Месье, вы — недоразумение!

Государь брат мой, С величайшим почтением и, смею признаться, с изрядной долей любопытства получаю Ваше недавнее послание. Позвольте заверить Вас, что Россия, столь же покрытая снегами, сколь и недоразумениями, искренне стремится к продолжению мира — и, что редкость для нашей долготы, к взаимопониманию. Хотя, признаюсь, понять Ваш стиль дипломатии столь же сложно, как уловить смысл в письмах мадам де Сталь — блестяще, но утомительно. Если же столь частая Ваша эпистолярная активность направлена не только на "благо" Европы, но и на личное сближение между государями, я готов — ради мира и, возможно, ради развлечения — вступить в этот любезный обмен словами. Из Петербурга, апрель 1809 года Переходя взглядом с одной строчки на другую, Наполеон Бонапарт пытался уловить в письме интонацию, скрытый подтекст, столь свойственный его союзнику с севера. Обычно он прощал Александру любую насмешку - едва уловимую иронию, которую иной и не заметил бы вовсе. Он давно научился не обращать внимания на колкости, если они не сопровождались саблей. Но сегодня день не располагал к озорству. Усталость, накопившаяся от бесконечных совещаний и бледной тоски, докучала, делая его подозрительным к каждому слову, даже такому. Тишину кабинета нарушили три размеренных стука в дверь. Наполеон нехотя оторвался от письма, его пальцы продолжали держать бумагу, но взгляд уже рассеянно скользил к двери. — Кто там? — сухо и почти на автомате произнёс он, не поднимаясь. — Sire, вы вызывали меня? — донёсся приглушённый голос Франсуа, его секретаря. Наполеон нахмурился. "Франсуа должен был явиться к пяти, но ведь сейчас. .." — мысль оборвалась, глаза резко метнулись к часам. Позолоченные стрелки указывали без пяти минут пять. Он невольно усмехнулся краешком губ. Возможно, пунктуальность секретаря была точнее его собственного хода мыслей: — Entrez. Жан Франсуа начал говорить сразу как вошёл, сам не желая долго находится наедине с тяжёлым взглядом императора: — Я получил недавнее известие прямиком от маршала Даву. После упоминания последнего, Бонапарт стал более сконцентрированным на разговоре. — Он до сих пор в Экмюле, не так ли? Австрийцы держатся дольше, чем мы думали. Их император слишком упёрт и тем более глуп, если думает что после потери союзников сможет взять победу для своей страны. — с небрежностью высказался Наполеон. Жан, с присущей ему легкостью в движениях, развернул письмо: —«Войско противника с южного фронта отступило. Центр прорван. Враг отступает к Регенсбургу. Подписано: Луи ‐ Никола Даву.» Даву писал с любимой всеми точностью и одновременно краткостью, придавая ценность каждому слову. Бонапарт был более чем удовлетворен таким развитием событий: — Один корпус против целой Австрийской армии. Diable, Даву снова делает невозможные вещи. — с сухой усмешкой выразил император. — Позволю себе заметить, Sire, окончательное поражение Австрии может ждать нас уже совсем скоро. — Европа сама вынудила нас стать молотом. А теперь пусть чувствует на себе его тяжесть. Взаимосвязи Жан не понял и не то чтобы хотел понять, но решил спросить императора ещё кое о чём: — Желаете отправить ответ, Sire? После этого комната погрузилась в тишину. Секретарь в ожидании ответа от императора, решил присесть на ближайший от него стул. После некоторой паузы, Бонапарт ответил: — Да, передай что император глубоко удовлетворен. Они должны быть убеждены, что Орден Почётного легиона будет удостоверен каждому, стоявшему под Экмюлем. — Слушаюсь, Sire. — Франсуа поспешил удалиться, но на секунду его удержал голос императора: — Держи меня в курсе событий. — На это Франсуа не стал отвечать, лишь одобрительно покачал головой и скрылся за дверью покоев Бонапарта. ⌒-~ ※。.:*:・'°☆ Под вуалью начинающегося заката, улицы Санкт-Петербурга почти опустели. Плотные вихри снега накрывали город, превращая его в белую тишину, нарушаемую лишь шагами редких прохожих — в основном простых работников, чья нужда была сильнее неблагоприятной погоды. Но и среди них нашлось исключение. Российский император, укрывшись в стенах Зимнего дворца, оставался на посту — как капитан у штурвала, только его оружием были бумаги, чернила и перо. Он читал донесения, судьбы провинций, внутриполитические обстоятельства. «Вашему Императорскому Величеству доношу: в Казанской губернии, по завершении жатвы, урожай составил на 10% меньше среднего показателя за последние пять лет...». Новости сменялись одни за другими. «Учитель N.N. Казанской гимназии, по имеющимся сведениям, распространяет среди учеников сочинения Жан-Жака Руссо...» Александр устало закатил глаза — сдержанно, как полагается государю. «О, трагедия просвещения... как будто одна только литература может свергнуть самодержавие», — подумал он с иронией, но тут же осёкся: слишком уж многое в истории начиналось с буквы, а не пули. Он тяжело поднялся из-за стола. Суставы ныли от семи часов работы, проведённой без движения. Проходя мимо груды бумаг, неуклюже задел локтем один из стопок, и листы посыпались на пол. На мгновение Романов хотел оставить всё как есть, но педантичность, привитая с юности, взяла верх. Он аккуратно начал собирать их обратно. Среди уже просмотренных и уже подписанных бумаг обнаружился один лист, оставленный без внимания. Он поправил очки на носу, приблизил лист к глазам. Жалоба. Очередная. Всё та же тень — обвинения в политической неблагонадёжности. Какая ирония. Как будто он, император, мог изменить обстоятельства, в которые втолкнула Франция не только собственную страну, но и всю измученную Европу. Мысленно он вернулся к недавнему письму, отправленному накануне к Бонапарту. Александр не знал когда по времени должно дойти письмо, смотря на снег и расстояние. Француз письма читал всегда, и на ответ был не скуп, так что без сомнения, письма от него он ждал. Уголки губ русского императора дрогнули в легкой усмешке. Несмотря на мрачный день и усталость, мысль о том, что где-то в этот самый час Бонапарт тоже склоняется над пергаментом, вызвала в нём неожиданное тепло. "Да, беспокойный дух... но в этом ли не сходство наше?.." Он повернулся к окну. Снег всё так же медленно падал на улицы.