Моя Амортенция

Серые стены Хогвартса уже не казались такими незыблемыми. Следы разрушений и восстановлений заметил бы любой, кто бывал здесь до войны. Гермиона Грейнджер провела тонкими, бледными пальцами по каменной кладке, ощущая шероховатость свежего раствора между древними блоками. Как и сам замок, она тоже восстанавливалась — медленно, с болезненными воспоминаниями, что было разрушено и уже не вернуть. Она поправила тугой хвост, в который теперь собирала свои волосы — они потеряли былую густоту и блеск, словно война высосала жизнь даже из них. Форма висела на её фигуре свободнее, чем раньше. Летом еда казалась чем-то необязательным, механическим действием, и даже стряпня миссис Уизли не могла вернуть ей прежний аппетит. Отражение в ближайшем окне показало ей заострившиеся черты лица и тени под глазами — тени, которые появлялись каждое утро после ночей, наполненных криками Беллатрикс Лестрейндж и эхом проклятий. — Мисс Грейнджер, — голос профессора МакГонагалл вернул её в реальность. — Не отставайте, нам нужно обсудить расписание собраний старост. — она видела, что от ученицы осталась лишь незримая тень и всеми силами хотела вернуть ей жизнь во взгляд. Гермиона поспешила за директрисой, поправляя значок старосты школы, который всё ещё казался непривычной тяжестью на мантии. После войны вернуться в Хогвартс было одновременно самым простым и самым сложным решением в её жизни. Простым, потому что она всегда находила утешение в учёбе. Сложным, потому что каждый коридор напоминал о битвах, каждая лестница — о потерях. — Как ваше самочувствие? — спросила МакГонагалл, когда они поднялись по винтовой лестнице в директорский кабинет. — Я понимаю, что без Поттера и Уизли всё... иначе. — Я справляюсь, профессор. Просто иногда, кажется, что я вернулась в совершенно другую школу. — Гермиона кивнула, благодарная за понимание, и отвела взгляд обратно к шрамам на стенах, таких похожих на её собственные. — Мы все вернулись в другую школу, — тихо ответила МакГонагалл, открывая дверь в свой кабинет, где уже ждали остальные старосты факультетов. Гермиона сразу заметила Драко Малфоя, сидевшего в дальнем углу. Его платиновые волосы, когда-то идеально уложенные, теперь просто беспорядочно спадали на лоб и шею, словно он устал даже от необходимости поддерживать безупречный внешний вид. Его мантия висела на плечах, которые стали заметно уже – война оставила свой след и на нём. Серые круги под глазами свидетельствовали, что Малфой, как и многие из них, не находил утешения во сне. Его назначение старостой Слизерина вызвало немало споров, но МакГонагалл была непреклонна: Хогвартс должен был стать примером того, как волшебный мир двигается вперёд после войны. Примером прощения. Но прощение, как знала Гермиона, не означало забвения. Малфой поднял глаза и на секунду встретился с ней взглядом. В его серых глазах, покрасневших по краям от недосыпа, не было привычной надменности — только усталость и что-то ещё, что Гермиона не могла или не хотела распознать. Она заметила, как его пальцы, более тонкие, чем раньше, нервно постукивали по подлокотнику, выдавая внутреннее напряжение, которое он пытался скрыть за маской безразличия. — Итак, — начала МакГонагалл, — в этом году перед нами стоит особенная задача. Мы должны не только восстановить Хогвартс физически, но и исцелить раны, которые нельзя увидеть. Факультеты должны снова стать семьями для учеников, а не лагерями противников. Падма Патил, староста Рейвенкло, закивала с энтузиазмом. Эрни МакМиллан, представлявший Хаффлпафф, выпрямился и выглядел так, будто готов был начать выполнять эту миссию немедленно. Малфой оставался неподвижным, только пальцы его слегка сжались на подлокотниках кресла. — В связи с этим, — продолжила МакГонагалл, — мы вводим несколько новых традиций. Во-первых, еженедельные межфакультетские проекты. Во-вторых, объединённые занятия для седьмого и восьмого курсов. И, в-третьих, ... Гермиона почувствовала, как её сердце сжалось. Объединённые занятия. Это означало больше времени с остатками Слизерина, включая Малфоя. — ...