Пепел над горами

      За те дни, что Рем находился на попечении мастера Келека, тот привык к его присутствию и мог уверенно сказать, что настолько беспроблемного и тихого пациента надо еще поискать. А таких пациентов-детей на его памяти не было ни единого. Он привык к нытью, детским визгам, размазыванию соплей, необходимости удерживать ребенка втроем, угрожать подзатыльниками и умасливать, чтобы дать горькое лекарство и наложить повязки.       Этот же мальчик несколько раз в день добровольно глотал травяной настой, имеющий резкий вкус и очень неприятный запах, так как в отвар, помимо трав, шли еще и толченые жуки, о чем лекарь, естественно, никому не сообщал. Все тело маленького пациента передергивало от отвращения. Иногда он заходился в приступе кашля, прижимая ладошки ко рту, и было видно, как отчаянно он пытается сдержать выпитое внутри.       — Ты молодец, что не плюешься и не вопишь, как другие малыши, — с улыбкой одобрил действия ребенка Келек и взъерошил рыжие волосы паренька, — это очень по-взрослому. Потерпи еще пару дней, и сможешь отправиться домой.       — Спасибо, мастер, — тихо и серьезно кивнул Рем, — моя нога уже совсем зажила. Я даже могу ходить… — Он поерзал на скамье. — Знаете, мама говорила, нужно платить добром за добро. А давайте я буду вам помогать по дому?       — Надо же, какой ты шустрый, — рассмеялся лекарь. — Подожди, так ты можешь себе навредить и остаться хромым на всю жизнь.       — Но…       — Но если тебе скучно, вот тебе ступка, можешь толочь ингредиенты для лечебных порошков.       Келек со стуком поставил каменную ступу на стол перед Ремом. Он был уверен, что терпения помощника хватит максимум минут на двадцать и занудная работа быстро погасит его праведные стремления. Но мальчик принялся за дело с усердием, и, высунув язык, работал старательно, раскладывая готовый порошок по керамическим горшочкам до тех пор, пока не настала пора ужинать и Келек не забрал ступку и горшочки, со смехом говоря:       — Ну все, достаточно. Иначе ты себе сотрешь пальцы, а потом мне еще и их лечить.       В оставшиеся дни лекарь еще пару раз занимал паренька мелкой работой, и тот с радостью принимался тереть, нарезать, сортировать. Иногда, оставшись без дела, мальчик надолго застывал, глядя в одну точку. Приходящие к лекарю за порошками или советом люди пару раз бросали мальчику бодрые фразы вроде «поправляйся, скоро домой», и Келек заметил, как по лицу ребенка каждый раз пробегает эмоция, не имеющая ничего общего с радостным предвкушением. Как если бы ему предстоял не поход домой, а прыжок в яму со змеями.       Наступил день выздоровления. Лейа постучалась в дверь лекаря с первыми лучами солнца. Она некоторое время раскланивалась, говорила слова благодарности, потом вручила мастеру увесистый сверток с продуктами и несколько монет — именно так было заведено расплачиваться в деревнях, где товары меняли напрямую, а деньги нужны были только для похода в город.       Нога мальчика заживала просто с какой-то невероятной скоростью, поэтому Келек предположил, что ошибся изначально — видимо, кость осталась цела и это оказалось просто сильное растяжение. Что бы там ни было, сейчас, спустя всего неделю, Рем стоял рядом с матерью без дополнительных опор, его ногу все еще стягивали тугие полосы ткани, но, даже с учетом хромоты, он довольно легко мог передвигаться самостоятельно. Он не особенно вслушивался в беседу старших и просто ждал ее окончания.       — Ну что, больше не будем докучать мастеру, — Лейа положила руку на плечо сына, — идем.       Кое-что показалось Рему странным еще в самом начале: деревня их была не так уж велика, и этот поход нельзя было считать слишком долгим, однако мама по какой-то причине решила оставить брата у соседки. Хотя узелок с подарком для Келека был не так чтобы тяжелым. Второй загадочной деталью был еще один сверток, который мама не передала лекарю. Плотный тряпичный мешок из светлой ткани остался висеть у нее за спиной, и Рем не решился спросить, не забыла ли она отдать какой-то гостинец. Но именно этот узелок казался предвестником скорой беды.       Интуиция его не обманула.       