Дракон без Песни

      Двери в королевские покои закрылись за королём тихо. Створки сомкнулись, и шум Красного Замка остался по ту сторону. Здесь же пахло вином и чем-то ещё, едва уловимым: свежей лавандой на белье и молодыми волосами.       Эйрис аккуратно прошёл по ковру. У камина стояла служанка с подносом. Молодая, тонкая, в простой серой одежде, с заплетёнными волосами.       — Ваше Величество… — шёпотом начала она, едва заметно приседая.       — Оставь, — сказал он наконец, не глядя на поднос.       Она шагнула ближе, поставила его на столик. Король повернулся к ней. Лицо служанки было простым и молодым. Глаза — опущены.       — Как тебя зовут? — спросил он.       — Л… Лилли, мой Король, — выдохнула она тихим голосом.       Он усмехнулся. В этом имени было что-то чужое, слишком обычное, слишком не-королевское.       — Подними голову.       Девушка подчинилась, но не до конца. Глаза её задержались где-то на уровне его груди.       Эйрис сделал шаг ближе. Ему вдруг захотелось сломать эту робость — не лаской и не словами, а одним движением, как ломают тонкую ветку. Она была слишком мягкой, слишком уступчивой на вид. Такие люди легко гнутся.       Он положил пальцы на её подбородок. Едва коснулся, но почувствовал, как служанка вздрогнула всем телом.       — Ты дрожишь, — сказал он спокойно. — Это от холода?       — Нет, Ваше Величество… я… — она запнулась, её голос стал тоньше, почти ломкий.       Он наклонился ближе, вдохнул. Лаванда. Молодая кожа. И ещё — тот самый запах страха, который нравился ему всё больше и больше.       Она попыталась отступить, и тогда король удержал её — грубо, чтобы показать: в этих покоях всё решает не «надо», а «я хочу».       Служанка побледнела. У неё дрогнули губы.       — Мой король, пожалуйста… — сказала она.       Он наклонился ещё ближе, и служанка отпрянула, сколько позволяла его рука.       — Ты думаешь, я не слышу «нет»? — прошептал он. — Я слышу. Просто оно… не имеет веса.       Она тихо всхлипнула. Не громко, почти беззвучно — как мышь, которую ещё не раздавили, но уже держат между пальцами.       И в этот миг дверь распахнулась.       Шаги. Тяжёлые и уверенные. Такие шаги не спрашивают разрешения; они считают его формальностью. Король замер и отпустил служанку мгновенно.       — Ваше Величество, — раздался голос Тайвина Ланнистера.       Дверь уже была открыта. За спиной Десницы, в полосе света из коридора, виднелись Оуэн Мерривезер и Скерио Рахакис.       Девушка рванулась к выходу, подхватив юбку обеими руками, чтобы не наступить на подол. Она проскользнула между мужчинами почти бегом. Её щёки были мокры.       Скерио проводил её взглядом и медленно облизнул губы, не трудясь скрыть ухмылки. Мерривезер только хмыкнул, будто увидел неловкую, но привычную сцену. Тайвин смотрел вслед служанке без всякого выражения, а потом перевёл взгляд на короля.       — Вы входите без стука, — сказал Эйрис, выпрямляясь и поправляя рукав. — Это становится привычкой.       — Простите, Ваша Милость, — почти в один голос ответили Мерривезер и Рахакис, склоняя головы.       Тайвин поклонился тоже, но коротко.       — Малый совет ждёт вас, мой король, — произнёс он ровным тоном. — Заседание не окончено.       Эйрис прошёл к столу, взял кубок, хотя пить не хотел. Арборское золотое было фруктовым, но сейчас и оно казалось пресным.       — Совет, — произнёс он с усталой насмешкой. — Мой милый Совет. Что уже скучаете без меня?       Оуэн Мерривезер подался вперёд, поспешив заполнить паузу прежде, чем это снова сделает Ланнистер.       — Ваше Величество, все мы понимаем, сколь тяжёл груз короны. Мы… мы говорили милорду Деснице, что королю следует отдохнуть.       — Истинно так, мой король, — подхватил Рахакис с учтивостью. Его бородка блеснула в свете свечей, на пальцах сверкнули перстни. — Вы сделали для королевства больше, чем многие за годы. Мы справимся с мелочами. Королю же полезен отдых. А лучший отдых, как всем известно…       Он скосил глаза к двери, за которой исчезла служанка, и засмеялся хриплым ржавым смехом. От этого Оуэну Мерривезеру стало не по себе.       