Под сенью Фаэремора

         Хёнджин сидел в шумном трактире у деревянного стола, внимательно слушая старого охотника, который пересказывал древние истории. Легенда о Фаэреморе захватила его воображение. Амур любил слушать сказки — они наполняли место эмоциями, которые так нужны были для его существования.       — Есть легенда про эту тёмную долину за рекой, — охотник сделал паузу, словно чтобы придать своим словам вес. — Она прекрасна, но смертельна. Там всё ещё лежит проклятие дьявольского огня, а в центре — Торфинель, озеро, где отражается само зло. Никто из тех, кто ступил на её земли, не возвращался. Толпа в трактире вздрогнула, а кто-то из молодых посетителей нервно засмеялся. Но старик продолжил:       — Лес там зачарованный. Его жители заманивают тебя сладкими песнями, чтобы никогда больше не отпустить. Там есть Таллагор, как говорят, сама ожившая гора. Он обрушивает скалы на тех, кто посмеет потревожить его земли. Его гулкий голос разносится по всей долине.       — И не забудь про Гилмира, — вставил молодой охотник, сидящий рядом. — Сильф, чей голос звучит, как плач ветра. Он преследует тебя, пока ты не сдашься.       — Да, да, — кивнул старик, поддакивая. — И Морвенэль. Баньши, что смеётся в тенях и предвещает тебе неминуемую смерть. Хёнджин нахмурился, но молчал, ожидая, что будет дальше.       — А самое страшное — там обитает Таурхир — огромный волк с рогами, чья тень несёт смерть. Говорят, он разрывает на части каждого, кто осмелится даже приблизиться к лесу. Трактир внезапно наполнился напряжённым молчанием. Но его нарушил тихий смех.       — А потом ты просто исчезаешь, — улыбнулся лесной эльф, сидящий у окна. Он подмигнул Хёнджину, и амур почувствовал, как внутри него разгорается любопытство. Эльф выглядел расслабленным, словно рассказы его совершенно не пугали. «Значит, туда можно войти», — подумал Хёнджин, улыбнувшись краешком губ.            На следующий день Хёнджин рано встал, вооружившись своим неизменным спутником — блокнотом, и принадлежностями для рисования. Лёгкий утренний туман ещё укутывал горы, когда амур начал своё путешествие. Он пересёк реку, следуя за смутными указаниями, услышанными в трактире. Лес встретил его гулким молчанием. Ни звука шагов, ни щебета птиц — только лёгкий шелест листвы. На краю Фаэремора было тихо, словно сама природа задержала дыхание, наблюдая за чужаком. Хёнджин остановился, чувствуя, как окружающая магия окутывает его, будто невидимые пальцы щупали его душу. Он всем телом чувствовал настороженность и тревогу, исходящую от кого-то в глубине. «Это место живое», — подумал он, слегка улыбнувшись. Но вместо того чтобы испытывать страх, он почувствовал трепет, словно впервые открыл книгу с неведомыми ему страницами. Сделав первый шаг, он услышал, как всё вокруг оживает. Птицы вдруг заговорили, их звонкие голоса раздались отовсюду. Легкий стрекот насекомых дополнял музыку леса, а где-то вдали донёсся переливчатый смех, словно сам ветер смеялся. Хёнджин застыл, поражённый контрастом между мёртвым покоем границы и оживлённой симфонией внутри. Каждое дерево, каждый поток воды — всё в этом лесу было настолько идеально, что казалось, будто само искусство пробудилось здесь. Он достал блокнот и карандаш, перелистывая заполненные портретами страницы и торопливо делая первые зарисовки. Изящный изгиб ветвей, игривые всполохи света на воде, очертания дальних гор. Волшебство этих мест захватывало. Он шёл всё глубже, ощущая на себе чей-то взгляд. Но странное чувство не пугало его — наоборот, оно разжигало его любопытство. Казалось, будто сам лес наблюдает за ним, проверяя, кто осмелился ступить на его земли. Когда Хёнджин вышел к небольшому ручью, его глаза расширились от удивления. Вода мерцала серебристым светом, а тонкие деревья, склоняясь над потоком, будто играли его отблесками на своей листве. Лёгкий ветерок коснулся его лица, и на мгновение он услышал переливчатый смех, но не увидел ни одной души. «Кто-то здесь есть», — понял он, осматриваясь вокруг. Однако никто не показался. Хёнджин решил вернуться. Спустя несколько часов он снова был в деревне, но его мысли остались в лесу. На вопросы трактирщика о его прогулке он уклончиво ответил:       — Любовался горами. В ту ночь амур долго не мог уснуть. Перед глазами вставали образы удивительного леса, а в груди теплилась мысль: «Я должен увидеть больше».            