серия праздников и событий, которые будут организованы совместно представителями всех факультетов, — закончила МакГонагалл. — Простите, профессор, — неожиданно подал голос Малфой. Его тон был вежливым, но отстранённым. — Вы действительно считаете, что танцы и праздники могут преодолеть то, что произошло? Травмы слишком… Он не закончил, но Гермиона точно знала, о чём он думал. О тёмной метке, которая навсегда клеймила его как предателя в глазах обеих сторон. О её изуродованной коже, где были вырезаны буквы, которые она теперь будет носить всю жизнь. О шрамах от Круциатуса, которые остались невидимыми, но ощущались каждый раз, когда наступала гроза и суставы начинали ныть так, будто заклятие всё ещё действовало. О том, как его семью подвергали гонениям, как матери уводили детей, увидев бывшего Пожирателя. О том, как Гриффиндорцы, которые сражались бок о бок с Гермионой, теперь вздрагивали от резких звуков и иногда смотрели сквозь людей, словно всё ещё видели поле битвы перед собой. О том, как вражда между студентами теперь была не просто школьным соперничеством, а отголоском настоящей войны, где одни потеряли родных от рук семей других. — Нет, мистер Малфой, — мягко ответила МакГонагалл. — Я не считаю, что праздники исцелят глубокие травмы. Но я знаю, что изоляция их только усугубит. Иногда нужно начать с малого — с разговора, с совместной работы над чем-то незначительным, чтобы позже справиться с чем-то по-настоящему важным. Он кивнул, соглашаясь с мудростью директора, но с трудом представлял как это действительно будет работать. Но что-то промелькнуло в глазах Малфоя — может быть, понимание, а может быть, просто отражение света свечей. —В течение учебного года мы проведем несколько межфакультетских мероприятий, — продолжила МакГонагалл, обводя взглядом старост. — Начнем с чего-то праздничного — новогоднего бала в декабре. Это позволит студентам сблизиться в непринужденной обстановке. А ближе к концу года, в мае, организуем более серьезное событие — вечер памяти, посвященный годовщине Битвы за Хогвартс. Директриса сделала паузу, а затем добавила тоном, не предполагающим возражений: — Мисс Грейнджер, мистер Малфой, именно вы будете совместно отвечать за организацию новогоднего праздника. Как староста Гриффиндора и староста Слизерина, вы должны подать пример сотрудничества между факультетами. Гермиона почувствовала, как её желудок сжался. Малфой едва заметно напрягся. Ни один из них не смел возразил.

***

Драко Малфой шёл по знакомым подземельям, ощущая тяжесть каждого шага. Его левое предплечье непроизвольно дёрнулось — фантомная боль от Метки стала его постоянным спутником, особенно в моменты стресса. Драко нервно провёл рукой по волосам, намеренно взъерошивая и без того небрежно спадающие пряди. Теперь ему было всё равно — какая разница, как ты выглядишь, когда весь мир видит в тебе только клеймо Пожирателя? Восьмой курс был ошибкой. Он знал это с самого начала, но альтернативы казались ещё хуже. Оставаться в поместье, где каждая комната была осквернена присутствием Тёмного Лорда? Где ночью он всё ещё слышал крики пленников из подвала и плач матери из соседней комнаты? Пытаться найти работу с фамилией, которая теперь была синонимом предательства и трусости? — Поздравляю с первым собранием, господин староста, — насмешливый голос Блейза Забини раздался из кресла у камина. — Как прошло? Гриффиндорская принцесса уже составила расписание на весь год? Или, может, подготовила трехтомный справочник по правилам поведения старост с цветными закладками и сносками на школьный устав? — Не начинай, Блейз, — Драко устало опустился в соседнее кресло, откидывая голову на мягкую подушку. Тяжесть прошедшего дня давила на плечи, словно невидимый груз, а мысль о совместной работе с Грейнджер только усиливала ноющую боль в висках. Забини был одним из немногих слизеринцев, кто относился к Драко так же, как и раньше. Не потому, что он был особенно верным