Тайвин же повернул голову в сторону тирошийца. Взгляд Десницы был короток, однако его оказалось достаточно. Рахакис подтянулся, расправил плечи и уже другим тоном добавил:       — Хотя, разумеется, голос короля на совете всегда к месту. Если милорд Десница полагает, что ваше присутствие необходимо, нам следует прислушаться.       Но Эйрис почти не слушал его.       — Государственные дела требуют внимания, — сказал Тайвин.       Король усмехнулся и обернулся к окну, где в стекле отражались свечи.       — А когда они его не требуют? — спросил он. — Одну беду прижмёшь — две новые лезут из щелей. Словно сорняки.       — Когда-то вы говорили иначе, — заметил Тайвин.       Это было сказано без насмешки, почти сухо. Оттого укол вышел только больнее. Эйрис медленно повернулся.       — И что же я говорил, «милорд Десница»?       — О дорогах. О судах. О налоговых сборах. О флоте, — перечислил Тайвин. — О том, что королевство можно привести в порядок, если хватит воли. Вашей воли.       Мерривезер опустил глаза. Даже тирошиец почуял перемену в воздухе и затих.       Эйрис почувствовал, как в груди поднимается горячее. Память о времени, когда он ещё мог говорить о великих делах и видеть в глазах людей не страх, а ожидание.       — Ты смеешь напоминать мне мои слова? — тихо спросил он.       Король поставил кубок на стол резче, чем собирался. Вино плеснуло, тёмной каплей ударилось о дерево. Командир Золотых Плащей тут же склонился, словно заслоняя собой удар.       — Ваша Милость, мы здесь лишь затем, чтобы служить. Все мы — слуги короля.       Эйрис перевёл на него взгляд и коротко усмехнулся.       — Слуги, — повторил Эйрис, и в этом повторе была насмешка. — Да. Вы все служите мне, как служат ножи. Пока лежат в ножнах — полезны. Но каждый нож ждёт случая войти в плоть.       Десница не моргнул — только на мгновение напряглась линия челюсти.       — Король устал, — поспешно вставил Мерривезер, желая сгладить остроту. — Отложить можно до утра.       Тайвин не удостоил его взглядом.       — Усталость не освобождает от короны, — сказал он.       Эйрис рассмеялся — коротко, сухо, без веселья.       — Вот как? Теперь ты будешь объяснять мне, что значит быть королём?       Он сделал шаг к Тайвину, вглядываясь в его лицо так, будто искал трещину в камне.       В голове Эйриса вновь и вновь звучала старая фраза — его собственная: «Тебе следовало родиться драконом, а не львом. Тогда все мои проблемы были бы решены».       — Быть может, мне вовсе не нужен король, раз у меня есть ты? Десница, казначей, судья и нянька в одном лице. Ещё немного — и начнёшь решать, когда мне спать и где срать.       Мерривезер нервно хихикнул и тут же осёкся. Рахакис, напротив, смотрел с жадным вниманием человека, который любит чужие ссоры, пока они не касаются его самого.       Тайвин молчал. Дыхание его стало глубже, но голос, когда он заговорил, не изменился.       — Я лишь исполняю ваш приказы, Ваша Милость. Как и всегда.       Эйрис подошёл к окну, будто ему вдруг стало душно. За стеклом была ночь, и где-то далеко мерцали огни Гавани.       — Оставьте меня, — сказал он.       За спиной никто не двинулся.       — Совет... — начал Тайвин.       Эйрис резко обернулся.       — В пекло твой совет!       Голос сорвался, ударился о каменные стены и вернулся к нему же злым эхом.       — В пекло твои свитки, твои подсчёты, твои вечные «надо». Не забывайся, Ланнистер. Я — король. А не печать на твоих бумагах! И не подпись под твоими решениями!       Рахакис и Мерривезер попятились на полшага. И всё же Тайвин сделал то, чего Эйрис ждал и ради чего кричал: отступил. Один шаг. Маленький, почти незаметный. Но он отступил.       Этого оказалось довольно, чтобы в груди короля разлилось злое удовлетворение.       — И ещё, — сказал Эйрис уже тише. — С нетерпением буду рад увидеть твоего второго сына, хочу взглянуть на него собственными глазами.       На этот раз Тайвин застыл по-настоящему. Лицо его осталось каменным, но плечи, шея, вся та незримая собранность, в которой он обычно держал себя, впервые дали трещину.       