Под сенью Фаэремора

        Минхо не привык игнорировать свои обещания. Поиски пропавшего солнечного аасимара, дитя богини солнца Теллуни, превратились для него в головоломку. Жрецы сообщили, что Анордан — так звали аасимара — был жив, но не находился в материальном мире. Аасимары искали его в небесном плане и среди богов, но даже их магия не могла указать точное место. Анордан не знал всеобщего языка и мог общаться только на божественном языке своей матери. Среди аасимаров это не считалось преградой, но Минхо понимал, что если найдёт пленника, их общение станет почти невозможным. Тем не менее он продолжал искать, ощущая сочувствие к потерянному ангелу. Он исследовал Океан Смерти, где течение уносит души в бесконечный мрак, чувствуя холод и пустоту этого места. Он видел бесчисленные души, похожие на призраков, но ни одна из них не была Анорданом. В мире теней, где обитали создания мрака и смерти, он призвал всё своё хладнокровие, чтобы поговорить со жнецами смерти. Затем он заглянул в мир фей, где смех и радость скрывали хитроумные ловушки и опасности. Минхо пробирался сквозь заросли волшебных растений, разгадывал загадки и обходил ловушки, но и здесь не нашёл ничего. Его путь продолжился в плане металла, где каждый звук отдавался звоном и вибрацией, где он чувствовал холод и железо. Он пробирался сквозь лабиринты механизмов, но и здесь не нашёл ничего. Астральный план, с его бесконечными дорогами, был ему знаком лучше всех остальных. Но нигде не было ни следа создания света. Единственное место, куда Минхо избегал заглядывать, — план пламени. Ад, с его пылающими голубым огнём пустошами и замками высших демонов, построенных из раскалённого добела железа и ледяного чёрного камня, был воплощением страха и боли. Однако именно там могла быть разгадка. Минхо не был новичком в путешествиях в ад. Его прежняя работа гонца требовала знакомства с основными планами, а Чонин иногда нуждался в редких ингредиентах, доступных только среди демонов. Но даже привыкнув к ужасающим пейзажам, Минхо не мог сказать, что был готов к зловонному воздуху, который душил лёгкие, или к бесконечным крикам, которые отскакивали от стен замков. Он скрывался в тенях, иногда задавая вопросы измученным грешникам. Их истощённые руки и мертвенные голоса были полны отчаяния. Один из них, наконец, с трудом выдавил:       — Замок... Авариса... источник... Минхо содрогнулся. Аварис, демон жадности, был известен своей безжалостностью. Если ангел действительно оказался в его руках, значит, демону нужно было больше, чем просто пленник. Возможно, он питался божественной жизненной силой, чтобы укрепить свои позиции в вечных войнах демонов. Чонин, узнав о путешествии в ад, одолжил ему свою мантию. Минхо, укрываясь ей, нырнул в тени замка, скрываясь от взоров мелких демонов, что охраняли замок в отсутствие хозяина. В главном зале, выставленный на всеобщее обозрение, в клетке лежал пленник. Ангел был слишком худым, его когда-то белоснежные одежды были изорваны и покрыты сажей и кровью. Свечение, присущее всем божественным потомкам, почти угасло. Светлая кожа был покрыта ранами, на которых запеклась сияющая кровь. Его крылья — некогда белоснежные и величественные — были опалены и ободраны. Минхо сжал кулаки, подавляя ярость. Он не мог позволить себе сорваться и поставить под угрозу ускользающую жизнь аасимара. Осторожно он приблизился, исследуя магический замок. Найдя нужный узор в резьбе железа, он открыл дверь и аккуратно поднял юношу. Тот был легким, словно призрак. Его голова безжизненно склонилась, и Минхо почувствовал холод, словно ангел уже наполовину покинул мир живых. Яростный вопль разорвал тишину.       — Чёрт, — выдохнул Минхо, прижимая пленника к груди. Аварис вернулся, и он был в ярости. Проклятья и языки адского огня полетели в спину Минхо, обжигая край мантии. Он бежал, перепрыгивая через пропасти, пока железные двери замка не распахнулись перед ним. Не раздумывая, он бросился в астральный план, оставив позади адские крики и горький запах серы.            