Украдено трижды

Индро протягивает ему меч с выражением вселенской усталости на лице. Травинка у него какая-то застряла в волосах и вид делает, будто всегда там росла. Не проснулся ещё, бедолага, чтобы придать себе вид более презентабельный перед отцом и паном. Выцепил себе с четверть часа на дрёму, а всё равно мало их. Мало — но за серьёзностью его видно и облегчение, которого не замечал за ним никто с тех самых пор, как он добрался до Подебрад. Не улыбается он, конечно, концу этой истории, но чувствуется, насколько мягче становится его сердце. Радциг не улыбается тоже, но меч забирает. Индро вздыхает. Радциг — беззвучно — тоже. Были гонцы. Были письма. Были свидетельства и очевидцы. Были бесконечные разговоры и поднятые в честь этой новости кубки: Иштван Тот необратимо мёртв на благо каждой живой души. Но Иштван, о, этот змей мог бы обвести вокруг пальца саму смерть, и поэтому Радциг пил с остальными, но излишней эмоциональности себе по этому поводу не позволял. Иштван со смехом говорил, что этот меч Радциг получит только через его труп. Что ж. — И как он погиб? — В бою, — пожимает плечами Индро, кажется, подустав от этого вопроса. — В честном. На удивление. Радциг косится, но никак не отвечает. А что тут скажешь? По лицу юноши видно, что в конечном счёте не шибко-то ему по вкусу пришлась месть. Оправдывать действия Иштвана так же бессмысленно, как и бесчестно. И, пожалуй, немного странно — по эту-то сторону войны. Держать рукоять этого меча всё равно что держать за руку Иштвана. И не то чтобы они держались за руки часто — не тот возраст, не те обстоятельства, не те люди, не то место, не то время, не по статусу, не те роли в этой войне, слишком много “не”, и каждое они успели обсудить. Просто Иштван предпочитал связывать его сам, и когда связывал, то рука его напоследок всегда соскальзывала с узла на ладонь. Просто Радциг позволял себе иногда опустить пальцы поверх обожжённого запястья, потому что других аргументов в затянувшемся под вино споре у него не оставалось, а этот срабатывал всегда и безотказно. Радциг крепче сжимает рукоять и возвращает Индро взгляд. А затем и меч. — Нет, — Индро даже не касается его, только руки поднимает, как будто даже задеть его боится. — Нет. Это… не моё. Неслучившееся прощание утяжеляет меч раз в десять, и Радциг медленно опускает остриё в землю. Иштван был… Непростым человеком. С непростой судьбой. Непростыми, но завораживающими мыслями. Но Иштван был, и в этом трагедия. — Как думаешь, юноша, — он ловит на лезвие солнечный зайчик, но тот соскакивает с грани быстрее, чем заставляет кого-то улыбнуться. — Часто он им пользовался? По назначению. — Не знаю. Мне кажется, он носил его скорее как трофей? — Индро плечами пожимает. — Не знаю. — Трофей, да? — Радциг усмехается без веселья. — Да, похоже на него. Индро не озвучивает удивления вслух.

* * *

Радциг устраивает меч у стула напротив. Он наполняет две чаши вином, и вторую оставляет на столе рядом с мечом. Тёплые огни свечей вылизывают металл, и в отблесках Радцигу кажется ночь и золото. Он медленно и грузно садится напротив меча и вытягивает перед собой ноги. Вино обжигает горло и мгновенно нагревает кровь, но подреберье остаётся холодным, как ночной воздух над Сазавой. — Что ж, расскажи мне о своём хозяине, старый друг.