Мать и сын молча шли по достаточно широкой нахоженной дороге, петляющей через всю деревню, пока не остановились у развилки. Такая же чистая и ухоженная тропа уходила вправо и чуть вниз — этот путь вел домой, но Лейа остановилась, как будто забыла дорогу.       Левая тропа, более узкая и каменистая, использовалась значительно реже. Уже отсюда можно было заметить, как она начинает свой неуклонный подъем вверх. Эта тропа шла к входу в Гору, ее использовали добытчики, ремесленники, да изредка охотники. Деревенская дорога была ровной и утопала в ярких утренних лучах, тогда как вход на горную тропу, скрытый в холодных тенях, походил на дверь в мир духов, и казалось, ни один человек не должен был добровольно туда ступать. Кстати, это было недалеко от правды: леса вокруг входа в Гору кишмя кишели мелкой нечистью и блуждающими духами.       Рем внутренне содрогнулся — в его душе все еще был жив страх перед горным ручьем и ночным лесом. Мальчик быстро проковылял мимо развилки в сторону дома, делая вид, что не замечает странного поведения матери. Но, обернувшись, он увидел, что Лейа все еще не сдвинулась с места.       — Мама, пойдем домой? — неуверенно позвал он.       Плечи женщины чуть дрогнули, но она быстро взяла себя в руки и наигранно бодро ответила:       — Сегодня домой пойти не получится, сынок, нам нужно проведать твоего дедушку. Ты его не знаешь, он живет выше по тропе. — Она протянула руку. — Идем, дорога нелегкая, я понесу тебя.       Рем внимательно посмотрел на маму, пытаясь поймать ее взгляд. Неясное ощущение «что-то не так», возникшее в доме у лекаря, сейчас окрепло и превратилось в четкую уверенность — «все не так». Он отчетливо понимал, что происходит что-то плохое и что он, вероятно, ничего не может с этим сделать. Тогда мальчик сделал выбор — просто довериться единственной, кого он когда-либо любил, и молча следовать за ней. Рем кивнул, забрался матери на закорки, и они молча продолжили путь, скрывшись за пологом ветвей на узкой горной тропе.       Во время подъема в гору мать и сын в основном молчали. Обычно оживленная и веселая Лейа на все вопросы сына отвечала прохладно и односложно, а все остальное время молча шла, глубоко погруженная в свои мысли. Между бровями ее пролегла глубокая складка. Рем не привык видеть мать такой, но довольно быстро перестал пытаться заговорить, задумчиво разглядывая проплывающие мимо горные пейзажи, и вскоре задремал, покачиваясь на ее спине.       Прошло четыре или пять часов, путники несколько раз делали короткие привалы, чтобы выпить воды и передохнуть, и вот, наконец, впереди показалась небольшая деревянная хижина на расчищенной поляне.       Домик казался неуютным и полузаброшенным, как будто хозяин отсутствовал тут не один месяц: ограда покосилась и заросла высоким бурьяном, часть досок крыши сгнила и нуждалась в замене, пока не начались осенние дожди, во дворе то тут, то там можно было увидеть горы непонятного хлама. Всего пара деталей выдавала присутствие человека: тоненькая струйка дыма над печной трубой, да корзина со свежими овощами и зеленью у входной двери.       Лейа поставила все еще немного сонного Рема на землю и бодро зашагала к дому. Мальчик, оставшись один, стал осматриваться. Уже вечерело, поляну плотной стеной обступал густой темный лес, дом, куда они пришли, совершенно не внушал доверия. Картина выглядела жутковато, как будто они пришли в убежище ведьмы из страшных сказок. Руки и ноги ребенка покрылись гусиной кожей и, забыв о боли в заживающей ноге, он припустил за матерью, лишь бы не оставаться одному на этой пугающей поляне.       Тем временем Лейа уже вовсю стучала в дверь дома, сопровождая стук криком:       — Дядюшка, вы дома? Я знаю, вы тут, открывайте же!       В ее голосе звучали задорные хулиганские нотки, как у маленькой девочки, а стучала она так, будто намеревалась вышибить дверь, если ей сейчас же не откроют.       — Иду я, иду… — из-за двери послышалось глухое ворчание и звук отодвигаемого засова. — Зачем так барабанить? Наверное, всю нечисть на горе распугала.       В проеме показался высокий худой мужчина болезненного вида с кислым выражением лица. Назвать его древним стариком язык не поворачивался, но и лучшие годы его жизни были давно позади.       — Дядюшка!       Лейа бесцеремонно кинулась к мужчине и повисла у него на шее с широкой улыбкой.       — Вот еще, придумала… пусти. — Лицо человека стало еще мрачнее, он сделал несколько неловких безуспешных попыток отпихнуть женщину, но в конце концов ему пришлось просто подождать, пока Лейа его отпустит. — Заходите, — буркнул он, делая шаг назад, чтобы мать и сын вошли.       Внутри дом выглядел лишь чуть лучше, чем снаружи, зато тут появилась грязная посуда и непонятное тряпье, среди которого попадались рабочие инструменты и заготовки изящных статуэток, а также целые и смятые чертежи с рисунками — мальчик знал, что его двоюродный дед был резчиком по камню с редким талантом, дарованным свыше. Запах в комнате стоял соответствующий. Тайком разглядывая потрепанную обстановку, Рем удивился про себя: неужели этот человек и правда так живет?       А вот его мать, не таясь и не стесняясь, пошла в наступление с порога.       — Ох, духи-защитники, дядюшка… — потрясенно выдохнула она, округлив глаза, — я не была у тебя всего полгода, что случилось с этим местом?! Ты решил заживо сгнить под горой объедков?       Говоря это, она схватила ведро и начала яростно сгребать в него мусор, расчищая пространство для сидения, попутно продолжая ругать своего дядю на чем свет стоит. Тот прислонился к косяку, вскинув бровь с таким видом, будто его это никак не касается, лишь иногда протягивая руку, чтобы спасти из урагана по имени Лейа какую-то заготовку или бумажку. Маленький Рем чувствовал, что взрослые про него забыли, пока не услышал обращенный к нему хрипловатый голос.       — Так, значит, ты — ее старший, — он прозвучал без вопросительной интонации, — Ремиел.       Рем кивнул. Его совершенно невозможно было перепутать с другим ребенком, он был единственным рыжим ребенком на всей горе.       — Мы уже виделись, — задумчиво проговорил мужчина, выхватив у пробегающей мимо племянницы пыльную заготовку сосуда, — но тебе был всего год, и ты не можешь этого помнить. Мое имя Загер, но ты можешь звать меня дедом. Будем знакомы.       Человек изобразил улыбку, больше напоминающую гримасу, протянул тонкую длинную руку с мозолистыми пальцами и взъерошил мальчику волосы.       — Хорошо, дедушка Загер, — пискнул Рем.       — О, так вы уже познакомились, замечательно! — Мимо пронеслась, сверкнув широкой улыбкой, Лейа. — Садитесь за стол, я сварила бульон, нашла хлеб и вяленое мясо, сейчас будем ужинать.       Трое человек ужинали, взрослые разговаривали и иногда шутливо переругивались. Рем задумчиво разглядывал комнату. Дом преобразился: стараниями Лейи он больше не напоминал помойную яму. Хотя чудес не бывает — до нормального человеческого жилья ему было еще далеко.       В этом доме никогда не было женщины, хотя много лет назад Загер считался самым красивым парнем в деревне и имел славу лучшего ученика мастера-камнереза. Его будущее выглядело блестящим, многие семьи мечтали видеть этого горделивого красавчика с золотыми руками своим зятем.       Женщины и девушки томно вздыхали ему вслед. Сейчас, спустя годы, остался лишь старик с больным лицом, живущий в мрачной хижине далеко за окраиной деревни. Он казался жалким призраком того сияющего юноши.       Рем был еще слишком мал, чтобы знать и в полной мере понимать всю историю этого человека. Он только слышал, что дед его — жалкий пьянчуга и грубиян, который позорит свою семью. Вся деревня в один голос радовалась его решению уйти жить в горы, едко усмехаясь ему в спину: «Чтобы тебя там нечисть съела!»       Ликовали все, включая старшую сестру Загера, мать Лейи. И только племянница начала ходить на гору, где пьяный дядюшка регулярно поливал ее бранью и велел убираться. Но она возвращалась снова и снова, так часто, как только могла — наводила порядок в его ветхом доме, готовила и по вечерам просто сидела рядом, болтая о соседях.       Загер ушел из деревни, когда Лейе было одиннадцать, и с тех пор девушка стала единственным человеком, которому было не все равно, жив ли он. Вся деревня дружно ненавидела мастера-камнедела за заносчивость, дрянной характер, пьяные выходки — особенно по отношению к женщинам, а Загер, ничуть не сдерживаясь, отвечал им тем же.       