Эйрис видел её и смаковал.       — Забавная милость богов, не правда ли? — продолжил он. — Моего второго сына называют чудовищем. И твоего — тоже.       Мерривезер не выдержал и расхохотался громче, чем следовало. Смех его прозвучал пошло и трусливо. Рахакис сжал губы, едва не прыснув вместе с ним, но удержался.       Тайвин не взглянул ни на одного из них. Он смотрел только на короля.       Эйрис хотел добавить ещё — напомнить о смерти Джоанны, о наказании богов Тайвину за его гордыню. Он уже чувствовал вкус этих слов на языке, горький и сладкий разом. Но что-то удержало его: не жалость — скорее нежелание отдать всё сразу. Раны лучше тревожить по одной.       — Вон, — сказал он.       На этот раз повиновались без промедления. Мерривезер поклонился слишком низко, чуть не зацепив рукавом скамью. Рахакис отвесил пёстрый тирошийский поклон и выскользнул следом. Тайвин поклонился последним — ровно настолько, насколько требовал обычай, — и вышел, не ускоряя шага.       Дверь закрылась с глухим ударом.       Эйрис остался один среди свечей, вина и затхлого тепла комнаты.       Король подошёл к столику, где стоял кубок, и вдруг понял, что пальцы у него дрожат. Он сжал руку в кулак, пытаясь унять дрожь. Не помогло. Она сидела глубже — в костях, в крови.       В памяти всплыло воспоминание — ясное, будто его поднесли к свету.       Тайвин, моложе. Он сам — тоже моложе. Смех. И он, Эйрис, говорит тогда легко, по-дружески, как говорят человеку, который слишком хорош в своём деле:       «Тебе следовало родиться драконом, а не львом. Тогда бы все мои проблемы были решены».       Тогда это было шуткой. Почти лаской. Теперь эти слова жгли. Потому что в них была правда. И потому что его бывший друг принял бы эту правду с удовольствием.       Эйрис медленно подошёл к своему столу и выдвинул нижний ящик — тот, что всегда закрывал ключом. На дне, под сложенными письмами и лентами с высохшими печатями, лежал дневник: толстая кожа, потёртая на сгибах, с едва различимой тиснёной головой дракона.       Держать его в руках было неприятно: как будто трогаешь вещь, которую давно похоронил и вдруг выкопал собственными пальцами.       Он открыл наугад — и сухие страницы зашуршали. Рядом с датами стояли те самые обещания, которыми он когда-то так легко бросался, будто они ничего не стоили.       261 год. Встреча с лордом Рикардом Старком. Тогда Эйрис ещё был принцем, и северяне смотрели на него настороженно — как смотрят на огонь в чужом доме. Он писал про Стену, ещё одну, на сто лиг севернее старой, будто речь шла не о чуде, а о простом деле: «построим — и всё». Он помнил, как приятно было видеть, как у Рикарда дрогнул взгляд: не восторг, нет, но удивление. Эйрис тогда спутал удивление с уважением.       262 год. Королевская Гавань. В дневнике — раздражение, почти брезгливость: вонь рыбы и сточных канав, дым жаровен, грязь, что ползёт в самый замок. Он хотел белый мрамор, новую столицу к югу от Черноводной, светлую, гладкую, словно кость, и чистую. Он даже набрасывал какие-то линии, углы, указания, как будто был архитектором.       267 год. Железный Банк Браавоса. Отказ платить старые долги отца — и яростная, почти детская запись: «поставить Титана на колени». Он грозился учредить собственный вестеросский банк, будто золото подчиняется словам. Тогда ему казалось: достаточно захотеть — и мир вынужден будет согласиться.       270 год. Дорн. Запись была украшена редким для него восторгом: пески, жара, горький запах цитрусовых и пряностей, вино, от которого язык делается смелее. Он уверял принцессу Мартелл, что заставит пустыни зацвести, что прорежет канал через Красные горы и поведёт по нему воду с севера.       Ни один из этих планов так и не стал делом. Слуги, лорды и даже его собственные советники говорили потом — одни со скрытой насмешкой, другие с осторожным сочувствием — что король забывал свои мечты через несколько недель. Что это было пустое бахвальство.       Ложь.       