другом — Блейз был верен только себе. Просто для него политические альянсы и чистота крови всегда были не более чем инструментами, а не догмами. — Серьёзно, что они задумали в этом году? — Блейз подался вперёд, глаза его блеснули любопытством. — Какой-нибудь пиетет в честь Святого Поттера? — Меня поставили в пару с Грейнджер для организации новогоднего праздника, — Драко произнёс это так, словно объявлял о своей смертельной болезни. Блейз присвистнул, на его лице расплылась ухмылка. — Восхитительно! — он театрально раскинул руки. — Ты и грязно... — он осёкся под ледяным взглядом Драко. — Извини, старые привычки. Ты и мисс Всезнайка вместе планируете праздник. — Он подмигнул. — Давай, признавай, это намного интереснее, чем сидеть в поместье и слушать, как твоя мать рыдает над семейным древом, выискивая родственников, которые ещё согласны с вами разговаривать. Драко непроизвольно потёр запястья — там, где остались бледные полосы от верёвок, которыми он пытался привязать себя к кровати после особенно сильного приступа ночных кошмаров. Он поморщился, вспоминая, как проснулся с собственным криком в ушах, с домовым эльфом рядом, испуганно пытавшимся его разбудить. Драко не ответил. Блейз, как и всегда, попадал в больное место с пугающей точностью. — Кстати, ты заметил, что она... изменилась? — продолжил Блейз, меняя тему. Он подпер подбородок рукой, разглядывая Драко с лукавой улыбкой. — Кто? — Драко нахмурился, хотя прекрасно понял, о ком речь. — Грейнджер, конечно, — Блейз закатил глаза. — Не притворяйся, что не видел. — Он понизил голос до заговорщического шепота. — Та же раздражающая целеустремлённость, но что-то в ней стало иначе. — Он сделал паузу, постукивая пальцами по подлокотнику. — Может быть, война наконец научила её, что не всё в мире чёрно-белое. — Блейз склонил голову набок, внимательно наблюдая за реакцией друга. — Как думаешь, ей самой приходилось убивать? Драко вспомнил, как Грейнджер смотрела на него сегодня — настороженно, но без открытой враждебности. Как будто она тоже искала что-то новое в его лице. — Не знаю, о чём ты, — солгал он и сжал руки в кулаки. — Грейнджер всё та же и вряд ли бы ей позволили марать руки, даже об Пожирателей. — Конечно, — Блейз усмехнулся, откидываясь назад. Его глаза сверкнули. — И ты всё тот же. Вот только раньше ты не краснел, когда я упоминал её имя. — Я не... — Драко почувствовал предательский жар, поднимающийся к щекам, и отвернулся к огню, словно внезапно заинтересовавшись пляшущими языками пламени. — О, наш великий врун снова в деле, — рассмеялся Блейз, качая головой. — Расслабься, Драко. Твой секрет в безопасности. — Он наклонился ближе, понизив голос до интимного шепота. — Хотя, должен признать, твой вкус стал... интереснее. — Он изобразил, будто поднимает воображаемый бокал. — Я бы даже за вас выпил. — У меня нет никаких секретов, Забини. И держись подальше от Грейнджер со своими намёками. — Драко почувствовал, как раздражение поднимается внутри. Блейз поднял руки в притворном жесте капитуляции, но его улыбка говорила об обратном. — Как скажешь. Но знаешь... — он понизил голос до заговорщического шёпота, наклоняясь так близко, что Драко почувствовал запах его одеколона, — говорят, что Грейнджер теперь свободна. — Блейз драматично прижал руку к сердцу, а затем развел руки в стороны. — Уизли остался помогать брату в магазине приколов, и их эпическая любовь не пережила разлуки. Прискорбно. — Меня не волнуют любовные драмы Грейнджер. — Драко резко встал, стараясь не показывать, что эта информация его заинтересовала, хотя предательская дрожь в руках выдавала его с головой. — Разумеется, — певуче проговорил Блейз и снова усмехнулся, откидываясь в кресле с видом победителя. — Что может быть безразличнее? Драко направился к своей комнате, сжав челюсти, и игнорируя насмешливый смех Блейза, эхом отражавшийся от каменных стен. Война не изменила одного — Забини всё ещё был невыносимым, когда считал, что загнал кого-то в угол. А Драко всё ещё лгал самому себе.

