Дракон без Песни

      Белые плащи собрались в верхнем покое Башне Белого Меча. Сначала пришёл Барристан Селми, потом Харлан Грандисон и Гвейн Гонт; за ними — Ливен Мартелл и Освелл Уэнт, принёсшие с собой сырой запах улицы. Последним явился Джонотор Дарри. Сир Герольд уже ждал их у стола.       — Братья, поторопимся. У нас полно обязанностей, — сурово произнёс Герольд.       Освелл прислонился ко стене.       — Из-за смен нам редко удаётся собраться здесь всем вместе. Не находите?       Все промолчали.       На дубовых досках лежали два листа пергамента, грубо начерченный план переулков и узкая полоска грязной ткани — детский пояс, судя по размеру. Барристан задержал на ней взгляд дольше, чем хотел бы.       — Ну как? — спросил Джонотор, не садясь.       Ливен опёрся ладонями о стол. Его лицо казалось старше обычного.       — Погано.       Никто не усмехнулся. Даже Уэнт, вечно державший при себе тень насмешки, в этот раз промолчал.       — У меня четверо людей в Блошином, — сказал Ливен. — У Освелла ещё трое. Они следили за домами на Мучной улочке, у Свиного переулка и возле старой красильни. То, что прежде казалось слухами, оказалось правдой.       Джонотор Дарри взял в руки один из пергаментов.       — Откуда это?       — От двух мальчишек, — сказал Барристан. — Они водили наших людей дворами и крышами. Один знает ходы через прачечные, другой — чёрные лестницы и проломы в стенах. Без них мы бы не нашли и половины адресов.       — Дети ведут нас к детям, — тихо проговорил Харлан.       Сир Герольд сидел неподвижно, положив широкую ладонь на спинку кресла. Он ждал, пока выскажутся остальные, и тем одним уже задавал разговору порядок.       Освелл оттолкнулся от стены и шагнул ближе.       — Значит, бить надо быстро. Сразу по всем.       — Быстро — да, — сказал Джонотор. — Однако, если ударить малым числом, половина уйдёт через задние двери.       Барристан устало кивнул.       — Больше пятидесяти точно понадобится.       Ливен коротко выдохнул через нос.       — Я бы даже сказал — сто.       — Сто? — Гвейн повернул голову к нему. — Вы хотите поднять на уши половину города?       — А ты хочешь отправить туда тридцать людей? — уже резко бросил Освелл. — В кроличьи норы, где каждый проулок знает своего хозяина? Где дозорных видят за квартал и режут за углом? Нет. Либо бьём силой, либо не бьём вовсе.       — Это привлечёт внимание, — сказал Джонотор.       — Несомненно, — согласился Ливен. — Но ты слышал, что приказали принцы.       При этих словах Барристан поднял глаза. Все братья слышали. Не официальный приказ, не тот, что ложился на пергамент с печатью, но сказанное королевскими голосами иногда весило не меньше.       Рейгар задавался вопросом почему об этом все знают и никто не говорит вслух. А Эйрион уже требовал головы тех, кто участвует в подобных злодеяниях.       Это было опасное требование. И всё же Барристан не мог заставить себя его осудить.       — Когда рыцари прибудут? — сказал Барристан, оторвав взгляд от грязного пояса. — Нам нельзя долго тянуть. Каждый день это чьи-то разбитые жизни.       — Со дня на день, — ответил Ливен.       — А как быть с королем? С советом? — сказал Джонотор, уже тише. — Необходимо их уведомить и получить дозволение.       — Короля, может быть, — заметил Освелл. — Совет же узнает, когда всё уже закончится.       Гвейн перевёл взгляд на Барристана.       — И именно поэтому мы спросили разрешения у королевы, — твердо сказал Барристан.       Наступила короткая пауза.       — Она согласилась? — впервые подал голос Герольд.       Харлан, Баристан и Гвейн что были свидетелями этого кивнули.       Ливен провёл пальцем по карте, не отвлекаясь продолжал отмечая кружком старую красильню.       — Наш король начал впадать в одно из своих тёмных настроений. Не ярость и не гнев. Скорее безразличие. Это хорошая возможность. Возможно, он даже не станет вникать, пока всё не закончится.       — Или станет, когда уже будет поздно, — сказал Джонотор.       Барристан молчал. Мысль обратиться к королеве казалась ему и верной, и опасной одновременно. Один неосторожный шаг — и на неё же падёт вина за кровь в Блошином Конце.       Харлан нахмурился ещё сильнее.       — Но как лорд Десница мог такое допустить? Сколько живу, подобные язвы были всегда. Но чтобы так...       — Скорее следует спросить какую роль во всём этом играет наш «великий и ужасный» лев, — сказал Освелл, — И та пятнистая тварь.       — Осторожнее, — произнёс Джонотор.       Освелл посмотрел на него в упор. Ливен сложил руки на груди.       — Если в этом замешаны люди лорда Тайвина, тем более нельзя бить слабо. Слабый удар только всполошит их. Сильный — даст нам пленных и документы.       Барристан впервые за весь разговор почувствовал, что план перед ними уже полностью готов. Все взгляды обратились к Герольду Хайтауэру.       Лорд-командующий долго не говорил. Он перевёл взгляд на карту, затем на полоску детской ткани, лежавшую рядом с нею. Его лицо осталось неподвижным, но Барристан слишком давно служил рядом с ним, чтобы не заметить перемены. Когда он молчал так долго, это значило, что решение уже принято и теперь он лишь примеряет к нему цену.       — Хорошо, — сказал он наконец. — Дождёмся сира Нормана, Джаселина и Бонифера. И приступим немедля.       Джонотор выпрямился.       — А король и совет?       Герольд поднял глаза.       — Я что-нибудь придумаю.       Они ещё долго обсуждали улицы, число людей, сигналы и порядок входа. Кого брать живым. Какие двери выбивать первыми. Где поставить кордон. Сколько носилок приготовить заранее и сколько телег держать в тени, чтобы вывести детей.       Когда всё было сказано, Барристан подошёл к окну. Он посмотрел на своё отражение в чёрном стекле и с ясной, тяжёлой простотой понял: скоро либо они ударят, либо предадут тех, кого клялись защищать.

***

      Спустя дни Блошиный Конец всё также вонял тухлой рыбой, ночным горшком, кровью из бойни, потом и гнилью. В дождь к этому прибавлялась мокрая солома, а в жару — сладковатый дух разложения.       Крохотный мальчишка Бронн знал эти запахи лучше, чем собственную мать. Мать он почти не помнил.       Он сидел с друзьями в полутёмном закутке за обвалившейся стеной старой пекарни, где давно уже не пахло хлебом. Снаружи, в переулке, кто-то орал, хохотал и бранился; дальше, со стороны питейных домов, тянуло кислым элем и жареным салом. Над крышами коптил вечер, густой и грязный, как старая тряпка.       Десятилетний Хобб, костлявый мальчишка, ковырял ногтем засохшую корку на колене. Он был старшим среди беспризорников.       Бронн сидел ближе к выходу, чтобы видеть переулок, и первым заметил, что смуглая черноглазая Нелл шепчет что-то себе под нос, сложив ладони. Её мать когда-то торговала луком на рынке, а потом умерла от горячки.       — Ты чего делаешь? — тихо спросил он.       Нелл не сразу подняла глаза.       — Молюсь.       — Кому? — уточнил Бронн.       Она пожала плечом, будто это и без того было ясно.       — Матери. Чтобы помогла. Уберегла и защитила. Чтобы никто не сдох этой ночью, если уж можно.       Бронн помолчал.       — И как успехи? Слышит?       Хобб фыркнул так резко, что соломинка качнулась у него в зубах.       — Конечно, нет.       Нелл бросила на него взгляд.       — Ты почём знаешь?       — Почём знаю? — Хобб отлепился от стены и сплюнул в пыль. — Да потому что если б она слышала, то не позволила бы, чтобы Бет забрали.       Бет была из их компании — белобрысая девочка с тонкими руками и россыпью веснушек, которые летом проступали даже сквозь грязь. Она умела петь хриплым смешным голосом, и за это ей иногда бросали медяк. Ещё делилась коркой, если у самой было две. В Блошином Конце этого хватало, чтобы считать человека своим.       Бронн нахмурился.       — Септоны говорят, Матерь всегда поможет.       — Ага. Значит, не слишком-то старается, — сказал Хобб.       Нелл отвернулась и снова опустила голову, но уже не молилась. Хобб почесал шею, посмотрел в тёмный проём переулка и добавил:       — Если уж верить в сказки, то лучше бы сюда дракон прилетел.       Нелл вскинулась.       — Чего?       — Сжёг бы всё к чертям, — огрызнулся Хобб. — Все эти дыры, клоповники, бордели, Ямы, всю вонь, всех ублюдков. Чтоб только кирпичи да пепел остались.       — И нас тоже? — спросил Бронн.       — Может быть, — ответил Хобб. — Зато всё это наконец бы закончилось.       Нелл зло толкнула его в плечо.       — Не мели чепуху, дурак.       Он только ухмыльнулся.       — Знаете, мне сон снился, — сказал он после паузы. — Будто здесь, по улицам, бегут крысы. Огромные. Не такие, как обычно, а с собак размером. Лысые, чёрные, с жёлтыми зубами. Людей жрут, друг друга жрут. Убивают. А потом сверху падает тень. Крылатая. Большая.       Маленький Бронн сам не зная почему, но от волнения затаил дыхание.       — А дальше?       — А дальше тень раскрывает пасть и выдыхает пламя, — продолжил Хобб, — и все крысы сгорают заживо. С визгом. Одна за другой.       Нелл сглотнула.       — Это плохой сон.       — Это хороший сон, — сказал Хобб. — Очень даже хороший.       Бронн молчал. Он слушал их, слушал далёкий шум улицы и думал, что крысы в Блошином Конце и без всяких снов жрут кого могут. Только ходят на двух ногах.       Нелл первой нарушила тишину.       — Когда пойдём, молчать всем, — сказала Нелл. — Хобб ведёт. Я снимаю крюк и, если что, работаю с замком. Бронн идёт последним и смотрит назад. Если кто появится — уходим сразу.       Хобб усмехнулся.       — Видишь? Матерь не помогла, а план у нас всё равно есть.       Нелл взглянула на него холодно.       — Одно другому не мешает.       Бронн поднялся и выглянул в переулок. Ночь уже ждала их.       Воздух был тяжёлый, тёплый и липкий. На верёвках между окнами сушились тряпки, а под ногами чавкала грязь, перемешанная с золой.       Они сидели на корточках в узком проходе между кожевенной мастерской и стеной покосившегося дома и смотрели на чёрный ход борделя через улицу.       Туда месяц назад увели Бет.       — Задняя дверь, — едва слышно сказал Хобб. — Я иду первым.       — А если внутри будет охрана? — спросила Нелл.       — Тогда назад, — ответил Хобб. — Сразу.       Бронн промолчал. Он не любил планы, в которых было больше надежды, чем ума. Но Бет и вправду могли держать там. Золотой Бархат подбирал девочек, мальчиков, сирот — всех, кто был хоть сколько-нибудь смазлив. Их можно было заставить работать и приносить монету.       Прозвали его так не за золото, а за прошлое: по слухам, прежде он служил в Золотых Мечах. И ещё за золотистый бархатный камзол с засаленными рукавами.       — Если найдём Бет, — тихо сказала Нелл, — то выйдем через кухню и в переулок.       Хобб хотел что-то добавить, но Бронн уже кивнул.       — Идём.       Дверь оказалась старой, с железным крюком, на который кто-то недавно намотал тряпицу, чтобы не звякал. Нелл поддела его тонкой проволокой, немного повозилась и сняла. Хобб толкнул дверь внутрь.       Оттуда пахнуло вином, потом, палёным салом и дешёвыми благовониями.       Они проскользнули в тёмный коридор. Хобб шёл первым. Нелл — за ним. Бронн замыкал, то и дело оглядываясь на дверь и прислушиваясь к дому. Где-то впереди играла дудка, пьяный мужской смех резал воздух, а сверху донёсся женский вскрик. На кухне шипел котёл. В углу дремал клиент, свесив голову на грудь.       Бронн ступал мягко, как кошка, и всё равно сердце колотилось так, что, казалось, его слышат все. В рукаве у него лежал ржавый ножик с треснувшей рукоятью — почти бесполезная вещь, но с пустыми руками он ходить не любил.       На втором этаже было душно и темно. За одной дверью кто-то стонал. За другой ругались и последовал шлепок. Третья оказалась заперта. Хобб приложил ухо и нахмурился.       — Бет? — прошептал он.       Из-за двери сперва не донеслось ничего, потом послышался шорох, и кто-то едва слышно ответил:       — Хобб?       Они переглянулись.       Нелл сразу присела к замку. Бронн остался у лестницы, глядя вниз, в темноту пролёта.       Но с другой стороны, там, где с лестницы ничего не было видно, прямо на втором этаже скрипнула дверь.       А потом раздался мужской ленивый голос.       — Это кто ещё у нас тут шастает?       У Бронна всё внутри похолодело.       Шаги были тяжёлые. Не пьяные.       Хобб выругался одними губами и дёрнул Нелл за плечо. Они не успели.       Возле них появились двое в золотых плащах. Один высокий, с глубокими рубцами на лице и шрамом под губой. Другой — коренастый, с толстой шеей и маленькими глазками, глубоко посаженными под тяжёлым лбом.       — Моррек, — сказал коренастый, осклабившись, — погляди-ка. Мышата сами в гости пришли.       Высокий только хмыкнул.       Дети знали их. Это были люди Бархата — золотые плащи, которым он доплачивал за охрану.       Хобб шагнул вперёд, словно хотел заслонить остальных и выиграть хоть миг. Для мальчишки его возраста он был быстрым.       Для вооружённого взрослого — нет.       Коренастый даже не вынул меч. Он просто ударил дубиной наотмашь. Хобб качнулся, поскользнулся на ступени, а Моррек добил его клинком — коротко и деловито, прямо под рёбра.       Всё произошло так быстро, что Бронн сперва не понял.       Хобб сел на ступеньку, словно собрался передохнуть. Посмотрел вниз. На рубахе расползалось чёрное пятно. Потом завалился набок.       Бронн втянул воздух сквозь зубы. Он смотрел на кровь, стекавшую по ступени, и думал о том, что его друг был жив ещё миг назад, шептал план, кривил рот, спорил с Нелл, а теперь лежал неподвижно, и его уже нельзя было ни поднять, ни разбудить, ни отругать за дурость.       Нелл тонко, по-звериному, вскрикнула. Оба стражника поднялись выше и внимательно вгляделись в детей.       — Так что? — безэмоционально сказал Моррек глядя на коренастого. — Девчонку Бархату, а малого в Ямы? Этот довольно жилистый. Подрастёт — будет неплох.       Бронн запомнил это. Не слова — взгляд. Человеческий взгляд, в котором не было ничего человеческого.       Нелл медленно отступила, закрывая собой Бронна.       — Лучше покончим с ними, — отозвался коренастый. — Вдруг взболтнут кому не надо.       И в этот миг внизу, за стенами дома, поднялся шум. Громкий шум, какого Бронн ещё не слышал.       Сначала крик. Потом звон стали.       Потом ещё крики — сразу, много, с улицы, с заднего двора, от соседних домов.       Кто-то заорал:       — Всем бросить оружие!       Кто-то другой выкрикнул в ответ:       — Режь их!       Дом словно вздрогнул. Снизу донёсся грохот — выбили дверь. Женщины завизжали. Мужчины заревели от боли. С лестничной площадки пахнуло дымом, потом кровью, потом жаром факелов.       Моррек обернулся.       — Что за...       Он не договорил.       На нижнем пролёте показались ещё золотые плащи — вместе с рыцарями.       Они бежали быстро. Один из них был совсем молод, почти юн. С глубоко посаженными глазами, высоким лбом и длинной узкой челюстью. Забрало он не закрыл, и двигался с той резкой собранностью, какую Бронн видел лишь у людей, точно знавших, кого и зачем пришли убивать.       — Моррек... Ублюдок! — крикнул кто-то среди надвигающихся стражников. — И ты туда же!?       Они узнали его. Тот выругался и бросился навстречу.       Схватка на лестнице вышла тесной и быстрой. Моррек взмахнул дубиной, сшиб одного из вошедших вниз, но молодой рыцарь проскользнул сбоку и вогнал меч ему под мышку. Клинок прошёл насквозь. Моррек захрипел, и остальные тут же навалились на него.       Коренастого накрыли сразу двое: один держал, другой рубил. Кровь забрызгала стену, дверь, ступени и лицо Хобба, который уже ничего не чувствовал.       Нелл схватила Бронна за руку.       — Бежим!       Дети рванули по коридору к чёрной лестнице, надеясь выскользнуть через кухню. В доме стоял кромешный ад.       На первом этаже валялся перевёрнутый стол, в луже вина и крови дёргался какой-то посетитель, а из комнаты справа доносились рыдания и проклятия.        В дверях мелькнули двое детей — совсем маленькие, босые, в одних длинных рубахах; их уже тащил к выходу ещё один плащ.       Бронн почти добрался до двора, когда сильная рука ухватила его за ворот. Мальчик дёрнулся, как зверёныш, попытался вывернуться и укусить.       — Тише, — сказал голос над ним. — Или получишь по затылку и отрубишься.       Это был тот самый молодой рыцарь. У виска темнела полоска чужой крови.       — Отпусти! — выдохнул Бронн.       — Непременно. Как только отдам туда, куда надо.       Нелл застыла в двух шагах.       — Прошу, не трогайте нас. Мы просто уйдём, — умоляюще произнесла девочка.       Рыцарь пристально оглядел их, затем бросил через плечо одному из своих:       — Этих — в общий сбор. Скажи тому козлу-септону, пусть готовит место. А когда будут готовы сооружения королевы, туда и переведём.       — Есть, сир Джаселин.       Королева. Это слово осело в памяти Бронна не сразу. Это люди королевы.       Тогда он думал лишь о том, что Бет всё ещё здесь.       — Там ещё девочка наверху, — бросил он.       Сир Джаселин коротко взглянул на него.       — Хорошо. Мы наверх. Глендон, займись ими.       Двое стражников подбежали и вывели их в переулок, где ночь уже разорвали факелы, крики и бой.       Блошиный Конец полыхал не огнём — людской яростью. У дверей соседнего притона дрались золотые плащи с золотыми плащами; один, падая, сорвал с противника шлем, и Бронн увидел, как двое людей в одинаковых плащах режут друг друга, словно в гражданской войне.       На мостовой лежали раненые, над ними клубился пар, лошади храпели, дети плакали, а из домов выводили женщин, мальчишек, девочек, избитых мужчин в цепях, старух и даже каких-то зверей в клетках.       Параллельно он видел и других бойцов. Те не были золотыми плащами. Бронн не сразу понял, что это рыцари не из Гавани.       Мир, который он знал, не рушился. Его просто вспарывали, и из разреза лезло всё гнилое нутро.       Их вели вдоль здания, где внутри прятались Крысиные Ямы, когда впереди поднялся новый шум. Из бокового прохода выскочил раненый худой человек в кожаном жилете, с обвисшими щеками и густой бородой. Из его рта хлестала кровь. Он плелся неуклюже, прижимая руку к окровавленному боку. И всё равно бежал так — как бегут люди, за которым следовала смерть.       Бронн знал его. Это был Гвоздь.       За ним вывернули трое золотых плащей и лысый пузатый рыцарь, прихрамывающий, с разрубленным рукавом и тёмным пятном крови на плече. Бронн заметил, что у того был щит с гербом бочонка. Лицо у рыцаря было красное, вспотевшее, тяжёлое, но меч он держал твёрдо.       Гвоздь почти свернул за угол.       Рыцарь догнал его двумя длинными шагами и рубанул низко, по ноге. Удар пришёлся под колено. Гвоздь рухнул лицом вперёд, завопил, попробовал отползти, но кровь уже густо хлестала на камни.       Лысый остановился, перевёл дух и, заметив, что Бронн смотрит, неожиданно хмурым лицом подмигнул ему.       Бронн смотрел на детей, которых выводили из разных дверей. Кто-то шёл сам. Кого-то несли на руках. Девочка лет шести, завёрнутая в простыню, не плакала вовсе — только смотрела мимо всех, будто уже ничего не видела. Мальчик постарше держался за сломанную руку, из которой торчала кость, и шёл, кусая губу до крови.       Сир Глендон, которого Джаселин назвал по имени, шагал рядом с ними ещё немного, раздавая приказы на ходу.       — Сир, что происходит? — спросила Нелл.       Рыцарь покосился вниз.       — Запоздалое правосудие.       Бронн нахмурился.       — А почему они режут своих?       