Эйрис помнил. Помнил всё до мелочей — лица, паузы, то сладкое чувство, когда зал на миг замирает, потому что ты произнёс нечто слишком большое, чтобы его сразу осмеять.       Он просто однажды понял, что эти обещания были не путём, а фейерверком. Сказаны не ради королевства, а ради того, чтобы люди смотрели на него иначе — не как на марионетку, а как на дракона. На правителя, при котором всё достигнет высшего пика, при котором мир будет вынужден измениться.       Король усмехнулся коротко — без радости. И тут же, словно из-под этой усмешки, поднялась тоска, странная и вязкая.       Таргариен почти не понимал тогда, насколько тяжёлой окажется ежедневность.       Утренние доклады, бесконечные прошения, лица, которые меняются, а жалобы остаются теми же. Судебные решения, разговоры о поставках зерна, о поборах, о споре за клочок земли, о чужих браках и чужих обидах.       День за днём, без выходных, без передышки. В какой-то момент он обнаружил себя не королём, а рабом собственного трона.       Он также не спал по ночам. Пытался держаться — вставал рано, работал до темноты, сидел над бумагами, пока свечи не превращались в лужицы, а глаза не начинали резать так, будто в них насыпали песок. А потом приходил новый день — и всё повторялось.       И как бы он ни старался, как бы ни напрягал волю, первые заслуги и первые достижения всё равно приписывали Тайвину Ланнистеру. Льву.       Эйрис перевернул еще несколько страниц и вдруг замер. Он увидел собственный почерк — и в нём было то, чего не замечал раньше. В ранних записях буквы стояли аккуратно, ровно и уверенно. Потом линии начали дрожать, штрихи стали резче, слова — словно поспешнее и злее. Где-то чернила размазаны, где-то строчка врезается в другую. Некоторые записи уже невозможно разобрать.       Он вспомнил Джоанну. Не так, как вспоминают человека, которого любили, — а как вспоминают вещь, которую у тебя отняли. Тайвин украл не только её. Лев, как казалось Эйрису, украл и его величие. Украл право быть главным, быть тем, о ком говорят с восхищением, а не с оговоркой: «да, но ведь лорд Тайвин…».       Эйрис закрыл дневник. А затем встал и подошёл к камину.       Огонь трещал, как будто смеялся над ним. Эйрис постоял секунду, глядя на красно-оранжевые языки пламени.       И бросил записи в пламя.       Кожа дневника сразу потемнела, затрещала, пошла пузырями. Страницы внутри начали сворачиваться и чернеть, и на миг — всего на миг — он увидел обрывки слов, ещё живых в пламени. «Стена, столица, банк, река». Потом они исчезли, превратились в искры, и вверх поднялся тонкий столб дыма, будто его мечты уходили в трубу вместе с золой.       Когда последняя страница рассыпалась, Таргариен ощутил не облегчение, а пустоту.       Пламя отражалось в его зрачках, и в этом отражении было слишком много красного.       Король поднялся и подошёл к кровати. Под одеждой, у самого сердца, был спрятан медальон — тёплый от тела, тяжёлый, почти живой на ощупь. Он достал его осторожно. Крышка открылась легко.       Внутри был портрет златовласой зеленоглазой женщины. Из-за размера качество было заметно хуже, чем у большого, отправленного в Утёс. Но рисунок всё равно был выполнен превосходно.       Эйрис провёл пальцем по миниатюре. И на миг ему стало спокойно.       Ночью ему снова приснился кошмар — один и тот же, настойчивый, как болезнь, которая не хочет отпускать.       Смеющаяся тень нависала над ним. И душила. Смех был беззвучным, но он всё равно слышал его — не ушами, а костью, самой глубиной черепа. Эйрис пытался вырваться, поднять руку, закричать — и не мог.       Когда тьма рассеялась, он увидел лицо своего сына — Эйриона. Эйрис попытался схватиться за это лицо, как за спасение, но оно дрогнуло, поплыло, словно отражение в воде… и стало его собственным.       И теперь Эйрис душил сам себя.       Потом внезапно пришла боль — острая, колющая, под лопаткой, загнанная глубоко в спину. Он вздрогнул всем телом, будто сталь уже вошла в плоть.       Где-то вдали послышался глухой звон: корона покатилась по полу.       Эйрис проснулся рывком. Воздух ворвался в лёгкие с хрипом. Горло горело, словно его и вправду сжимали.       Успокоившись от кошмара, Эйрис уставился на огонь. В голове снова звучала одни и те же фразы.       Он вспомнил Летний Замок. Он никогда не забудет того пламени — невероятно ужасного. И невероятно красивого. Тогда, пламя словно заговорило с ним его же голосом. И произнесло:       «Сжечь... Всех надо сжечь...»       И теперь Эйрис снова смотрел в камин и слышал ту же самую фразу.       Король тихо повторил её следом.       — Сжечь…

