она удалилась. Но уходя, она выглядела чуть довольной, даже с интересом.       Чуть позже заглянул Рейгар. Без своих кентов — им сюда нельзя. Зашёл проведать и спросить, куда я пропал.       Пришлось по второму кругу объяснить ровно то же, что и Рейле. На удивление брат предложил помощь. Я сказал, что тут слишком много нюансов, но всё же поблагодарил. Тогда он по-братски пожелал удачи и тоже ушёл.       С маслом и лаком мы, в целом, разобрались. Параллельно возился с мелкими процедурами, которыми я жонглировал между делом.       Теперь — к минеральным пигментам. То есть буквально к минералам.       Там особо шевелить мозгами не надо: лишь перетирать, промывать, иногда делить на фракции. Всё это — ради приличной палитры.       Например, синий. Азурит растираю на каменной плите, развожу водой в кувшинах и даю отстояться. Снимаю верх — лёгкая фракция (самая чистая, для бликов), середина — рабочая масса, осадок — тяжёлая теневая. Подписываю три банки: «Азурит — блик», «Азурит — масса», «Азурит — тень».       Зелёный. На подоконнике у нас настоящий «сад»: медные пластины над уксусом. На них вырос вердигрис — яркая медная зелень. Снимаю его мягкой щёткой.       Вердигрис сочный, но в масле толстым слоем темнеет. Поэтому половину оставляю под прозрачные блики, а вторую размешиваю в миске с водой и мелом, чтобы в масле потом не почернел.       Мешаю до яблочно‑зелёного, даю отстояться и промываю. Это станет медным карбонатом — спокойной, нечернеющей зеленью. Готовый порошок — сушиться, в тень.       Возвращаюсь к скипидару. Другой перегон закончился — скипидар чистый, без мути. Отфильтровал в бутылку, пробка на место. Ставлю ещё одну малую партию — к ночи успеет накапать.       Проверяю мастиковый лак: растворилось всё, осадка нет. Переливаю часть в маленькие флаконы «на работу», остальное — в большую бутылку «на хранение».       Дальше — просеиваю свинцовые белила: тоньше помол — меньше зерно. Достаю заранее обожжённую свинцово‑оловянную жёлтую. Через ситечко — в банку. Это для будущих солнечных точек на коже.       Вечер незаметно сменился ночью. Где-то на фоне гремел пир, гости гуляли, замок веселился.       Мы сделали паузу на короткий ужин, после чего вновь вернулись к делам. Вскоре явился посланник матушки: всё решено и устроено. Отлично.       Пора проверить качество. Ставлю несколько кружек с водой. В каждой — по щепотке: красного осадка, жёлтого, синего и других цветов. Мешаю.       — Видишь? Осадок не растворяется — значит, завтра нужно доделать в порошок. Но это, по сути, уже краска, а не краситель для ткани. Осилишь?       — Конечно, мой принц. Всё ясно.       Теперь быстрые тест‑плашки на выгорание. Из сухих крошек делаю мини‑краски на воде (без масла — просто чтобы понять поведение на свету) и ставлю вторую серию у окна: половину закрываю карточкой.       — Завтра сравним: что потускнело — уйдёт в тонкие тени, что выжило — пойдёт в «тело» цвета.       Осталось гессо. Это клей плюс мел. Основная панель у нас заготовлена заранее, но запас не помешает.       Кладу гессо тонкими слоями на запасную доску. Сохнет быстро — прохожусь три‑четыре раза с паузами. До идеала дойдёт за ночь.       На этом — точка. Я глянул на луну, что уже сияла в окне: мы закончили. Получили вымытое загущённое масло, сварили мастиковый лак, подготовили минералы и прокачали тирошские лаки.       Осталось прибраться. Слуг и подопечных нет — значит, убираемся сами.       — Думаю, на этом всё, — вытираю пот со лба. — Утром по мелочи. Хотя, всё уже сделано.       Мелвин устало снял очки.       