Месть Помпея

      Когда Ким Намджун уехал из Рима, чтобы искоренить галльские племена, его давний друг Гней Помпей был назначен консулом. Пока Ким Намджун закалял в боях свою быстро растущую армию, Гней Помпей распивал вино и растрачивал казну. Когда Ким Намджун вошёл в Рим, Гней Помпей бежал в Грецию. Но Ким Намджун не успокоился, пока не разбил его армию, последовав за ним в Грецию, затем в Египет. Египтяне преподнесли ему голову старого друга как подарок, но Намджун не оценил его по достоинству. В груди поселилась мрачная печаль, и преследовать остатки армии Помпея, возглавляемые теперь его единственным сыном Чонгуком, он расхотел.       В Рим он вернулся императором. Сенат облачил его в пурпур и надел на голову лавровый венок триумфатора, его лик чеканили на монетах, благодарный и влюблённый в своего правителя народ присылал ему охапками цветы и молился на него наравне с богами. Каждый знатный римлянин приходил к нему на поклон с дочерьми, желая обратить взгляд императора на свою дщерь и породниться с ним, но, поговаривали, что Намджуна околдовала Клеопатра, ведь ни одна из приведённых красавиц не получила от него ничего более комплимента — пустого слова — или места наложницы.       «Благословен наш император Намджун!» — скандировала толпа под его балконом, и он всегда выходил, махал им, кротко улыбался и растворялся в порхающей на ветерке полупрозрачной тюли, и каждый, кто имел честь увидеть его в этот день, считал себя самым счастливым и удачливым.       «Чёртов Намджун», — проклинал его Чонгук, тайно пробираясь через выглядевшие неприступными римские стены. Армия его, разбитая и искалеченная, осталась в горячих песках Египта, а сам он, накинув старый плащ с капюшоном, не позволял себе сдаться — шёл до конца. Он должен был отомстить за отца: обезглавленное тело его, найденное поутру в палатке, отпечаталось на задней стороне век, и стоило прикрыть их, как неведомая сила поднимала Чонгука на ноги и толкала в спину, шептала ему в уши и науськивала: «Намджун должен умереть».       Пробраться в город оказалось полбеды, подобраться к императору было практически невозможным — тело его, драгоценное, было неприкосновенным. Безродному вояке Чонгуку, разве что и можно было кинуть на него одинокий взгляд, когда правитель выходил на балкон. Облачённый в белую тунику, перехваченную на узкой талии пурпурным шерстяным шнуром, он делал шаг к перилам, будто плыл, поднимал вверх левую руку, плечо которой было обнажено и, покрытое маслами, переливалось на солнце, как светло-жёлтая чешуя ядовитой египетской кобры, затем губ его касалась легчайшая улыбка, и он плавно разворачивался, ни разу не задержав взгляда ни на ком.       Впервые после долгих лет увидев Намджуна, Чонгук был озадачен. Казалось, он его совсем не помнит, казалось, он помнит каждую чёрточку на его лишённом эмоций лице. Он встречал его, когда был совсем мал, Намджун тогда был всего лишь фламином — жрецом культа Юпитера — и готовился стать членом Сената, он был одного возраста с его отцом — чуть больше двадцати лет отроду, — сейчас Чонгуку столько же лет, и ему кажется, что никого красивее он не видел. Но стоило мысли этой поселиться в его голове, как он закрывал глаза, чтобы вспомнить, что красоте этой противостоит уродство смерти.       Не подозревая, что решает проблемы Чонгука, император провозгласил ежегодные гладиаторские бои. Эпоха, когда гладиаторами были только рабы, бьющиеся за возможность получить свободу, давно канули в лету, и Чонгук, взяв фамилию Чон, представился свободным вольнонаёмником. Получив место в казарме, он стал усиленно тренироваться, и к балкону императора ходить перестал. Он ещё увидит Намджуна, встретившись лицом к лицу, когда он будет вручать ему пальмовую ветвь. Так он решил и, стиснув зубы, принялся за дело.       