***

      Внутри коридоров Красного Замка, королева Рейла гуляла с дочерью и несколькими фрейлинами.       Фрейлины всегда менялись часто. При дворе давно научились не задавать лишних вопросов, когда очередная юная леди исчезала из ее окружения и через несколько дней уже жила где-нибудь в крыле, будучи новой служанкой у короля.       Иногда к прогулкам присоединялась леди Танда. Она приносила с собой улыбки, новости, бесконечные намеки и одну и ту же мечту — пристроить одну из дочерей поближе к драконьей крови. Королю она перестала намекать, но королеве — нет.       Сегодня Танды не было, и Рейла поймала себя на том, что благодарна богам хотя бы за эту малость. Королева распорядилась отпустить фрейлин и осталась с дочерью наедине.       Мейгель сидела у неё на коленях в тени небольшой беседки. Рейла гладила её по волосам и, сама того не желая, думала о будущем.       Её старший сын уже стал юношей — по росту, по голосу, по осанке. И всё же рядом с девушками он оставался отстранённым.       Ему была предначертана судьба с Мейгель… но дотерпит ли старший сын до этой свадьбы? Не влюбится ли в другую? Вопросы королевы так и остались без ответа.       Она хотела бы для своих детей иного жребия. Чтобы они выбирали по любви, а не по долгу. Хотела — и сама же понимала, как мало стоит подобное желание в королевском доме.       Ей не досталось такого выбора. Не достанется, вероятно, и им.       Глаза защипало. Она отвернулась к стене, будто разглядывала резьбу по камню. Рейла заплакала — она часто плакала, когда никто не видел.       — Мама, — сказала Мейгель тонким голосом, и оттого еще страннее прозвучала ее серьезность. — Не переживай, всё будет хорошо.       Королева взглянула на дочь. Девочка смотрела прямо, по-взрослому, и Рейле стало слегка не по себе.       Она поцеловала Мейгель в лоб, велела слугам подать плащ и, прежде чем покинуть беседку, оставила дочь на попечение нянек. К полудню Рейле предстояло встретиться с Люсиндой.       Королевская септа при Красном Замке была не так величественна, как Великая септа Бейлора, и не пыталась затмить её. В этом и заключалась её сила. Она стояла ближе к сердцу крепости, скрытая среди красного камня, переходов и внутренних дворов.       Когда Рейла вошла, у ряда свечей её уже ждали: септа Люсинда, рядом с ней две сестры, а чуть поодаль — мейстер Мелвин и трое из Королевской гвардии: сир Барристан, сир Харлан и сир Гвейн, которые шли следом за королевой.       Среди септ, помимо Люсинды, Рейла узнала Гвин — наставницу по вере для обоих принцев, — и ещё одну, новую.       Женщина едва ли старше двадцати пяти, появившаяся в Королевской Гавани всего месяц назад. В миру её звали Элеонора Хайтауэр, кузина лорда Лейтона и младшая сестра сира Герольда.       Она держалась тихо, как и подобало сестре, но при дворе её красоту заметили слишком быстро: золотисто-серебряные волосы, кожа белая, словно сливки.       Молодую девушку уже успели прозвать Белой Лилией — говорили, в девичестве она часто вплетала эти цветы в волосы.       — Прошу оставьте нас наедине с леди Люсиндой, — сказала королева Гвин и Элеоноре.       Сёстры покорно склонили головы и отошли. Перед тем как Элеонора ушла, сир Барристан на миг замялся. А девушка ответила ему короткой слегка горьковатой улыбкой.       Рейла помнила турнир 264 года, устроенный в честь рождения Эйриона. Тогда Барристан Отважный победил и нарёк Элеонору «королевой красоты и любви» — ещё до того, как та стала послушницей.       