Это урок.

Громкий всхлип послышался с заднего сиденья, полный горечи и боли выдох последовал за ним. Казалось, что от него даже завибрировали панели. Джон держал руль одной рукой, глядя на дорогу и проматывая в голове строки из песни. Просто какой-то незамысловатой песни, услышанной в ротации торгового центра, пока они наспех покупали дешёвую одежду. Чёрная офисная рубашка на нём смотрелась донельзя глупо: чуть сковывающая движения, ткань вокруг пуговиц натянута, рукава, один из которых порван, подвёрнуты по локоть. Кеды на ногах сидят слишком уютно, не под стать крепкой ноющей тревоге в голове. — Ты в порядке? — глухо спросил Джон, не спеша поднимать взгляд к зеркалу заднего вида. Автострада пустовала, редко мелькали скучающие легковушки. Ночь казалась непроглядной, мутной, почти смолянистой, время текло очень медленно. Это было отвратительно. Это было худшее, что могло случиться. Пока. — В порядке. — прозвучало хрипло сзади, — Подай бухло. Джон правой рукой нащупал купленную в круглосуточном бутылку бурбона и протянул назад. Американские продавцы на удивление сговорчивые, если перед носом помахать парой зелёных бумажек. Шелест фольги, хлопок пробки, тихое шипение. Затем скулёж, от которого Мактавиш сжался, как облитый ледяной водой. Он знал, что позади него Саймон, полураздетый, с расстёгнутыми джинсами и огромной раной на груди, полученной от прилетевшего осколка. И даже несмотря на то, что всё уже окончено, что они уже отчитались о том, что едут на базу ВМС США, ничего не становится легче. Джон ещё раз поднял взгляд, но в этот раз увидел в зеркале рыжеватые радужки, подсвеченные чуть ли не добела фонарным светом. Фонарь, привязанный к ручке, шатался туда-обратно, создавая ужасную цвето-музыку. Кровь, пыль и грязь. И мерзкое шевеление в груди. — Пиздец. — выдал Мактавиш. — Соберись, солдат, — Райли наконец-то застонал, проклеивая грудь бинтом и пластырем, — Несколько часов — и мы дома. Ты же не впервые видишь кровь? Или тебя шлёпнуть по лицу? — Кровь — не самое страшное сейчас. — А что страшнее? — послышался один огромный глоток, затем очередной поток матершины и мычания. Джон поёжился на сиденье, обхватил руль уже обеими руками, плотно сжал его, кусая губу. Впереди проскочило несколько лихачей, а он спешить не хотел. До вылета достаточно времени, чтобы залататься. И не сдохнуть бы. И чтобы с Райли всё было хорошо. Как же он за него испугался, аж самому стыдно. — Ласвелл о таком не предупреждала. — Расслабься. — Не могу. Взрыв был такого масштаба, будто сулил кончину всего живого, а волна, которая сбила обоих с ног, до сих пор осталась где-то в желудке, вызывая тошноту. Джон до сих пор не мог поверить, как же сильно ему повезло: от ранений ему досталась разбитая губа, синяк под глазом от уже умерщвлённого террориста и многочисленные ушибы. Тело саднило, голова болела и кружилась, но он мог вести машину. Нужно было уехать тихо. Он смотрел вперёд, а руки всё не слушались. Хотел включить музыку, но не получалось. Любой лишний звук трещал в голове в разы громче. — Джон. Вдохнул и выдохнул, опустил взгляд на панель, где минуты сменялись одна за другой. Они успевают, остаётся время. — Джон. Грудь болела. Всё-таки болела, нарывала этой резью, как если бы он окунался в спиртовой раствор. Зашитая рана, ощущалось это именно так, трещала по швам каждый вдох-выдох. И всё это в подарок к нервозному пощелкиванию в голове. — Мактавиш, останови машину. Это приказ. Он кивнул. Съехал на обочину, двигатель тут же заглох, стало ещё тише, а потом уже пошли другие звуки. Райли вынырнул с задней площадки, хлопнув дверью, и оказался впереди, скидывая в ноги всё, что было на сиденье. Мактавиш смотрел на раненые пальцы и поджимал губы, чувствуя, как внутри нарастает тепло. — Я понимаю, это твоё первое настолько серьёзное задание не в Европе. Всё пошло не так, как должно было. Так тоже бывает. Но ты жив. Посмотри на меня. Глаза загорелись от самой ненавистной вещи в мире — от слёз. Джон почти рыкнул на себя. — Посмотри, блять, на меня. — повторил Райли слишком терпеливо. Незаслуженно терпеливо. Джон поднял взгляд. Был уверен, что глаза у него сейчас слишком яркие, как и всегда. Так было с детства, ему всегда твердили, что он становится жалостливым дураком, когда ревёт. А он не ревел. Это из-за волнения. — Простите, лейтенант. — голос надорвался ещё сильнее, — Я не знаю, что на меня нашло. Нет, знает. Врёт, но знает. Он осматривает Саймона очень быстро, боязно, словно тот может разозлиться. На нём сейчас какая-то синяя рубашка с коротким рукавом, под которой нет ни майки, ни футболки. Только раны, блестящая кожа и такое сонное, уставшее от всего на свете лицо. Без маски. Джона помутило. Он вытер глаза, сложил руки на приборной панели и выдохнул. Немного помолчав, Саймон провёл руками по влажным светлым волосам, кивнул. — Не переживай, Джонни. Дело привычки. То, что ты ошибся, это нормально. Да, есть моменты, в которые ошибка может оказаться смертельной. Это урок. Урок. Мактавиш посмотрел на него в ответ, затем нажал на кнопку выключения подсветки. Из освещения в салоне остались лишь неоновые полоски на магнитоле и на приборной панели целые строчки индикаторов. Он наклонился к Райли, поддел рукой подбородок, пустил пальцы в волосы и прижался губами к шее. Саймон в ответ вздохнул, неспешно поглаживая затылок сержанта. — Ну, что? Что ты? Джон раскрыл рот шире, упираясь рукой в сиденье между ног лейтенанта, начиная целовать беспорядочно и размазано. От волнения ему хотелось заскулить, расплакаться, как идиоту, и вернуться в Великобританию. Поскорее. — Джонни, успокойся, — напряжённый голос Саймона почти хрипел, — Всё закончилось. Ты не можешь каждое задание сходить с ума. И ты не будешь. Я тебя научу. Научит. Медленно останавливаясь, дрожащими губами вжимаясь в голую ключицу мужчины, Мактавиш едва заметно кивает. — Я думал, что ты не выживешь. — Придурок. Поехали скорее, я не хочу здесь находиться. Саймон никогда не целовал его в губы. Пока.