Крышки — плотно. Лаки — в шкаф. Масло — под окно. Панели — вертикально, подальше от прохода. Отхожу на шаг: на столе порядок, в голове — тоже.       — Оставьте, Ваше Высочество, — сказал Мелвин. — Вы всё‑таки принц. Я закончу уборку. А вы, прошу, отдыхайте.       — Как скажешь, — я отошёл и начал переодеваться.       Ноги еле держали. Глаза слипались. Идти сейчас тусить с остальными сил не было. И так вчера был заe*ан — так что купальня и спать.       На следующий день я проспал чуть дольше обычного — усталость добила. Разбудил посланник от Эйриса: для меня определили место и время. Рисовать буду вечером, на балконе… точнее, на лоджии недалеко от Большого Зала.       Время — так себе. Ибо вечером темно. Да и глазам вредны. Но другие временные окна заняты, значит, берём то, что есть. Факелы и лампы надеюсь сделают своё дело; стул модели поставим боком к источнику света, чтобы не вышло плоское тесто вместо лица.       Важно отметить, что финальный лак ляжет не раньше, чем через две недели — пусть краска дозреет. Картины, значит, останутся в замке, когда гости разъедутся.       Удобно: можно будет в тишине дорисовать отцу его второй др*чильный портрет.       Я остался в Красном Замке и ждал вечера. Замок полупуст, эхом ходят шаги. За день я поковырялся в мастерской, почитал, настрочил пару заметок к будущим трактатам и даже успел размяться с оружием.       Пока день тёк, в голову пришла мысль: раз уж мы с батей заиграли в схему «услуга королю равно снятие запрета», почему бы не выпросить выезд за город — быть не «на» турнире, а «возле» него.       Формально представление не смотрю — и ладно. Зато посижу в шатрах, пройдусь по окраине, словчу обед с кентами Рейгара, с Джейме, Станнисом и прочей ребзей. Так как вечер теперь забит под завязку.       К сумеркам народ потянулся обратно в Замок. Я собрал нужное и направился к точке назначения. Тащили, конечно, слуги. По пути поймал отца и завёл разговор ту тему о выезде за Гавань.       — Это зависит от того, как ты проявишь себя, когда начнёшь рисовать, — отрезал Эйрис.       То есть если получится дерьмо — отбой. Если нормально — дерзай. Меня устраивает. Хоть, в чём-то я уверен, что получится. Если только отец назло не поднасрёт.       — И, кстати, сын, — добавил он. — Не задерживайся на пиршестве. Закончил с особами — сразу в постель. Никаких засидок допоздна, как позавчера. То был единственный раз.       Понял‑принял. Батя ушёл. Я двинул дальше и прибыл в нужную локацию, оглядывая местность.       Место вышло почти приватным. Но не для откровенных бесед. Лоджию выделили узкую, арочную. Звук здесь стекает в сторону Большого Зала.       У входа — двое в плащах. Мне — короткий кивок, остальных они просеивают взглядом как через сито. Я ставлю мольберт к стене, чтобы факел слева резал свет под сорок пять: скулу подчеркнёт, нос вытянет, глаз даст блик.       За спиной начинает гудеть Большой Зал. Лютни, тосты, смех — как море в шторм, только пахнет жареным мясом и вином. С моря тянет солью и прохладой, огонь в лампе лениво потрескивает. Чуть позже поднимется луна — даст холодный контр‑свет. Вообще, получается довольно освещено.       Люблю такие смеси: холод луны и тёплый факел рождают цвета, которых днём не поймаешь.       Кисти — в кожаном ролле; уголь — уже оставил чёрный след на пальцах. Смешиваю каплю льняного с красным, проверяю блик: как ложится на выпуклость щеки, как тянется в полутень.       По режиму — полтора‑два часа в день. На одну даму — сорок–шестьдесят минут, затем перерыв, и сразу вторая. На следующий день — уже двое других. Пойдёт.       В первой паре — Оленна и Миниса, во второй — Джоанна и Касанна.       