***

Гермиона сидела у камина в гостиной Гриффиндора, перечитывая последнее письмо от Гарри. Огонь отбрасывал тени на её лицо, подчёркивая впавшие щёки и заострившийся подбородок. Она рассеянно потёрла шрам на предплечье — слово «грязнокровка», вырезанное Беллатрикс, — который она теперь всегда прятала под длинными рукавами. Это стало почти инстинктивным жестом, особенно когда она нервничала или думала о прошлом. Министерство, академия авроров, новая жизнь после Хогвартса. Всё это казалось одновременно таким близким и таким далёким. Отсутствие Гарри и Рона оставило в её жизни пустоту, которую не могли заполнить ни учебники, ни обязанности старосты. Они бы заметили, как она едва притрагивается к еде во время обеда — тарелка остаётся почти нетронутой, а вилка лишь бесцельно перемещает кусочки по краям. Как её руки теперь постоянно дрожат, когда она держит палочку — едва заметная, но непрекращающаяся дрожь, словно тело помнит каждое проклятие, которое ей пришлось произнести. И как иногда её взгляд становится отсутствующим, пустым, когда в памяти снова всплывают безжизненные глаза тех, в кого была направлена эта самая палочка — не по её воле, но по необходимости войны. "...Рон спрашивал о тебе, — писал Гарри. — Знаю, ваше расставание не было лёгким, но он всё ещё переживает. Может быть, когда будет первый поход в Хогсмид..." Гермиона вздохнула. Их отношения с Роном казались теперь таким далёким воспоминанием. Долгожданный поцелуй во время битвы, несколько недель летней эйфории, а потом... Реальность. Понимание, что они просто слишком разные. Что-то, что казалось судьбой после семи лет дружбы, на деле было не более чем инерцией и благодарностью за то, что они все выжили. Но болезненная правда была глубже — война изменила их, превратила в людей, которые больше не могли найти утешение друг в друге. Когда она просыпалась от кошмаров, задыхаясь и с криком на губах, Рон пытался успокоить её теми же словами, которыми его мать успокаивала детей. Словно её демоны могли быть изгнаны тёплым молоком и обещаниями, что всё будет хорошо. А когда говорила о своих страхах, о навязчивых мыслях, преследующих её, о чувстве вины за принятые решения, она видела в его глазах непонимание, смешанное с беспомощностью и усталостью. Как будто он ждал, когда она вернётся к прежней Гермионе — той, которая всегда всё знала и ко всему была готова. Но та Гермиона умерла на полу в особняке Малфоев, под ножом Беллатрикс. И когда Рон понял, что она больше не вернётся, он начал отдаляться — поначалу это было едва заметно, но со временем пропасть между ними стала слишком глубокой, чтобы был смысл продолжать. — Письмо от Гарри? — Джинни опустилась рядом с ней на диван, подогнув под себя одну ногу. Её рыжие волосы были собраны в растрепанный пучок, а в глазах мелькнуло любопытство, смешанное с тоской. Гермиона кивнула, протягивая свиток. Пергамент слегка дрожал в её пальцах — ещё одно предательство собственного тела, которое никак не хотело возвращаться к довоенной стабильности. Джинни была единственной, кто по-настоящему понимал её сейчас. Также вернувшаяся для повторного седьмого курса, она тоже переживала расставание, хотя в её случае с Гарри они просто поставили отношения на паузу до окончания школы. — Как прошло собрание старост? — спросила Джинни, пробежав глазами по письму. Она теребила уголок пергамента, как делала всегда, когда пыталась скрыть волнение. Гермиона провела рукой по своему хвосту — ещё одна новая привычка. Раньше она бы никогда не собрала волосы так туго, но теперь ей казалось, что это помогает сосредоточиться, не дает мыслям разбегаться. К тому же, она заметила, что её некогда пышные кудри стали безжизненными, словно и они пожертвовали собой во время их бесконечного бегства. — МакГонагалл хочет, чтобы мы с Малфоем организовали новогодний праздник, — произнесла