Он ни разу не сделал ничего по-настоящему страшного, но временами вел себя как омерзительный гремлин и, как будто нарочно, вызывал у людей чувство тошноты. Только Лейа видела другого Загера. Несмотря на свой язвительный характер, длинный язык и грязный рот, ради спокойствия племянницы мужчина изо всех сил изображал приличного человека, когда оставался с ней наедине. В ее присутствии он старался не пить и не браниться. В такое никто из деревенских, конечно же, ни за что бы не поверил. Раньше солнце встанет на западе, чем старик Загер возьмется за ум!       А старому пьянице этого и не требовалось. Жители деревни давно махнули на него рукой, только сам Загер был о себе куда худшего мнения.       Во время нечастых визитов Лейи старик быстро приводил себя в порядок, садился рядом у огня и слушал ее незатейливую болтовню. Он будто подставлял руки, чтобы удержать и бережно сохранить крупицы тепла и заботы, которые так щедро дарила эта девочка, а позже девушка и женщина.       Изредка Загер дразнил племянницу, чтобы посмотреть, как смешно она вспыхивает негодованием, рассыпая искры гнева. Такая яркая, светлая. В душе у этой женщины горело пламя. Этим пламенем она хотела поделиться с каждым встреченным человеком, но больше всего Лейа желала обогреть самых близких. Сияла она так сильно, что хватило даже такому ничтожеству, как он…       Девушка всегда гостила у дяди день или два, и сразу после ее ухода Загер возвращался к своему прежнему состоянию: напивался каждый вечер и постепенно превращал свой дом в крысиную нору. Он хамил тем, кто приходил купить у него готовый товар или привозил ему камень на продажу, по два-три раза в неделю просыпался в грязи у дома. Мужчина скатывался, ощущая, что все идет правильно, что это — лучший путь для него. Пока Лейа этого не видит, все в порядке.       Рем сидел рядом с матерью за небольшим столом. Ужин уже давно был съеден, поэтому теперь он слушал, как мама и дед обсуждают разную ерунду, и смотрел на колеблющийся язычок пламени. От сытости, тепла и уюта мальчик начал клевать носом. Рем прислонился головой к плечу Лейи, как делал, когда был еще совсем маленьким. Женщина улыбнулась и приобняла его, склонив голову.       — Маленький соня, — хихикнула она, — ты и так спал на мой спине всю дорогу, поел и уже клюешь носом? Пойдем, я уложу тебя.       — Угу…       Мальчик кивнул, потерев глаза рукой.       После того как Лейа вернулась за стол одна, Загер пытливо посмотрел на нее, и улыбка женщины померкла. Она опустила взгляд на стол и покрутила в руках пустую глиняную кружку. Несколько раз Лейа открыла рот и снова закрыла, как будто не знала, с чего начать.       — Я пойду посмотрю, как там Рем, — нашла она выход и уже вскочила, чтобы выбежать в соседнюю комнату, когда Загер схватил ее за запястье и удержал на месте.       — Прекрати, мальчишка устал и крепко спит. — Мужчина потянул вниз, заставляя Лейю сесть на место, и резко сказал: — Ты волокла его на своей спине через половину горы явно не для того, чтобы нас познакомить. Перестань жевать сопли, выкладывай!       — Кха… — Женщина поперхнулась от такого обращения, как будто ей влепили пощечину, но немного разозлилась и пришла в себя. — Знаешь что, не зря тебя все называют… кхм… по-разному. Все потому, что ты злющий черт, Загер!       — Ты пришла мне пересказать, как…       — Я хочу попросить помощи для Рема! — перебила Лейа.       Загер скептически поднял бровь и окинул взглядом свое ветхое жилище, после чего вновь взглянул на женщину.       — Дядя, я понимаю, я очень многого прошу, — голос ее чуть дрогнул, — но дело в моем муже…       — Конечно же, дело в нем, — с ехидной злобой ухмыльнулся Загер, Карста он не любил. — Господин главный добытчик держит всю деревню в своем железном кулаке.       — Пока Рем был совсем маленьким, все было нормально, — вздохнув, начала Лейа. — Карст воспитывал его, помогал мне. Он ведь правда любит меня, дядя! Да, без подзатыльников не обходилось, такой уж он человек… Но дети растут, и, когда появился малыш Арен, я увидела, какими глазами он смотрит на Рема. Он будто смотрел на моего мальчика, а видел тех… солдат. Как будто ребенок опасен. Как будто хотел своими руками…       Она замолчала, не в силах продолжать. Повисла тишина, в которую изредка вплеталось тихое потрескивание свечи да шорохи ночного леса.       — А потом, когда Карст узнал, что сын заблудился в лесу и поранился… Я рада, что в тот день сразу унесла его к доктору, — не знаю, что муж мог бы с ним сделать. Он был в бешенстве, кричал, что он ублюдок, что это все нам назло. Много чего кричал, сломал скамью, разбил посуду. Рему нельзя домой, дядя…       Загер побарабанил пальцами по столу, нарушая неловкую паузу.       — И надолго ты вручаешь мне этого мелкого нахлебника?       — Я не знаю, — опустила глаза Лейа, — но, боюсь, это не на несколько дней.       — Дуреха, нашла же ты самое безопасное место для пацана! Ты видела, как я живу? Ты помнишь, что говорят про пьяницу с горы? — криво усмехнулся старый мастер. — Включи-ка голову. Сегодня переночуйте у меня, а завтра тащи своего щенка в деревню и там найди ему нормальный дом. Я в няньки не нанимался. Говоришь, твой муженек его прибьет? Ну так тут он помрет с голоду через неделю или я его случайно пришибу!       Загер выплевывал слова озлобленно, низко опустив голову, глядя на потертые штаны на худых коленях. Столько ненависти к себе и горечи было в этих словах, но внезапно…       — Дядя, — одно слово, сказанное с улыбкой, было подобно теплым объятиям, — ты говоришь глупости.       — Дерзкая соплячка…       — Ты сам сказал, что в деревне все боятся и уважают Карста. Никто в деревне не примет Рема. Люди отвергли его еще до рождения, он для них как ходячее напоминание о боли. Многие пострадали во время войны, поэтому никто, кроме тебя, меня не понял, когда я его оставила.       Мужчина был все еще зол, но эта девчонка, ходячее бедствие, единственная могла его уговорить, и он сдался.       — Да и я не понял, будем честны, но мальчишка уже есть. Он знает, что ты его оставляешь здесь?       — Я ему еще не говорила.       Пожилой мужчина и женщина разговаривали еще пару часов. Мальчик мирно спал в соседней комнате, не зная, что его судьба в очередной раз круто меняется в этот самый момент.

***

      Утром, после того как было покончено с завтраком, собранным из остатков вчерашней еды, Лейа встала у порога напротив сына, положила руку ему на плечо и сказала:       — Пора в дорогу. — И только Рем согласно кивнул ей, с улыбкой добавила: — Но сначала, сын, я должна тебе кое-что объяснить.       Мальчик насторожился, тон матери и ее напряженное лицо были ему незнакомы. Живот сжался в тугой комок, и чуть защипало глаза от предчувствия. Он вскинул на нее большие серо-зеленые глаза, пытаясь поймать ее взгляд.       — Ремиел, послушай маму и не перебивай, — сказала она строгим наставительным тоном, обратившись к сыну по полному имени. — Дело в нашей семье: я, твой отец, Арен… ты пока не можешь туда вернуться. Твой от… Карст очень сильно разозлился в последний раз. Я попробую поговорить с ним, и, возможно, он успокоится, тогда я вернусь за тобой.       Пол под ногами мальчика зашатался, уши будто забили тряпками — звуки доходили до него откуда-то издалека. Он одновременно понимал и не понимал происходящее. Его единственный близкий человек, мама, его бросал — это он понимал отчетливо. Как? За что? Что он сделал не так? Что он должен был исправить, чтобы мама осталась, чтобы взяла его с собой?       Хотелось кричать «нет, не уходи!», хвататься за маму. Но еще Рему с раннего детства хорошо втолковали мысль, что его мама ради него потеряла многое. Он не знал, что именно, но взрослые говорили об этом как об огромной невосполнимой потере. Маму нельзя было волновать, ей нельзя досаждать, он и так ей вечно обязан. Поэтому мальчик проглотил рвущиеся крики, пошатнулся и тихо спросил:       — Когда ты вернешься?       Лейа не знала ответа на этот вопрос, все, что она могла сказать:       — Я буду навещать тебя, сынок, так часто, как только смогу.       Загер подошел к пареньку, удивляясь, что такой маленький мальчик не рыдает в три ручья из-за расставания с матерью. Старик положил Рему руку на плечо и чуть похлопал, но тот, кажется, совсем не обращал внимание на происходящее вокруг.       После скомканных слов прощания и неловких объятий Лейа развернулась и пошла по тропе вниз. Ее силуэт становился нечетким в бликах, играющих в пышной зелени леса. А еще ясно видеть мешали слезы, стоящие в глазах, они превращали зрение Рема в настоящий цветной калейдоскоп и бесконтрольно текли из глаз. Мальчик молча закрыл глаза, ощущая, что очень сильно устал, и почувствовал, что тонет в бликах света, падает куда-то вниз.