На следующий день Хёнджин вновь отправился в путь. Утро было прохладным, а воздух — свежим, наполненным ароматами весны. Лучи солнца мягко ложились на траву, пробиваясь сквозь лёгкий туман, который всё ещё застилал лес. Лес встретил его иначе. Если в первый раз он осторожно наблюдал за чужаком, то теперь, казалось, Фаэремор решил показать ему немного больше. Шумели кроны деревьев, стрекотали птицы, а среди тропинок мелькали маленькие феи, скрываясь, прежде чем он успевал рассмотреть их. Пройдя чуть дальше, Хёнджин наткнулся на фруктовую рощу. На ветвях деревьев ещё не было плодов, но нежные бело-розовые цветы расцвели во всей своей красе, окружая его облаком аромата. Амур остановился, чувствуя, как весна заполняет всё вокруг. Он достал карандаш и блокнот, чтобы запечатлеть это волшебное зрелище.       — Красивые деревья, правда? — услышал он за спиной весёлый голос. Хёнджин обернулся и увидел стройную девушку. Её бледно-голубая кожа переливалась под лучами солнца, а длинные волосы струились, словно волны воды. Она стояла в ручье, который пересекал рощу, и улыбалась, словно они были давними друзьями.       — Ты кто? — осторожно спросил он, всё ещё держа карандаш в руке.       — Йеджи, — ответила она. — А ты?       — Хёнджин, — амур слегка улыбнулся, опуская карандаш. — Ты живёшь здесь?       — Конечно. Это мой дом, — ответила она, взмахнув рукой. Вода в ручье поднялась в воздух, формируя тонкую спираль, которая переливалась на солнце. Амур смотрел на неё с лёгким удивлением.       — Ты чем-то похожа на меня, — вдруг заметил он.       — Похожа? — Йеджи склонила голову, а её улыбка стала шире. — Возможно, потому что ты лёгкий и гибкий, как наяда.       — Но я ведь не из воды, — сказал он, чуть растерянно.       — Нет, но ты дитя фейри, — заметила она, окинув его пристальным взглядом. — Неудивительно. В конце концов, фейри порой похожи друг на друга. Хёнджин засмеялся, чувствуя, как напряжение уходит.       — Ты не следила за мной раньше? — полюбопытствовал он, вспомнив странное ощущение, которое испытывал в лесу. Йеджи лукаво улыбнулась:       — Я нет. Но духи леса всё видят.       — Духи? — Хёнджин нахмурился.       — Семья хранителя леса, — объяснила наяда. — Они всегда знают, кто здесь.       — Это они следили за мной? — он посмотрел вглубь леса, пытаясь уловить хоть тень наблюдателя.       — Возможно, — протянула Йеджи, играя струйками воды, которые сливались в маленькие льдинки. Они сталкивались друг с другом и издавали тихий музыкальный звон.       — А про Таурхира ты знаешь? — решил спросить амур. Йеджи рассмеялась:       — Может быть, знаю. Но разве это важно? Найди его сам. С этими словами она растворилась в воде, оставив Хёнджина одного. Амур провёл ещё несколько часов в роще, запечатлевая цветущие деревья и игру воды, а затем вернулся в деревню, уже твёрдо зная, что вернётся снова.            На третий день, едва рассвело, Хёнджин вновь отправился в путь. Утро было ясным, и лес встречал его тихим шёпотом листвы. Амур шёл уверенно, всё глубже погружаясь в сказочную атмосферу. Лес казался ему живым, но больше не скрывал своей магии: свет пробивался сквозь густую крону, переливаясь радугой в каплях росы, а тёмная земля, казалось, дышала энергией, пульсирующей из самого её сердца. К середине утра он достиг цели своего путешествия. Перед ним раскинулось легендарное озеро Торфинель. Хёнджин замер. Легенды не передавали и доли того, что он увидел. Вода, идеально гладкая, будто зеркальная, мерцала мягким золотым светом, будто сама магия оживала в её глубинах. Над поверхностью озера вился