она, изучая реакцию подруги и машинально покусывая нижнюю губу. Джинни чуть не подавилась, широко распахнув глаза. Она резко выпрямилась, и письмо Гарри соскользнуло с её колен на пол. — Ты и Хорёк? — воскликнула она, понизив голос до шепота, когда несколько первокурсников обернулись в их сторону. — Она что, совсем... — Джинни сделала круговое движение пальцем у виска. — Она пытается объединить факультеты, — устало пояснила Гермиона, опуская плечи и откидываясь на спинку дивана. Тёплый свет камина отражался в её глазах, но не достигал их глубины. — И, честно говоря, я не знаю, Малфой ли сейчас главная проблема. — А кто? — Джинни подалась вперёд, её лицо смягчилось, а в голосе появились нотки беспокойства. Она сама выглядела лучше, чем в первые недели после войны, когда потеря Фреда почти уничтожила всех Уизли, но всё равно в её глазах иногда появлялась пустота, словно часть её навсегда осталась на поле боя, рядом с неподвижным телом брата. Гермиона задумалась, взгляд её стал отстранённым. Пальцы нервно перебирали кисточку на подушке. Как объяснить, что иногда самым сложным было просто встать с постели? Что война оставила в ней что-то сломанным, что ни книги, ни дружба, ни даже магия не могли починить? — Не знаю, — наконец ответила она, качая головой. Её голос дрогнул, став почти неслышным. — Просто, кажется, что я должна радоваться возвращению к нормальной жизни, но... — она сделала глубокий вдох, пытаясь справиться с внезапно подступившими слезами, — что, если я больше не понимаю, что такое нормальная жизнь? Джинни сжала её руку. Её пальцы были тёплыми и сильными — руки загонщицы, привыкшие крепко держать биту. Она не сказала ни слова, но в этом жесте было больше понимания, чем в любых возможных словах утешения. — Знаешь, я думаю, никто из нас этого больше не понимает. Дин всё ещё просыпается в холодном поту от кошмаров. Луна говорит с фестралами больше, чем с людьми. А Невилл... ты видела его руки? Он постоянно в теплицах, словно пытается вырастить что-то, что заменит всё, что мы потеряли. Гермиона кивнула. На секунду её мысли вернулись к Малфою, к выражению его лица, когда МакГонагалл говорила о травмах, которые нельзя увидеть. Интересно, сколько шрамов скрывалось под его безупречной одеждой и холодной маской? — Так что насчёт этого праздника? — спросила Джинни, подбирая с пола упавшее письмо и аккуратно складывая его. — Что ты будешь делать? — То, что делаю всегда, — Гермиона выпрямилась, расправляя плечи, и на мгновение в её взгляде промелькнула прежняя решимость, та самая искра, которая когда-то заставляла её поднимать руку на каждом уроке. Она машинально поправила значок старосты, как будто напоминая себе о возложенной ответственности. — Пытаться сделать всё правильно. Даже если это значит работать с Малфоем, — добавила она тише, непроизвольно потирая предплечье. — Знаешь, — Джинни задумчиво посмотрела на неё, — люди меняются. Даже такие, как Малфой. Особенно после того, что мы все пережили. Ты видела его на платформе в начале года? Он больше не выглядит так, будто проглотил школьный кубок. Скорее как человек, осознавший все свои слова и поступки, и теперь они медленно отравляют его изнутри. Гермиона вспомнила безжизненный взгляд Малфоя, его опущенные плечи, нервные движения рук, когда он думал, что никто не видит. Заметила ли она тень понимания в его глазах, когда их взгляды встретились в кабинете директора? Может быть, в конце концов, они были не так уж различны — оба носили шрамы, просто разной формы и глубины. — Возможно, — сказала Гермиона, но её голос выдал сомнение. Она не была уверена, что действительно справится с организацией с Малфоем под боком, но хотела в это верить. Как раньше она безоговорочно доверяла книгам, правилам, тому, что знание — сила. Теперь все эти убеждения казались такими наивными, такими... довоенными.