Арена Колизея видела многое: бои с годами приобрели великие масштабы, об их колоссальности стали слагать легенды, а африканские страны, желая угодить императору Намджуну, присылали для этого диких экзотических животных. Животные предназначались для битвы с рабами, ведь их смерть не вызывала резонанса. А вольные наёмники или жаждущие славы и признания знать и богатые патриции принимали участие в гладиаторских боях, сражаясь между собой.       Но гладиатор Чон плевал на эти правила, он вышел против некормленного несколько дней тигра с одним мечом в руках. Его доспехи, прикрывавшие лишь плечи, предплечья и спину, выглядели ненадёжно — как бутафория, но, наблюдая за его танцем с тигром, Намджун понял, что, лишив себя прикрытия спереди и по бокам, этот гладиатор добился манёвренности: он не бился, он порхал и жалил.       — Он либо сумасшедший, либо бог, — сам себе сказал Намджун, наблюдая за боем с трибуны.       В этом году бои не вызывали у него прежнего восторга, серая тоска из-за смерти друга положила холодную ладонь ему на горло и поддушивала. Он не мог спать, у него не было аппетита, наложницы и наложники не вызывали возбуждения — всё было скучно, и время текло вяло. Но наблюдая за тем, как дерзкий гладиатор, ловко увернувшись от пасти разъярённого тигра, сделал сальто назад и полоснул зверя по горлу клинком, у него перехватило дух. Горячая красная кровь хлынула из раны и выплеснулась на голый торс бойца. Поверженный зверь упал к его ногам, а он поставил на него правую ногу и поднял меч вверх, крикнул — громкий голос разлился рокочущим эхом:       — Аве, император Намджун! — Его маленькая фигура посреди громадной арены казалась Намджуну монументальной, и он не мог отвести глаз. — Идущий на смерть приветствует тебя! — закончил фразу Чонгук, загипнотизированный взглядом рептилии. Эта императорская змея, если Чонгук позволит, опутает его своими кольцами, а затем пустит ему по венам яд и будет наблюдать, как он будет идти на смерть. Но если Чонгук и пойдёт, то только за руку с Намджуном, потому что в живых он не останется ни в каком случае.       Глядя за тем, как взметнулись воздушным облаком вслед удаляющейся фигуре императора отороченные пурпуром полы его белоснежного одеяния, Чонгук слегка опешил и опустил меч, с обречением предвкушая новые бои, в которых ему снова нужно победить. Он пока не знал, что этот бой был последним для него на арене.       — Приведите его ко мне, — велел император, покидая трибуну под оголтелые крики зрителей. Они хлопали и топали, они неистово рычали и приветствовали победителя — они полюбили этого гладиатора, а Намджун понял вдруг, что не хочет им делиться.       Неважно, как закончатся остальные бои, этого бойца ему захотелось наградить немедленно. Он был не первым, кто смог одолеть бушующего зверя, но первым, кто сделал это чётко и красиво.       И сам он оказался… красив. Настолько, насколько была красива сама юность, вышитая золотыми нитками мужественности. Красота его не сидела на округлом кончике ровного носа, не пылала маковым цветом на губах, не подмигивала притаившейся под ними родинкой, не путалась в его угольных изогнутых ресницах, но во всём этом сочетании, используемом им — умело ли, или по наитию, — в том, как увлечённо он прикусывал нижнюю губу, как остерегающе щурил глаза и сводил к переносице брови, как расправил величественно плечи и небрежно стёр со лба капли подсохшей крови — во всём этом Намджун находил неуловимый шарм, и его это невольно пленяло.       