Он кивнул туда, где у дальней таверны в свете факелов снова сцепились золотые плащи. Рыцарь помолчал миг, будто выбирая, сколько правды дать ребёнку, которому и так уже досталось достаточно.       — Потому что одни служат закону, — сказал он наконец. — А другие — нет.       Нелл шмыгнула носом.       — Это приказ короля?       — Нет, — ответил Глендон.       Вокруг лежали ещё тела. Золотые плащи. Некоторые — мёртвые. Некоторые — стонущие. На камнях блестела кровь, чёрная в свете факелов.       Они свернули к широкой улице, где уже стояли телеги, бочки с водой и несколько септонов в сером. Там собирали тех, кого нашли живыми. Детей было много. Больше, чем Бронн ожидал. Больше, чем, как ему казалось, мог вместить город, не лопнув от стыда. И тогда он увидел Бет.       На плечи ей накинули солдатский плащ, слишком большой, волочившийся по земле. Лицо было в саже, один глаз припух, губа разбита, но она шла сама. Живая.       Бет сперва не заметила их.       Зато Бронн заметил то, что несли следом.       Двое стражников тащили тело Золотого Бархата, ухватив за плечи и ноги. Его желтоватый камзол был распорот почти до пояса, а пах разворочен. На лице застыло что-то похожее на ужас и агонию.       Бет увидела своих друзей и вскрикнула:       — Ребята!       В этом крике было столько жизни, что у Бронна впервые за ночь что-то дрогнуло в груди. Нелл всхлипнула — почти счастливо. Бронн закрыл глаза на миг, словно только теперь позволил себе поверить, что всё было не напрасно.       Девочка попыталась подбежать. Один из стражников удержал её за плечо, но мягко.       — Потом, дитя.       Бет быстро оглядела их троих.       — Хобб? — спросила она сразу.       Никто не ответил. Она поняла.       Лицо её дрогнуло, и Бронн увидел, как радость сходит с него, уступая место слезам. Их повели дальше.       Временное убежище устроили в большом складском доме, наскоро вычищенном и освящённом. На пороге стояли септоны и септы, раздавали воду, тёплую похлёбку и одеяла. Внутри было шумно от кашля, детского плача, шёпота, шагов, молитв и скрипа скамеек. Кто-то спал прямо на соломе. Кто-то ел жадно, двумя руками.       Один из стражников, волоча за собой другого мальчишку, рявкнул:       — Этого отмыть! От него смердит так, что тухлая рыба сама бы в пекло бросилась!       Старый септон, что суетливо царапал что-то на пергаменте, вскинул голову и злобно гаркнул в ответ:       — Ещё один... Где я вам найду чистую воду и мыло, идиоты? Эта рухлядь вот-вот развалится, а ты мне про мытьё!       Вдали Бронн заметил смуглого рыцаря в коричневом плаще: тот разговаривал с другим — взрослым, сухим и длинным, похожим на мрачного аиста.       — Много потерь из наших? — расслышал Бронн от смуглого. Мальчик подумал, что тот, должно быть, дорниец.       — К сожалению, достаточно, — ответил второй. — Пленных мало, да и те мелкие сошки. Главари по большей части полегли в бою, а некоторые и вовсе сбежали.       Дорниец выругался и тут же спросил:       — А доказательства? Улики?       — Нет. Только золото. Много золота.       Смуглый устало нахмурился и посмотрел в сторону толпы детей.       — Но не всё так плохо, — выдохнул мрачный рыцарь. — Вывести удалось многих. Всех, кого нашли. Старица осветила нам путь. А Матерь явилась на зов слабых.       «Матерь в лице королевы», — почему-то подумал Бронн.       Он не успел расслышать остальное: его уже тащили внутрь.       Чуть дальше по улице, за тёмной линией мастерских, в свете фонарей поднимались каркасы новых зданий. Строители ушли, оставив после себя доски, известь, телеги с камнем и запах сырого дерева.       Над одним недостроенным фасадом висела вывеска. Краска на ней была свежей.       Бронн прищурился, пытаясь разобрать знак, но один из стражников толкнул его в спину.       — Шевелись, малыш. Быстрее.       Он переступил порог убежища — и всё же успел бросить последний взгляд назад.       Над стройкой, покачиваясь на ветру, висел герб.       Красный трёхглавый дракон.