От стражника услышал, что они сейчас ходят в платьях, совпадающих с их гербовой палитрой. Кажись надели специально: зелёно‑золотистый, сине‑красный, красно‑золотой и жёлто‑чёрный.       Подошла Оленна. Рядом — фрейлины и зазевавшиеся гости.       — Ваше Высочество, отрадно снова вас видеть, — поприветствовала она, поклонившись.       — Взаимно, миледи, — ответил я и сел, доставая кисть.       — Теперь вы понимаете, как порой может всё закрутиться? И как малые затеи быстро превращаются в большие поводы.       Я слабо улыбнулся. Оленна ответила тем же и села. Чуть позже подкатил сам Лютор — поглядеть, что я вытворяю. И тут у меня всплыла вечная дилемма.       Во время работы мне нужна тишина внутри головы. Концентрация съедает окружение: боковое зрение и слух схлопываются, остаётся лицо модели и траектория линии.       Лютор поначалу пытался вести светскую беседу: благодарности, комплименты, всё по этикету. Я кивал и отвечал коротко, не выпуская форму из‑под кисти. И только после едкого замечания жены он уловил смысл — и тактично ретировался. Спасибо, язвительная леди.       Беседу вести я мог, но не насыщенную — не в тот режим голова переключена. От Оленны успел выудить главное: Мейсу из‑за травмы строго приказали лежать и отдыхать в покоях. Поправится, следа не останется, но события турнира он, по сути, прое*ал.       Оленна коротко прошлась по своим: мелькнула дочь (а то и две — я не уверен, потому что она рассказывала обо всём Тирелльским списком), потом — Хайгарден, Арбор, Простор, чудесные сады и изысканная кухня.       Я вспомнил Таллу и наши редкие переписки. По письмам у неё дело пошло: трактир открыла не в самом Хайгардене, а рядом. Хотя формат больше «гостиница, плюс трактир»: можно вкусно пожрать и поспать.       Держать связь сложно. Воронятни под мейстерами, всё через них. Первый раз Талла отправила письмо через Хайгарден. Тогда мои давнишние подозрения подтвердились — номинально действовала под их покровительством. Поэтому, видимо, и пропустили.       С Оленной эту тему я не поднимал: лишний раз рот не открывать — золотое правило. Вдруг уловит мою привязанность и решит пользоваться.       Остальные письма няня пересылает то через гонца‑всадника, то через караванщика. Как повезёт. Поймай потом этого гонца, да ещё не факт, что дойдёт. И дорого. Пока схема такая: Талла отправляет писанину в кузню Патрика, Патрик — Мелвину, Мелвин — мне.       Время для меня летело незаметно. В разговоре держал детский режим, чтобы не палиться, как в прошлый раз: побольше наивности, поменьше длинных слов.       Краем глаза видел, как по очереди подходили поглазеть на процесс: отец с матерью, брат, ещё рандомные люди, которых допускали. На в сам рисунок никто не заглядывал — слава моим охранникам и правильному углу мольберта.       Скоро мы завершили первую сессию; следующей должна быть Миниса.       — Можно взглянуть, что выходит? — с улыбкой спросила напоследок леди Тирелл.       — Увы, миледи, — улыбнулся я. — Только когда будет готово.       Она поклонилась, поблагодарила и удалилась.       Я сделал короткий перерыв — и в лоджию пришла леди Талли.       С Минисой вышло забавно. С виду, по повадкам — взрослая, ровная, собранная женщина. А тут будто вернулась подростком. Робкая, чуть растерянная в непривычной ситуации.       Разговорчивой она не была. Косилась на стражников у входа и редких прохожих. Кажется, несколько раз её взгляд зацепил Хостера. Он маячил неподалеку. Один раз подошел похвалил, поблагодарил и быстро ретировался. Сделал при том, как показалось искренне.       