Гладиатор вошёл в тронную залу и встал перед ним гордо. Он не приклонил головы и не опустился на колено. Глаза их нашли друг друга, и Намджун почувствовал, что чернота их, беспросветная и бесконечная, затягивает его, манит… оживляет. Гнетущая тоска ей сдавалась и отступала. Император не помнил, видел ли его раньше, он точно знал, что такого бойца не мог не запомнить, но странным образом лицо его казалось ему знакомым.       — Оставьте нас, — приказал Намджун слугам и охране.       Они подчинились беспрекословно, спорить с ним не рисковали, да и коснуться императора не посмел бы ни один римлянин, уставший и безоружный гладиатор должен бы был быть сумасшедшим, чтобы дерзнуть. Но покинувший Рим много лет назад Чонгук не считал себя римлянином. И он точно сошёл с ума, потому что Намджуна ему хотелось касаться. Хотелось преодолеть ничтожное расстояние между ними и положить свои грубые ладони на его длинную шею, придавить большим пальцем кадык и сорвать с его пухлых губ стон. Посмертный стон.       Но он стоял и ждал, и время будто остановилось. Казалось, песчинки в часах успели перетечь много раз туда и обратно, прежде чем император встал со своего трона, держа на вытянутых ладонях деревянный меч — его называли мечом свободы, — знак признания боевого искусства и освобождения гладиатора. Раньше такой вручали лучшему рабу и тем даровали ему свободу. Этот молодой мужчина и так был из свободных, как Намджуну уже доложили, но о Чонах он ранее не слышал и полагал, что имя его лживо. Но лживо было не только имя — он сам был весь соткан из лжи, рождённой ненавистью и жаждой мщения.       — Ты смелый и дерзкий, — сказал Намджун, делая медленный шаг к нему. Ковёр под его ногами струился шёлком как водная гладь, на которой он представлялся Чонгуку величавым лебедем. В те времена, когда Намджун пошёл победоносной войной на Галлию, затянувшуюся на десяток лет, Чонгук, сосланный отцом в Африку, о лебедях только слышал, а сейчас видел воочию и рот его распахнулся сам собой. — И самый сильный из всех гладиаторов, что я видел, и поверь, повидал я их немало. Так как тебя зовут, юноша?       Чонгук уловил в его словах намёк на возраст, но теперь Намджун стоял от него на расстоянии вытянутой руки, и Чонгук мог поклясться, что годы его не тронули — даже годы не смели его касаться! — а Чонгук ещё сильнее захотел это сделать: провести подушечками пальцев по обнажённому плечу, перехватить запястья и завести их за его широкую спину, а пальцами другой руки запутаться в его пшеничных волосах, затем стянуть их на затылке. Это должно быть больно. Успел ли отец почувствовать боль, когда Намджун вытащил свой меч из ножен и обезглавил его? Эта мысль отрезвила.       — Ты сделал это сам? — спросил Чонгук, наконец совладав с собой. Поймав непонимающий взгляд Намджуна, он пояснил: — Снёс голову с плеч моему отцу. Помпей, меня зовут Чонгук Помпей.       Император не вздрогнул, и мускулом не повёл. Всё его существо будто заранее было готово к этому знанию. Вернувшись в Рим, он не думал об оставленном на произвол судьбы Чонгуке, но знание того, что он придёт, всегда было где-то рядом: оно, взявшись за ручку с печальным чувством вины, неотступно следовало за ним по пятам. Это было предопределено.       Намджун перевернул меч и ткнул его остриём в пол, опёрся о него, чуть наклоняясь вперёд, приближая лицо к лицу сына своего почившего друга. Он принялся разглядывать его, теперь понимая, почему он показался ему знакомым. Бегавший за ним десятилетний мальчик возмужал, он вырос и раздался в плечах, сохранив свои казавшиеся Намджуну наивными черты лица. Он совсем не избавился от привычки распахивать рот и округлять глаза, когда удивлялся, или закусывать нижнюю губу, когда злился. Но это был уже не тот весёлый любознательный мальчишка, сейчас перед ним стоял мужчина, военный муж. И на Намджуна он был зол. Намджун и сам был зол на себя — это его вина, что сын лишился отца. Не его рукой, но в угоду ему Гнея избавили от головы.       — А если и так, что ты мне сделаешь? — спросил Намджун. В его голосе не было вызова, он не подначивал, он просто спрашивал. Он всё ещё был впечатлён, и сейчас даже больше, чем когда тигр пал, ведь выходило так, что Чонгук стал гладиатором лишь для того, чтобы приблизиться к Намджуну. И он смог это сделать. Это восхищало. Причина была не столь важна, сколь важно его рвение и достижение цели. Смерти Намджун не боялся, иногда его посещали мысли, что только она и станет его спутницей. — Отомстишь тем же?       — Ты не ответил на вопрос, — Чонгук втянул нижнюю губу и зажал её между зубов. Меж бровей пролегли две морщинки. Злится. Намджуну казалось, исходящая от него ненависть стала почти осязаемой.       — Нет, — не стал выдумывать Намджун. — Его голову мне принесли египтяне. Те самые, под знамёнами которых ты воевал против моей армии. Этот юнец, брат Клеопатры хотел выслужиться передо мной, но подарок не пришёлся мне по душе.       — И ты просто ушёл? — неверяще проговорил Чонгук, заламывая брови ещё сильнее.       — Я хотел бы перерезать весь Египет, но меня ждал Рим.       «Но ты был с ними заодно и слушать меня не стал бы. Ты бы пал, как твой отец, но уже от моей руки», — не стал озвучивать Намджун. Это прозвучало бы как попытка защититься, но ему незачем защищаться. Он действительно ушёл без боя, затаив печаль в сердце; он не желал лишать Помпея наследника, и потому проклял весь африканский континент и развернул войска.       — Рим? — Чонгук всплеснул руками, будто охватывая ими весь город. — Вечный Рим?.. Он ждал бы вечность. — Он усмехнулся, но усмешка быстро сошла с его лица: — Ты лжёшь! — выкрикнул Чонгук, выхватывая деревянный меч из рук Намджуна. Не беда, что он из дерева, важно знать, куда бить. В руках умелого воина даже безобидная ложка может стать оружием. А Намджун даже не отстранился. Чонгук, отчаянно сдерживая вставшие в глазах слёзы, замахнулся мечом и выкрикнул ему в лицо: — Защищайся, что ты стоишь?       Его надломленный крик разнёсся по зале и рассыпался гулкой тишиной. Лицо его перекосило, но гримаса не сделала его уродом — она отразила его уродливую боль.       — Мне лечь? — спросил Намджун ровно, без подтекста, но бровь его при этом взметнулась, и Чонгук ненароком представил, как император лёг перед ним, укладываясь на бок прямо на ковёр, руку он подставит под голову, а вторую положит на талию, верхнюю ногу согнёт и поставит на стопу так, что в разрезе туники Чонгук увидит его бедро. Жар прилил к его щекам, руки ослабели, и меч выпал, укладываясь на ковре вместо Намджуна. Он потянулся к нему и поднял, вновь вручая окаменевшему Чонгуку: — Воину не следует терять свой меч.       Чонгук вцепился в рукоять, но замахнуться им снова не мог. Он верил ему, каждому слову Намджуна верил, ведь Намджун никогда не врал. Десять лет назад любая ложь заставляла краснеть кончики его ушей и заикаться, и за друзей своих он всегда стоял горой. Они могли спорить с отцом, обижаться друг на друга, воевать за римский престол, но ни один их не стал бы убивать другого — это подлость, недостойная будущего императора, а Намджун был рождён, чтобы править. Отец Чонгука править желал, но для чего он был рождён — теперь не узнает никто. У Гнея никогда не было присущего истинному правителю чистейшего благородства: он был милосерден, справедлив и честен, однако легко поддавался собственным слабостям, и людям это не нравилось, в Гнее они не видели того, кого хотели бы любить и качать на руках. Они хотели великолепного Намджуна. Намджуна, чести и честности которого можно посвящать оды. Чонгук всегда знал это, и всё равно пришёл поквитаться с ним.       