Она ловила себя на мысли, что сир не оставался к ней равнодушен. И что Элеонора отвечала ему тем же. Но между ними лежали клятвы, которые не прощают нарушений: рыцарская — и церковная.       И всё же королева благодарила богов за одну простую вещь: король, при всей своей буйной похоти, никогда не позволял себе тянуть руки к септам.       Раньше, в разгар своей ярости из-за подозрений в неверности королевы, Эйрис держал при ней других священнослужительниц — и Рейле порой казалось, что её младший сын по какой-то неведомой причине их запугивал. Однако по совету Верховного Септона, к словам которого король иногда прислушивался, их заменили.       Люсинда шагнула ближе и склонила голову.       — Моя королева. Благодарю, что нашли время.       Рейла вспомнила недавний разговор с Люсиндой — о приюте в Блошином Конце. Сама королева с трудом верила в успех такой затеи. И всё же отказать не могла. Особенно если просьба исходила от её маленького одаренного дракона.       Её сердце отогревалось от того, что сыновья наконец пошли друг другу навстречу. Она сама советовала Рейгару сделать первый шаг и теперь тихо радовалась, видя, что он её послушал.       Уже за это она была готова выслушать любую безумную затею.       Она поставила лишь одно условие: обсуждать всё будут взрослые. Как бы ни был умен Эйрион, Рейла упрямо хотела, чтобы он оставался ребёнком немного дольше. Чтобы государственные дела не успели поставить на нём клеймо раньше, чем он сам поймёт цену таких клейм.       — Что ж, — сказала она. — Расскажите детальнее.       Мейстер достал из-за пояса сложенные листы пергамента. Не один и не два — целую пачку, перевязанную тонким шнурком. Мелвин разложил их на скамье, придерживая ладонью, чтобы не свернулись.       — Их Высочества не были в Блошином Конце, — начал он, но королева почувствовала в его голосе волнение. — поэтому я взял планы принцев и решил подкорректировать их.       Рейла заметила как Мелвин говорил словно под диктовку, словно пытаясь правильно подобрать какие-то заученные слова.       Королева смотрела на линии и отметки, но думала не о них.       — Одним домом никого не спасти, — произнесла она спокойно. — Кроме тех, кто успеет войти первым. И вы это понимаете.       — Понимаем, моя королева, — кивнул Мелвин. — Поэтому это будут не «приюты» в привычном смысле. Не дом, который якобы вместит всех. Нам бы очень хотелось, но боюсь это невозможно. Мы хотим сделать центры: приём, вода, еда, ночлег для тех, кому иначе не пережить ночь — и дальше распределение.       Люсинда нахмурилась, будто заранее услышала в слове «распределение» опасность.       — Распределение куда?       — По точкам, — ответил за Мелвина Барристан. — Суповые кухни при септах. Малые ночлежки в других кварталах. Некоторых детей — в семьи за содержание. Подростков — в ученики к ремесленникам. Приют не должен быть складом детей. Он должен быть… перевалочным двором. Или ночлегом.       Мелвин быстро показал места, где можно было соорудить строения: одно поближе к Блошиному Концу — под прием и ночлег, другие поменьше — где можно устроить кухни и дневной двор.       Рейла подняла брови.       — Сир Барристан, вы тоже с этим ознакомлены?       — Разумеется, Ваше Величество, — мягко ответил он. — Я уже уведомил всех остальных братьев. Вся Королевская Гвардия ознакомлена с планом.       Королева и сама должна была догадаться. И Рейгар, и Эйрион проводили с Барристаном времени больше, чем с кем бы то ни было из гвардейцев. Иногда ей казалось, что именно он — своей сдержанностью, ясностью и честью — заменял им то, чего им так недоставало от отца.       Люсинда поджала губы.       — А если к дверям придут сотни? Не десятки — сотни. Те, кому не хватит места, будут ломиться, проклинать, драться. Что тогда?       — Тогда будут правила, — ровно сказала Мелвин. Рейла вновь услышала словно выученный текст. — Сначала малыши. Потом больные. Потом девочки без защиты. Остальные — днём, по очереди: поесть, получить помощь, оставить имя. Ночевать взрослым нельзя. Никому.       — Почему? — спросила Рейла, хотя уже знала ответ.       — Потому что иначе через три дня это будет не приют, а рынок, — хмуро сказал сир Гвейн. — И товаром станут дети.       Королева долго смотрела на него, затем медленно кивнула, принимая не слова — саму неизбежность.       — А охрана? — спросила Люсинда. — Если вы думаете о Золотых плащах, то теперь это плохая мысль.       Все склонили головы. Никто не возразил.       — Сейчас, точно не они, — сразу ответил Мелвин. — Но стража нужна. Тех, кто умеет держать дисциплину: людей, пищу, деньги, порядок. Но не жестокими способами. И при этом не потеряет страха перед богами.       — И где вы найдёте таких людей? — сухо спросила королева. — Гвардия, ведь, служит королевской семье.       Мейстер поправил линзы на оправе.       — Мы знаем.       Рейла, всё ещё глядя на чернила и линии, произнесла то, что висело над разговором с самого начала:       — Вы и сами понимаете, — сказала Рейла ровно. — Вся власть в руках моего мужа, Десницы и Малого совета. Любая отдельная вооружённая группа в городе — даже под доброй вывеской — вызовет недовольство. Корона не любит, когда кто-то держит меч без её позволения.       Сир Барристан заговорил осторожно, выбирая слова.       — Ваша Милость… в Гвардии мы знаем двоих, кто мог бы помочь. С одним я знаком лично. Сир Норман служил со мной в Войне Девятигрошовых королей. Он из Блошиного Конца и город знает не по слухам. Вы видели его на турнире в честь юбилея принца Рейгара: он взял несколько заездов и даже выбил из седла лорда Стеффона.       Рейла вспомнила: массивный мужчина, уже с сединой, с небольшим животом и глубоким шрамом, рассекающим лицо. У рыцаря было забавное прозвище — Бочонок. За то, что смог перепить самого Стеффона Баратеона. Удивительно, что у него даже на гербе был нарисован Бочонок с Кувшином, что многие находили оскорбительным.       — А сир Герольд знает сира Джаселина, — добавил Харлан. — Из дома Байуотер. Молод, но порядочен. Мы могли бы поставить их во главе охраны — хотя бы вначале. В ближайшие дни мы как раз готовим облаву.       — Облаву? — это слово зацепило Рейлу.       Гвардейцы и Мелвин слегка замялись.       — Есть и ещё кое-что, о чём мы хотели вам рассказать, моя королева, — серьёзно ответил Барристан.       Он начал говорить о том, что творилось в Гавани. Рейла знала, что Блошиный Конец был гнилым местом, но ей казалось, что при Тайвине подобное хотя бы держат в узде.       — Разве этим не должна заниматься Корона? — уточнила королева.       — Можно сказать, уже занимается, — с лёгкой неуверенностью ответил Мелвин. — Всё уже подготовлено, Ваше Величество. Нам нужно лишь ваше дозволение.       Королева нахмурилась.       — Почему моё?       — Потому что другим может быть всё равно, — тихо сказал Гвейн.       Рейла занервничала, прикусив губу и отвернув взгляд. Она никогда не отдавала указаний, касавшихся дел королевства. И слишком хорошо представляла ярость Эйриса. Но за то, о чём рассказал Барристан, она была готова принять удар.       — Исполняйте, — чуть твёрже произнесла Таргариен.       Все переглянулись, словно не ожидали, что королева решится.       — Как прикажете, моя королева, — почти одновременно склонились Харлан, Барристан и Гвейн. Мелвин последовал их примеру.       Люсинда лишь внимательно переводила взгляд с Рейлы на гвардейцев.       — Возвращаясь к вопросу о нехватке надёжных людей, — заметил сир Харлан. — сира Джаселина привлечь несложно. Но сир Норман сейчас служит под началом сира Бонифера Хасти.       Имя кольнуло Рейлу, как игла под ноготь. Она не позволила лицу дрогнуть, но внутри что-то сжалось — старое, забытое, поднятое на свет одним словом.       — Было бы хорошо задействовать и самого Хасти, — продолжил Барристан. — Его людей тоже. Насколько мне известно, они делают упор на конницу. Но эти рыцари держатся за обеты крепче, чем кто-либо.       — Как кавалеристы помогут охранять приюты в Гавани? — не уступила Люсинда.       — Дело не только в верховой езде, миледи, — ответил Мелвин. — Это и воинская выучка, и дисциплина, и ответственность. Приюты будут под защитой рыцарей. Настоящих рыцарей.       