едва заметный туман, переливаясь оттенками от розового до голубого, словно дыхание рассвета. На берегу озера стояло дерево. Но не просто дерево — это был гигантский Силварнэль, чьи ветви уходили высоко в небо, а корни уходили глубоко в землю, обвивая берег. Его цветы — нежные, словно из чистого серебра, с еле заметным золотистым в утреннем свете сиянием на лепестках — распространяли сладкий, успокаивающий аромат. Ветер шептал в его ветвях мелодии, которых Хёнджин никогда прежде не слышал. «Это не место зла, — подумал он, — это священное место». Амур сел на мягкую траву у берега, достал блокнот и карандаш. Торфинель завораживал его своей красотой и таинственностью. Он начал рисовать, стараясь передать всю магию, которая исходила от озера и древа. Линия за линией, образ становился всё более чётким, но внезапно он почувствовал, что за ним кто-то наблюдает.       — Ты хорошо рисуешь. Хёнджин вздрогнул и обернулся. За ним стоял юноша. В первое мгновение амур ощутил укол страха: лицо незнакомца выглядело пугающе, словно окутанное тенью, как в дурном сне. Но почти сразу этот образ исчез, и он увидел перед собой красивого юношу. Его ярко-рыжие волосы горели, как пламя на фоне весенней зелени, а серые глаза были глубокими и немного грустными. Бледная кожа, казалось, светилась в лучах света, а лёгкая улыбка на губах смягчала мрачную ауру. «Морвенэль», — понял амур, вспоминая рассказы в трактире.       — Спасибо, — наконец ответил он, убирая карандаш. — Ты… живёшь здесь? Юноша кивнул, но ничего не сказал. Его взгляд скользнул к озеру, словно он слышал что-то, недоступное Хёнджину.       — Я Хёнджин, — амур решил представиться, чтобы нарушить неловкость.       — Чонин, — тихо ответил юноша, его голос был мягким и мелодичным, как шёпот ветра. На мгновение повисло молчание. Затем Хёнджин, решив, что упускать момент нельзя, взял себя в руки:       — Могу я нарисовать тебя? Чонин удивлённо посмотрел на него, чуть нахмурив брови.       — Зачем?       — У тебя… необычная внешность, — честно ответил амур, подбирая слова. — Ты красивый. Баньши молчал, глядя на Хёнджина так, будто пытался понять его намерения. Его взгляд смягчился, но всё же остался настороженным. Чонин посмотрел в сторону деревьев, словно искал чьего-то одобрения. Ветер пошевелил листву, и Хёнджин уловил ощущение, что за ними наблюдают.       — Я подумаю, — наконец сказал Чонин. Его голос прозвучал мягче, чем ожидал Хёнджин, почти робко. Он закрыл книгу, которую держал, и ушёл вглубь леса, его яркие волосы мелькнули среди зелени. Амур остался один, глядя ему вслед. Он вздохнул, перевёл взгляд на своё незаконченное изображение озера и улыбнулся. «Кажется, мне придётся вернуться сюда снова».            Прошло несколько дней, пока Хёнджин вновь не добрался до озера. Там уже был Чонин, нахмурившись, он смотрел на амура. Тот застыл перед ним с блокнотом и карандашом.       — Я… Я искал тебя, — сбивчиво произнёс художник. — Хотел узнать твой ответ.       — Хорошо, — наконец произнёс баньши, но его голос звучал неохотно. Ветер тут же зашумел в листве, а высокие деревья вокруг начали покачиваться и поскрипывать, словно выражая недовольство. Чонин оглянулся на кроны, шёпотом добавив: — Я не беззащитное дитя, успокойтесь. Хёнджин поднял взгляд к деревьям, чуть нахмурившись, но ничего не сказал. Ему стало ясно, что за Чонином кто-то присматривает — духи леса или его семья, легенды не врали. Чонин сел на траву, облокотившись на корни Силварнэля, и хмуро посмотрел на Хёнджина:       — Только недолго. Амур, улыбнувшись, присел напротив. Он начал с нескольких быстрых набросков, стараясь уловить черты лица Чонина: рыжие волосы, словно пламя, тёмные глаза, в которых пряталась печаль, и бледную кожу, придающую ему эфемерный вид. Пока он рисовал, они разговаривали. Хёнджин рассказывал о своих путешествиях, описывал города и равнины, пустыни и моря, где он бывал. Чонин слушал его с интересом, хотя его выражение оставалось спокойным.       — Ты столько видел, — сказал баньши однажды, когда Хёнджин рассказывал о горах, где рассвет окрашивает склоны в алое и золотое, а в облаках летают аасимары, отбрасывая огромные тени на снежные вершины. — Я и представить не могу таких мест.       — Но я никогда не видел места, подобного этому, — признался Хёнджин, проводя линию на странице. — Фаэремор — это нечто невероятное.            Прошла почти неделя таких встреч. Хёнджин приходил к Торфинелю почти каждый день, рисовал пейзажи и делал новые портреты Чонина. Со временем деревья перестали поскрипывать при его приходе, но амур знал: за ним всё равно наблюдают. Однажды Чонин неожиданно предложил:       — Пойдём, я покажу тебе кое-что. Кое-кого, вообще-то. Он провёл Хёнджина через лес, и к удивлению амура, в густой роще у ручья их встретил Гилмир. Само воплощение ветра, молодой мужчина стоял, облокотившись на ствол дерева, равнодушно осматривая Хёнджина.       — Это и есть ветер, — пробормотал амур, поражённый. Ему бросилось в глаза, как волосы сильфа, переливающиеся разными оттенками, двигались, будто сами были частью ветра.       — Его зовут Джисон, — улыбнулся Чонин. Взглянув на выражение лица сильфа, он нахмурился. — И он немного грубиян.       — Ты… Меняешь цвет волос? — вырвалось у Хёнджина.       — Зависит от настроения, — коротко ответил Джисон, его голос звучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение. Амур сразу захотел зарисовать сильфа, окружённого потоками ветра, но Джисон лишь хмыкнул, наблюдая за гостем с холодным любопытством. Казалось, он не доверял Хёнджину, а едва заметные порывы ветра усиливались, когда амур подходил ближе. Это болезненно ударило по амуру — его природное обаяние почти не давало сбоев, и когда кто-то так резко проявлял неприязнь, для Хёнджина это казалось раной на теле. Он определённо рассердился на сильфа, что так грубо обошёлся с ним, и эту ночь в трактире он едва спал, думая, что же пошло не так. В его блокноте появился новый набросок автопортрета — вновь с грустным и разочарованным выражением лица.            На следующий день Чонин привёл Хёнджина в предгорья. Там их встретил Таллагор, величественный и уверенный, как сама скала, огромный земляной элементаль. Его массивная фигура наполовину скрывалась в тени горы, а его глаза, светящиеся янтарным светом, изучали амура. Завидев Чонина, он принял человеческую форму, и перед Хёнджином появился невысокий, но очень крепкий мужчина.       — Ещё один странник? — громко спросил он, и его голос эхом разнёсся по склонам. — Чонин, почему ты с ним?       — Джинни — мой друг, — баньши устало закатил глаза. — Чанни доверяет ему, и ты можешь, Чанбин.       — Доверяет? — фыркнул Чанбин, но, взглянув на амура, усмехнулся. — Ну-ну. Так что ты о нас слышал?       — Легенды, — ответил Хёнджин. — О живой скале, что рушит шахты. Полагаю, ты Таллагор, разрушитель, каменное чудовище, убивающее путников.  Чанбин на мгновение нахмурился, а затем рассмеялся.        — Вот уж правда, любят приукрашивать. Хочешь сказать, я теперь часть сказки? Смех элементаля, гулкий и тёплый, разнёсся по долине, и вскоре амур уже рисовал Чанбина, наблюдая за его мощной фигурой и уверенными движениями.            Ещё через пару дней появился Таурхир. Хёнджин замер, испуганный внезапным появлением огромного волка с мерцающими рогами, внезапно вышедшим из тени прямо перед ним.       — Это… Таурхир? — прошептал он, инстинктивно схватив за руку баньши в поисках защиты. Чонин лишь весело рассмеялся.       — Чан, не пугай его, это мой друг, я же говорил. Чан смущённо переступил с лапы на лапу, а затем медленно вернулся в человеческий облик.         — Прости, — пробормотал он, потирая затылок. Уши его горели. — Я просто хотел убедиться, что всё в порядке. Хёнджин глубоко вздохнул, понимая, что Чан всё это время следил за ним.       — Могу я… Нарисовать тебя тоже? — спросил он, протягивая Чану свои рисунки. Просмотрев их, Чан кивнул.       — Только, если нарисуешь Джисона, Чонина и Чанбина для меня.       — Сделаю, — с улыбкой пообещал амур, уже представляя, как должны выглядеть портреты названных братьев.            Хёнджин путешествовал не только ради вдохновения и новых ощущений. Его природа требовала постоянного контакта с эмоциями других существ. Магия амура неизменно дарила ему обожание окружающих, но он чувствовал, насколько это поверхностно. Да, этого было достаточно, чтобы поддерживать его существование, но он жаждал чего-то большего. Он хотел не просто существовать, а жить. Его разочарование выражалось в множестве схематичных рисунков самого себя, заполнивших блокнот печалью и болью. Чужая любовь, по меркам фейри, была слишком кратковременной и слабой. Дети, полюбившие его за его доброту, вырастали и уезжали. Влюблённые, восхищённые его красотой, старели или расставались. В сёлах и городах, где он проводил так много времени, Хёнджин слишком остро ощущал грязные эмоции — похоть, ревность, злость, жадность. Даже среди света любви и радости эти тени всегда присутствовали. Когда он оказался среди жителей Фаэремора, всё изменилось. Здесь не было той мешанины эмоций, что бушевала в городах. Здесь царила настоящая, чистая любовь — к лесу, друг к другу, к жизни. Это место притягивало его так же, как вдохновляло. Он чувствовал, что эта семья может дать ему то, чего он искал всю свою жизнь. Теперь он редко брал свои краски, когда приходил в долину, навещая хранителя леса и его младших братьев скорее из желания узнать их больше, чем ради вдохновения. Хёнджин знал, что это заметили, но ни один из братьев не задал ему вопросов.            В начале лета тёплой ночью Чонин привёл его к сатирам на их праздник, и Хёнджин сразу услышал музыку. Около огня, под открытым звёздным небом, лесные жители танцевали, а Чан, Джисон и Чанбин играли свои песни. Амур застыл, наслаждаясь этой картиной. Каждый звук, каждая мелодия казались частью единого живого ритма леса. Он не удержался и присоединился к танцующим. Его движения были плавными и грациозными, он легко ловил ритм, словно всегда был частью этой музыки. Его гибкость и лёгкость привлекли внимание всех.       — Ты танцуешь, как вода, — заметил Чанбин, не прерывая своей мелодии.       — Это не так уж сложно, — отозвался Хёнджин, улыбнувшись. — Танец — это просто ещё один способ выразить любовь к миру. Чан, наблюдая за ним, тепло улыбнулся:       — Ты как будто создан для этого. Джисон, однако, не удержался от саркастичного замечания:       — Тебе явно слишком нравится выделяться.       — Он танцует, потому что ему хорошо, — ответил Чанбин, бросив взгляд на сильфа. — Сонджи, может, ты тоже попробуешь? Джисон, закатив глаза, возобновил мелодию, но больше не сказал ни слова.            Когда пришло время первых летних ягод, Хёнджин стал свидетелем, как Чанбин отпугивал странников. Элементаль стоял на их пути, возвышаясь, как сама гора. Его массивная фигура, сложенная из камня и земли, выглядела неуязвимой. Он сделал один шаг вперёд, и земля под ногами странников задрожала. Ветер принёс гулкий треск камней, когда Чанбин поднял руку, словно собираясь обрушить скалу на нарушителей. Это было всего лишь иллюзией угрозы, но её хватило, чтобы странники, несущие корзины и оружие, поспешно отступили.       — Ты даже не пытался их тронуть, — заметил Хёнджин, когда странники скрылись из виду.       — А зачем? — пожал плечами Чанбин. — Они поняли, что здесь делать нечего. Чан, собиравший землянику на склоне рядом с ними, усмехнулся:       — Бинни вообще не способен обидеть и мухи. Только выглядит грозным. На самом деле за еду он готов простить даже своего злостного обидчика.       — Эй! — громко возмутился Чанбин. Чан продолжил, игнорируя его:       — Знаешь, наш друг Югём однажды после ночёвки забрал любимый плащ Чанбина. Бинни сердился и сотрясал предгорья несколько дней, пока Югём не вернулся с плащом и мешочком лесных орехов в руках. Так Бинни, завидев мешочек, забыл, на что злился. Хёнджин смеялся, слушая эту историю, и под наброском смущённого элементаля в своём блокноте нарисовал несколько маленьких орехов лещины и пару ягод земляники.            