Поквитаться за то, чего он не делал.       Колени Чонгука ослабли, и теперь он сам рухнул. От облегчения. От затопившего сознание стыда. От злости на египтян. От осознания собственной глупости.       Он отложил меч — разве мог он его принять? — и взял полу императорский туники в руки, наклонился и коснулся её солёными губами. По сухим от песчаного ветра и загорелым от жгучего солнца впалым щекам текли большие горошины слёз.       Намджун положил ладонь ему на макушку и погладил. Как в детстве. Чонгук вновь почувствовал себя маленьким и ему стало стыдно. Стыдно за желание его убить. Стыдно за желание — желание им обладать.       — Полно, Чонгук, — мягко проговорил Намджун. — Я знаю, как горька твоя утрата, я потерял не меньше твоего. Но позволь мне хоть немного облегчить твою боль.       Доброта императора сбивала с толку. Она была одновременно очевидной и неуместной, ведь Чонгук считал, что её не заслуживал.       — Почему ты это делаешь? — прохрипел он, заглядывая Намджуну в лицо снизу вверх. Его глаза покраснели и нос распух. Намджун разглядывал его и не понимал, куда делся этот дерзкий воин, что одним ударом сразил дикого зверя. Он всё ещё был перед ним, и всё же казался совершенно другим человеком. Человеком, которого хотелось оберегать. — Я же пришёл тебя убить.       — Ты слишком доверчив, — сказал Намджун, а Чонгук вспомнил, как потчевала его египетская красавица, рассказывая о «деяниях» Ким Намджуна. Это не он, а она была змеёй — песчаной эфой, чей яд действовал медленно; она травила его — Чонгука, — преданно заглядывая ему в глаза, и ждала эффекта. И вот он здесь на коленях перед императором, ловит каждое его движение и слово, сам умирает от собственной ничтожности, а Намджун будто и не видит этой гнили — всё так же великодушен и милостив. — Но ты научишься отличать правду от лжи. Это приходит с опытом. — Губ Намджуна коснулась крохотная улыбка, и он завёл ладонь Чонгуку на затылок, потрепал его там, и затем переместил её ему на шершавую щёку, большим пальцем он стёр упорную слезинку. А Чонгук почувствовал, что начинает распадаться на части, и прикрыл глаза. Впервые обезглавленный труп отца не возник под веками. Перед глазами была темнота. В нос забивался терпкий аромат масла — так пах Намджун, — и затем снова раздался его голос — низкий, хрипловатый, полный ласки и уверенности: — Скажи мне, чего ты хочешь, и я сделаю всё, чтобы дать это тебе.       Намджун никак не мог избавиться от чувства вины. Оно, казалось, отступило, когда он увидел Чонгука на арене: в огне факелов его доспехи будто сами горели, отражая танцующее пламя, и Чонгук был его олицетворением — живой и смертоносный, — заворожённого, Намджуна покинули все другие мысли, кроме восхищения. Но стоило ему узнать, кто перед ним, и оно вернулось. Оно больше не было серым и не душило его, оно стояло рядом и внимательно смотрело на потуги Намджуна не исправиться — смерть не исправит ничто, — но заслужить хоть толику уважения и излечить это юное израненное сердце.       — Я хочу невозможного, — признался Чонгук, так и не открывая глаз.       — Скажи мне, и я сделаю невозможное возможным.       Чонгук уже решил для себя, что Клеопатра и её брат жестоко поплатятся и за свои действия, и за ложь. Намджун не любит чужих голов — он получит их прах, развеянный в песках пустыни. Это за Чонгуком. Об этом он просить не станет. Хотя скажи он только слово, и император поведёт на них свои войска, потому что Намджун никогда не был пустословом. Если он сказал что-то, то это становилось настоящим. Любое желание Чонгука он воплотит в жизнь.       И тогда Чонгук сказал:       — Я хочу тебя.

the end