***

      В то же время к Королевской Гавани с рассвета тянулся караван бродячей труппы. К ночи колёса уже вязли в жирной тёплой грязи у Мутных ворот. Над сутолокой крыш поднимались серые, отсыревшие стены, а выше них темнел Красный Замок.       У ворот было неспокойно. Людей скопилось слишком много, а пропускали слишком медленно. Повозки теснились одна к другой, лошади нервно били копытами, торговцы переругивались вполголоса. Золотые плащи держали строй плотнее, чем требовала обычная проверка.       Талло, капельмейстер труппы, сидя на козлах, наклонился вперёд и, стараясь звучать дружелюбно, кивнул ближайшему стражнику.       По обе стороны от повозки ехали двое в плащах с капюшонами. Один — в сером, ниже ростом, сгорбленный в седле, тихо напевал знаменитую песню. Второй — в чёрном, заметно выше, молчал.       — Что за суета? — спросил Талло у ближайших двух стражников, натягивая на лицо учтивую улыбку. — Всё ли в порядке, добрый человек?       Стражники не выглядели встревоженными. Скорее раздражёнными — как люди, которым дали лишнюю работу. Один перехватил дубинку поудобнее и сплюнул в грязь.       — В порядке, — буркнул первый. — Просто чистка.       — Чистка? — переспросил Талло.       Второй усмехнулся краем рта, будто поделился слухом, который и так висел в воздухе, только его ещё не успели проглотить.       — Говорят, кто-то из Таргариенов взялся за Блошиный Конец, — сказал он буднично.       Высокая фигура в чёрном плаще едва заметно шевельнулась.       — Так что, ничего нового, — продолжил стражник. — Рутина. Подмяли ряд лавок, посшибали ряд голов, вытащили кого надо за шкирку — и всё.       Он помолчал, глянул на очередь, где кто-то пытался протиснуться и сразу получил окриком.       — Только на этот раз… — добавил первый стражник, не меняя тона, — кажется, решили сделать побольше.       Внезапно второй словно спохватился и перевёл взгляд на повозку.       — Так стоять! А вы кто такие? — его голос стал командный.       Талло натянул поводья. Лошади фыркнули и забили копытами, почуяв чужую нервозность.       — Труппа, — сказал Талло. — Певцы, лицедеи и фокусники. Мы путешествуем по Семи Королевствам.       Золотые Плащи окинули взглядом большую повозку, инструменты, потрёпанные сундуки, пёстрые тряпки, а после кивнул на двоих всадников.       — А эти двое?       Серый плащ всё так же продолжал напевать, будто вопрос прозвучал не к нему.       — Эй, — рявкнул уже Золотой Плащ. — Капюшон сними. И прекрати свистеть.       Фигура в сером послушно откинула ткань. Под ней оказалось бледное, иссушенное лицо молодой женщины с коротко остриженными медными волосами и тусклыми зелёными глазами. Под глазами лежали тяжёлые, почти чёрные тени.       — Я певица, — сказала она, не моргая. — Прима труппы. Люблю петь.       Она смотрела не на стражника, а куда-то мимо него, поверх плеча, точно там происходило нечто более важное. Лицо её оставалось неподвижным, и от этой неподвижности становилось не по себе.       В другой одежде, при ином свете, её можно было бы назвать красивой. Но жизнь, видно, давно отбила у неё охоту нравиться.       Стражник поморщился и отвёл глаза. Потом повернулся ко второму всаднику.       Чёрный капюшон скрывал почти всё лицо. Видны были только гладкая кожа, тонкая линия скул и пряди длинных чёрных волос. Стражник шагнул ближе с той наглой уверенностью, с какой на рынке щупают товар.       — Теперь ты, красотка.       Талло опустил взгляд, но пальцы его на поводьях побелели. Медноволосая чуть повернула голову. На её губах дрогнула тень усмешки, хотя глаза оставались пустыми и неподвижными.       Фигура в чёрном медленно подняла голову. Из тени показалась часть лица — слишком правильного, слишком ровного, почти безукоризненная. И на миг стражник действительно увидел то, чего хотел: красоту, молодость, загадку.       Стражники ухмыльнулись шире.       — Какая куколка, — восторженно произнес первый стражник.       — Не иначе как потерянная принцесса, — дополнил второй.       На их слова ответил тихий хрипловатый голос:       — Если уж принцесса, то принцесса мух.       И после этих слов фигура улыбнулась.       Широко, без стыда, открывая рот так, чтобы это было невозможно принять за кокетство. Зубы были не белыми. Они были гнилыми, почерневшими по краям, с жёлтым налётом, как у человека, который долго ел не хлеб, а горечь.       Один резец был сколот, другой — тронут тёмной трещиной. От улыбки шёл слабый запах — не настолько сильный, чтобы выдать болезнь, но достаточный, чтобы оттолкнуть.       Оба отшатнулись. Насмешка в их глазах погасла, как свеча в ветре.       — Тьфу, — выдохнул он.       — Это что за шутки? — буркнул другой плащ. — Мы таких в город не пускаем.       Талло молча полез в сумку и протянул кожаный футляр. Стражник развернул его, достал маленький свёрток в масляной ткани и нахмурился ещё сильнее. На ткани темнело пятно воска, и воск этот был не королевский красный и не стражницкий жёлтый — просто тёмный, густой, словно застыл в спешке.       — Проклятье. Писанина. Позови того, кто читать умеет, — отдал команду плащ второму.       Невероятно быстро подошёл третий. Взял свёрток, пробежал глазами и сразу подобрался. Лицо его сделалось внимательным и осторожным. Третий что-то прошептал двум другим стражникам. Они ещё раз посмотрели на труппу — теперь уже без всякого желания шутить.       — Ладно, — сказал он, перекладывая свёрток так, будто тот мог обжечь. — Проезжайте. Но без… — он запнулся, внимательно смотря на двоих в плаще, — без лишнего шума. Понятно?       Талло щёлкнул поводьями, не споря. Колёса снова пошли, вязко, с хрустом камешков и грязи. Золотые плащи расступились, и ворота пропустили их внутрь, как проглатывают глоток воды, не разбирая вкуса.       — Ну и как тебе Гавань? — тихо, почти с почтением произнесла медноволосая. — Впечатляет? Разочаровывает?       Ответ пришёл не сразу. Высокая фигура в чёрном смотрела туда, где над крышами поднимались башни замка.       — Камень, дерево, грязь, — отозвался всё тот же хриплый голос. — Всё как везде.       Зеленоглазая помолчала, явно не удовлетворившись таким ответом.       — И только?       — Нет, — ответили ей. — Здесь ветер хорошо ходит между крышами. Огонь бы пошёл быстро.       И тогда медноволосая рассмеялась — резко, громко, почти зловеще. Несколько прохожих испуганно обернулись, кто-то поспешил отойти в сторону. А она, будто ничего не заметив, снова затянула вполголоса свою любимую и ненавистную песню:       — …с тех пор лишь дождь в пустынный зал, по лорду слезы льет.        Фигура в чёрном плаще по-прежнему смотрела на замок. Лицо оставалось неподвижным, и только глаза выдавали жизнь: когда по ним скользнул свет факела, в глубине на миг вспыхнул лилово-красный блеск.