Мы с Минисой перебрасывались репликами лишь иногда — темы попадались странные, вроде веры в Семерых. Не самый привычный набор для светской беседы, но ладно. Она удивилась, что я неплохо знаю «священные писания». Лол, с септой Гвин она бы точно нашла общий язык.       Постепенно она расслабилась и заговорила охотнее. Упомянула Риверран и Харренхол. Один раз Миниса ненароком споткнулась о тему дочерей — то ли случайно, то ли нарочно: Кэт и Лиза. И больше к этой теме не возвращалась.       Что ж. Первые две сессии приближалась к концу. Закрыл на ура — выходит, пока неплохо. Завтра — следующая пара. Миниса, как и Оленна, поблагодарила и вежливо ушла.       Под занавес подошла вся моя семья: отец, брат и мать с маленькой сестричкой. Батя подвыпивший, но не в хлам — просто чуть покрасневший.       — Ну как? Справляешься? — ласково спросила Рейла.       — В целом да, — ответил я, чуть устало.       — Покажи, — быстро отрезал отец. — Это вопрос репутации.       Я тихо вздохнул.       — Вы тоже можете, если хотите, — обратился я остальным членам семьи. — Вам всем можно, кроме других.       Все заглянули за мольберты. Их глаза округлились, а отец приоткрыл рот. Че-то не понятно: плохо это или хорошо.       Честно говоря, за счёт художественной анатомии, перспективы, пропорций, глубины, детализации и всей этой технички, я уже на несколько голов выше любого другого художника-мастера. И это в восемь лет.       Палево — просто трындец. Я уже заранее вижу, как слухи разлетятся не только по всем королевствам, но и за море.       Но я для себя решил: живописные заслуги оставлю себе.       Научные штуки, армия, законы, экономика, другие виды искусства — музыка, пьесы, даже кулинария и прочее — пускай делаются через других. Да, с моей помощью, поддержкой и мозгами, но на себя я это записывать не стану. А вот изобразительное искусство — остаётся за мной. Как личное достижение.       — Мой мальчик, у тебя невероятно возросли навыки, — произнесла сдержанно королева, но восторг в голосе всё равно сочился сквозь этикет.       — Это ещё мягко сказано... — тихо произнес Рейгар.       От него последовала довольная теплая улыбка. А Мей с удивлением смешно вертела голову: то на меня, то на картинки.       Отец быстро собрался, отпил вино и развернулся:       — Завтра можешь поехать с нами. Как ты того хотел, — бросил он через плечо. — Побудешь неподалёку.       Победа. Моя. Заслуженная. Не зря, значит, всё это время в красках купался.       В воздухе повис лёгкий дух «гордости отца сыном»: мол, что и следовало ожидать от моего.       — А сейчас — немедля к себе, — добавил он, уходя.       Я кивнул. Брат с грустью сжал губы. Рейла метнула в спину короля косой взгляд. И нежно погладила мою щёку. Их всех ждали тосты и музыка — они двинулись к мероприятию.       Мейгель, на руках у уходящей матери, вдруг протянула ко мне ладошки, вся какая-то сжавшаяся в своей детской печали.       — Эйр… — произнесла она тихо и пронзительно, будто превратилась в тонкую, хрупкую струнку.       Я улыбнулся и помахал в ответ.       Вдали донёсся шёпот королевы, обращённый к отцу:       — И долго ты будешь держать обиду из-за того укуса?..       Король не ответил. Лишь ускорил шаг, будто хотел уйти не только от её слов, но и от неё самой.       Мольберты же остаются здесь на месте — под охраной. Охренеть. Кажется, всему этому придали слишком большую ценность. И, похоже, это сделал отец. Если погода испортится — картины занесут.       Я сложил принадлежности и почапал к себе в хорошем настроении.       Дойдя до покоев, распустил слуг — пусть тоже отдыхают и празднуют.       А сам в тихом одиночестве поужинал, помылся и лёг спать.