Пока они говорили — пергаменты, сроки, люди, чужая нищета, которую пытаются разложить по правилам — Рейла невольно шагнула в сторону. Её взгляд упал на статую Матери: на каменной щеке шла трещина, будто время само устало притворяться милосердным. Она довольно долго вглядывалась в неё.       Люсинда заметила это и, не повышая голоса, сказала:       — Сиры, если вы позволите… не могли бы вы оставить нас с королевой наедине?       Гвардейцы и мейстер переглянулись — коротко, сдержанно — и, поклонившись, вышли.       Рейла подошла к скамье и почти рухнула на неё. Слёзы пришли быстро, без приличий — не те, что можно спрятать в уголке рукава, а тяжёлые, жгучие, от которых сводит горло. Она ненавидела себя за слабость и не могла остановиться.       Люсинда не бросилась утешать. Она просто села рядом, оставив между ними ладонь пустого места.       — У вас хорошие гвардейцы, Ваша Милость, — произнесла септа наконец. — Они искренне стараются помочь.       Рейла долго молчала. Она посмотрела на брачный алтарь между Матерью и Отцом. Пальцы дрожали, и ей пришлось сжать платок, чтобы унять их.       — Я не хочу в это лезть… не хочу вмешиваться в политику, — тихо сказала она. — Я уже отдала приказ и уверена, что понесу за это наказание. Эйрис в любой момент может запереть меня в Твердыне Мейгора.       — Моя королева, — спокойно ответила Люсинда. — Это необязательно должно быть делом короны. Это может стать благотворительностью вашей семьи. Вашей. Принца Рейгара. Принца Эйриона. Не приказом — милостью.       Рейла сквозь остатки слёз коротко, горько усмехнулась.       — У моего младшего сына нет денег. Он ещё ребёнок. Всё, что у него «есть», находится под нашей с мужем рукой.       Она вытерла лицо платком. На льне осталась маленькая мокрая звёздочка.       — Я просто боюсь, Люсинда, — призналась она наконец. — Боюсь, что король поймёт всё не так.       — И ваш страх обоснован, — не стала спорить Люсинда. — В этом нет ничего плохого. Но вы не должны всегда прятаться и убегать, когда есть возможность что-то изменить — попытаться сделать хоть что-то хорошее, пускай и в очередной раз. План с приютами действительно хороший.       Люсинда скрестила руки в рукавах.       — И вы боитесь не только этого. Вы боитесь прошлого. Точнее имени. Сира Бонифера Хасти, не так ли?       Рейла замерла, словно её окатили льдом. А затем повернула к ней голову.       — Не произносите это имя! — в глазах еще стояла влага, но голос был строгий. — Мне итак хватает, что меня подозревают в несуществующих изменах.       — Простите, Ваша Милость, — Люсинда склонила голову. — Но я должна сказать прямо: король давно не помнит ни лиц, ни имён тех, к кому когда-то ревновал. И Хасти он, по правде, едва знает. Он ревнует к теням, а не к людям. Если сир Бонифер будет привлечён, он не будет при дворе. Он будет в Блошином Конце, куда ваш муж не заглядывает. И, быть может, это станет для вас шансом отпустить прошлое. Не только с рыцарем...       Её голос стал чуть мягче — не ласковым, а человеческим.       — Вы носите в себе потери. Тяжелые потери. Многие знают об этом. Может статься, спасение чужих детей заполнит часть той пустоты, которую не заполнит ничего другое.       Рейла опустила взгляд.       — А может, принесёт мне больше горя, — прошептала она.       — Каждое наше решение ведёт к рискам, Ваше Величество, — спокойно ответила Люсинда. — Но вы можете стать матерью не только для ваших сыновей и дочери. Пусть люди знают: королева Рейла Таргариен заботится о любых детях — особенно о тех, кто брошен. Вы можете стать кем-то большим. Кем-то вроде Доброй королевы Алисанны. Станьте королевой Рейлой Таргариен — королевой, которая защищает сирот от жестокой судьбы.       Это было сказано мягко, без нажима — и потому попало точнее любой проповеди.       — Я… — неуверенно начала Рейла.       В памяти снова всплыли мёртвые маленькие лица — лица её малышей.       Рейла сжала платок. Потом вытерла последние следы слёз, выпрямилась и поднялась. На лице не осталось плача — только решение.       — Я попробую.