Жарким летним днём Хёнджин сидел с Чонином и Чаном у Торфинеля. Он задумчиво наблюдал, как волосы баньши колышутся, будто бы от ветра, и вспомнил о сильфе.       — Почему он такой? — наконец спросил Хёнджин. — Он одновременно такой ласковый к вам, и такой же грубый. Чонин тихо рассмеялся:       — Это Джисон. Он всегда был таким. Когда он был моложе, его слова были ещё резче. Но он любит нас.       — А почему ему так не нравлюсь я? — осторожно спросил Хёнджин.       — Потому что ты странник, который пришёл в лес, чтобы что-то получить, — сказал Чан, подходя ближе. — Сонджи обычно не может сразу начать доверять кому-то, кто приходит извне. Особенно тому, кто пришёл сюда намеренно.       — Кроме меня и Чанбина? — скептически хмыкнул баньши.       — Тебя он буквально притащил сам, — Чан попытался обнять младшего, но тот быстро увернулся. — А Чанбина, я думаю, он полюбил заочно из-за легенд.       — Но я пришёл не для того, чтобы навредить лесу или вам. Я просто хотел вдохновения, — расстроенно произнёс амур. Чан успокаивающе улыбнулся:       — Он это поймёт, просто ему нужно время. Джисон появился к вечеру, принеся с собой прохладный вечерний ветер. Сильф легко подошёл к братьям, приобняв баньши за плечи и проведя пальцами по кудрям хранителя.       — Чанни, ты выглядишь, как куст за пещерой. Может, хоть расчешешься? — поддразнил он Чана. Чан мягко заворчал, но подставил голову под ласку. Заметив Хёнджина, сильф нахмурился, его тон стал более деловым.       — Раз уж я был в деревне, то на ужин будет мясо. Жду вас к закату. Хёнджин заметил, как ветры вокруг сильфа, казалось, послушно кружатся, подчёркивая его силу. Он вновь хотел зарисовать Джисона, окружённого потоками ветра, но тот лишь бросил сердитый взгляд на амура и добавил:       — Чонин, Чан, поторопитесь. Чонин кивнул:       — Мы придём, как проводим Хёнджина. Джисон ушёл, не проронив больше ни слова.         Этой ночью амур не спал, оставшись наедине со своими мыслями. Он завидовал тому, как легко братья дарили друг другу объятия — его самого никто никогда не обнимал вот так, не благодаря его магии, а из чистого обожания. Он злился на Джисона, который причинял ему боль своим недоверием, подколками и подозрениями. Но всё же ему так хотелось быть ближе к каждому из четвёрки. Ближе, как Хёнджин, а не как амур, существо любви, и завоевать доверие удивительной семьи…            На берегу Торфинеля Хёнджин и Чонин проводили большую часть времени. Амур с удовольствием рисовал, а баньши читал. Иногда в нём просыпался ребёнок, и Чонин легко вовлекал амура в игры — особенно ему нравилось догонять легконогого фейри, пользуясь возможностью проходить сквозь деревья. Их смех разносился по берегам, нарушая привычную тишину волшебного леса. Однажды, когда Чонин решил поиграть, Хёнджин, пытаясь поймать его, резко оступился, взметнув в воздух брызги воды из озера. Одна из капель попала на кожу баньши, и Чонин вскрикнул от боли, схватившись за обожжённое место. Его обычно бледное лицо исказилось от страдания.       — Инни! — вскричал Хёнджин, бросившись к нему. — Прости, я не хотел! Но его слова прервал низкий рык. На берегу из тени деревьев появился Чан, огромный и устрашающий в своём волчьем облике. Его рога блестели в солнечном свете, а глаза ярко мерцали тьмой. Он рычал, готовясь защитить своего младшего брата.       — Стой! Чан, остановись! — взмолился Чонин, подняв руку, чтобы остановить его. — Это не его вина! Чан, однако, не отступал. Его тело напряглось, но затем он увидел лицо Хёнджина. Амур дрожал, его глаза наполнились слезами, а голос сорвался, когда он снова прошептал:       — Я не хотел… Простите меня. Чонин, всё ещё морщась от боли, протянул руку и положил её на тёплую шерсть Чана.       — Всё хорошо, Чанни. Это случайность, — мягко сказал он, глядя прямо в глаза своему старшему брату. Тьма в глазах волка отступила. Чан отошёл, снова обернувшись человеком, и осторожно прикоснулся к обожжённому месту, чтобы вылечить брата. Но даже лёгкий ожог был для него трудным делом: дух жизни с трудом взаимодействовал с сущностью смерти, и ему пришлось потратить немало сил.         Чанбин и Джисон узнали о произошедшем и на одном из ужинов, куда Чонин едва ли не силой приводил Хёнджина, элементаль высказал своё мнение, когда Джисон снова поднял тему опасности амура:       — Это же глупость! Джинни не сделал ничего плохого. Он до сих пор готов плакать каждый раз, когда ты об этом упоминаешь! Эти слова вызвали очередной всплеск раздражения у Джисона, который всё ещё не мог простить Хёнджина.       — Да, он не сделал ничего плохого… Пока, — язвительно бросил сильф. — Но что будет дальше? Это была случайность, а завтра? Хёнджин хотел ответить, но Чан и Чанбин уже встали между ним и Джисоном, не давая разгореться конфликту. Однако слова Джисона вывели из себя Чонина.       — Ты вообще себя слышишь?! — крикнул баньши, вставая из-за стола. Его голос был громким и резким, в нём звучала ярость, которую редко удавалось услышать. Хёнджин ощутил сильный страх, когда Чонин понизил голос, позволяя своей магии действовать. — Со своими предрассудками перед любым, кто пришёл в лес сам, ты готов ранить нашего друга из-за нелепой случайности! Джисон застыл, его глаза расширились от испуга.       — А ты помнишь, как сам раз швырнул меня ветром в то же самое озеро, и Чан чуть не потерял сознание, пока лечил ожоги? — продолжал Чонин всё громче и громче. — Или когда не рассчитал силу и столкнул меня с дерева? Эти травмы были куда серьёзнее, чем пара лёгких ожогов! И никто никогда не осуждал тебя за это до сих пор. Чанбин тихо прикоснулся к плечу дрожащего Хёнджина, отводя его в сторону, пока Чан осторожно успокаивал разъярённого баньши. Джисон замялся, его лицо было полно раскаяния. Он опустил глаза и, наконец, выдохнул:       — Прости.            Это сдвинуло дело с мёртвой точки. И хоть после этого прошло немало времени, прежде чем сильф начал доверять амуру, благодаря поддержке братьев и настойчивости Хёнджина их отношения постепенно наладились и даже переросли в пока осторожную, но нежную дружбу. Когда Хёнджин наконец почувствовал, что его здесь действительно любят, он стал оставаться всё дольше, пока однажды не решил окончательно поселиться в их доме. Когда трактирщик спросил мужчину, куда тот направляется теперь, амур с нежной улыбкой ответил:       — Думаю, что домой.            Он завесил стены пещеры картинами, изображавшими мир и разных существ. На каждой двери появилось красочное, оживлённое найденной где-то Джисоном магией изображение животного, с которым художник ассоциировал каждого из них. Так, на двери Чана наблюдал за всеми ласковый волчонок, а по двери Чонина радостно скакал детёныш пустынной лисы. На двери Джисона появилась скромная белка, то яростно скачущая, то прячущаяся в ветвях дерева, а для самого Хёнджина остальные дружно выбрали снежного хорька — гибкого и способного крепко заснуть в любом доступном месте с мазками краски на белой мордочке. Сложнее всего было с Чанбином — Чонин и Джисон яростно доказывали, что он похож на кабана, а Чан и Хёнджин были уверены, что у элементаля характер нежного кролика. Спор разрешил сам Чанбин, предложив совместить этих животных, так что вскоре на его двери появилось игривое существо, названное двэкки, которое ревностно оберегало нарисованные для него орехи. В собственной же комнате Хёнджина висели рисунки, на которых с любовью были изображены Чан, Чанбин, Джисон, Хёнджин и Чонин в их истинных формах. Резкими мазками амур выразил красоту и опасность каждого из своих новых братьев, а себя, наконец, он смог нарисовать счастливым.            А спустя время в городах и сёлах появилась легенда и о нём — художнике-отшельнике Меллонисе, похищающем сердца и души в обмен на вечную молодость, лучшем друге горного чудовища и родном брате баньши.