Минхо бежал сквозь планы, словно преследуемый самой тьмой. Проклятие Авариса, тянущееся за ним, ощущалось ледяным ударом в спину, его незримая хватка усиливалась с каждым мигом. Оно не просто ослабляло его тело и магию — оно закрывало ему доступ к священным местам. Невидимая стена, глухо отталкивающая, лишала его возможности укрыться в небесных или божественных планах. Он чувствовал наблюдение. Взгляд, тяжелый, злобный, словно его не отпускали даже тогда, когда он нырял в астральные дороги. Каждое его движение становилось борьбой с самой реальностью. Его магия, привычно подчинявшаяся ему, дрожала, словно не хотела вести дальше. Наконец, обессиленный, он выпал из астрального измерения. Его ноги коснулись тёплой земли у берегов Силварнэля, но вместо облегчения он почувствовал отчаяние.       — Чан! — крик его сорвался, разорвав густую тишину леса. Он прижимал к груди тело аасимара, лёгкое, как перо, но холодное, как лёд. Крылья, некогда яркие и сияющие, хотя и полупрозрачные в материальном мире, осыпались обугленными перьями, оставляя лишь голые кости. Дыхание не прощупывалось. Минхо упал на колени, слёзы катились по его лицу. Он редко позволял себе проявлять эмоции, но сейчас его охватила волна беспомощности. Издалека раздался скорбный крик Чонина. Минхо вздрогнул. Этот звук — чистая магия смерти, инстинктивный отклик баньши на чей-то уход — был как нож, вонзающийся прямо в сердце.       — Нет… — прошептал он, ещё крепче прижимая безжизненное тело к груди. — Нет, только не сейчас… Лес, казалось, ответил на его отчаяние. Тяжёлые шаги нарушили тишину, и из чащи вышел Чан. Его фигура, спокойная и уверенная, внушала доверие. Дух леса медленно приблизился. В его глазах читались сочувствие и решимость.       — Он… он мёртв, — голос Минхо дрожал. Чан не ответил. Вместо этого он аккуратно взял тело ангела из рук Минхо, его движения были осторожными, будто Анордан всё ещё мог чувствовать боль. Из складок одежды Чан вытащил кристальный сосуд. Эссенция жизни, переливающаяся зелёными и золотыми оттенками, была столь яркой, что Минхо отвёл глаза.       — Это же… — начал он, но Чан уже склонился над ангелом. Каждое движение духа леса было плавным, точным. Он вылил содержимое флакона на губы аасимара, затем, отбросив человеческий облик, обратился в волка. Его магия заполнила воздух. Деревья вокруг начали шелестеть, словно откликаясь на его зов. Земля под ногами мягко задрожала, зелёное сияние наполнило лес, проникая в тело Анордана. Минхо наблюдал, затаив дыхание. Его сердце стучало так громко, что, казалось, заглушало всё вокруг. Раны на теле ангела начали медленно затягиваться, но крылья так и остались ободранными и обгоревшими. Спустя несколько долгих минут раздался слабый, но явственный вдох. Анордан дышал.       — Он жив, — прошептал Минхо, не веря своим глазам. Чан, тяжело дыша, поднял голову, его золотые глаза сверкали в полумраке. Он кивнул, давая понять, что самое страшное миновало.            Чан и Минхо отнесли аасимара в дом. Остальные братья, услышав крик Чонина, уже собрались внутри, их лица были бледны. Они сразу поняли, что случилось что-то ужасное.       — Что с ним? — хрипло спросил Чанбин, глядя на истощённое тело ангела.       — Он жив, — коротко ответил Чан. — Но ему нужно время. Чонин, заметив, что Анордан лежит в спальне Чана, хотел было задать вопрос, но вовремя остановился, уловив напряжение в воздухе. Даже Джисон, обычно находивший повод для остроты, молчал.       — Мы должны дать ему покой, — сказал Минхо, прислоняясь к стене. Он чувствовал себя истощённым, но знал, что это ничто по сравнению с тем, через что прошёл Анордан. Тишина опустилась на дом. Единственным звуком оставалось тихое хриплое дыхание аасимара, сопровождаемое низким урчанием волка, который всё ещё лежал рядом, продолжая наполнять комнату магией леса.            Совместная работа Минхо и Чонина была тяжёлой и изматывающей. Адское проклятие, наложенное Аварисом, вплелось в самого Минхо, цепляясь за его магическую природу, словно тёмные корни, которые никак не удавалось вырвать. Каждый день Минхо чувствовал, как его силы уходят, и лишь мощная магия Чонина, смешанная с его собственной, помогала справляться с этим бременем. Спустя несколько долгих дней, наполненных борьбой и отчаянием, Минхо смог разорвать цепи проклятия и снова шагнуть в небесный план. Он вернулся в мир света и чистоты, чтобы найти помощь для Анордана. На этот раз ему навстречу вышел аасимар, сияющий мягким зелёным светом. Его волосы были как нежная листва, глаза — цвета молодой травы, а движения источали спокойствие.       — Я Эриан, — сказал он, мягко поклонившись. Минхо провёл его к неподвижному телу ангела. Эриан долго стоял рядом, его лицо оставалось спокойным, но в глазах читалась глубокая печаль. Он провёл рукой над телом Анордана, словно чувствуя, что его присутствие больше не принадлежит небесам.       — Анордан больше не один из нас, — произнёс он, и эти слова прозвучали, как гром среди ясного неба. — Он перестал быть чистым аасимаром. Минхо замер, его сердце болезненно сжалось.       — Что ты имеешь в виду? — спросил он, его голос дрожал. Эриан посмотрел на него с сочувствием.       — Его душа была повреждена. Его воскрешение изменило его природу. Он больше не сможет вернуться в Небесный план. Теперь его место здесь, на материальном плане. Где-то позади раздался всхлип. Минхо обернулся и увидел Сынмина, который молча вытер слёзы, стоя у входа.       — Его крылья… — продолжил Эриан. — Они, вероятно, никогда не восстановятся. Они слишком сильно повреждены, а магия леса, сколь бы велика она ни была, не может этого изменить. Будет чудом, если они смогут хотя бы частично исцелиться. Слова аасимара обрушились на всех, как тяжёлый груз. Эриан положил руку на плечо Минхо.       — Хотя я чувствую, что магия света в нём жива. Он найдёт своё место в этом мире. Его путь будет долгим и трудным, но он сможет найти свет, даже если он не будет на небесах, и его крылья больше не будут сиять. Эти слова были как утешение, но всё равно оставляли чувство потери. Однако последующие слова Эриана зажгли в Минхо искру надежды.       — Боги найдут Авариса, — произнёс аасимар, его голос стал твёрдым, зелёные глаза засверкали. — Он ответит за свою дерзость. Чан, свернувшийся вокруг истощённого тела ангела, кивнул. Его глаза были серьёзными, полными тихой решимости.            Прошли ещё несколько дней. Лес был погружён в напряжённое спокойствие. Остальные братья взяли на себя заботу о жителях леса, стараясь не беспокоить Чана, который не отходил от Анордана. Волк, свернувшись рядом с ангелом, использовал всю мощь своей магии, чтобы исцелить его раны. Когда аасимар наконец открыл глаза, его лицо выражало страх. Его взгляд был мечущимся, а губы шептали слова на языке, которого почти никто не понимал.       — Он говорит на божественном языке, — тихо сказал Сынмин, осторожно подходя ближе.       — Что он говорит? — спросил Минхо, не поднимая головы от крыльев ангела, которые он пытался очистить от обугленных перьев.       — Он просит вернуть его домой, — перевёл Сынмин. Чан и Минхо обменялись взглядами, и дух с сожалением кивнул. Минхо прищурился и жестом позвал Джисона — одного из немногих, кто мог говорить на языке богов и аасимаров.       — Скажи ему, что он больше не может вернуться, — сказал Минхо, и сильф, поборов замешательство, передал эти слова. Анордан замер. Его лицо исказилось болью, и слёзы начали стекать по щекам. Он схватился за остатки своих крыльев, что-то невнятно всрикикивая, словно пытаясь удержать их, но затем упал на колени, полностью сломленный.       — Что ещё он сказал? — прошептал Чонин.       — Он спросил… Почему богиня оставила его, — перевёл Джисон, его голос был тихим и полным сожаления. Чан осторожно положил лапу на плечо аасимара, стараясь утешить его, но Анордан лишь закрыл лицо руками, погружённый в свою боль.            Анордан оказался как солнечный луч в их доме, несмотря на свою боль и уязвимость. Его присутствие наполнило пещеру особенной теплотой, даже если он всё время выглядел грустным и задумчивым. Чан заботился о нём больше, чем о ком-либо другом. Он не отходил от ангела, особенно в первые недели, и, когда тот начинал дрожать от ночных кошмаров, Чан осторожно прикрывал его своей волчьей формой, успокаивая мягким урчанием. Братья все вместе старались помочь ему освоиться в их мире. Они начали учить его всеобщему языку, и Анордан оказался удивительно способным учеником. Его голос был низким, глубоким и таким контрастным с его светлой и нежной внешностью, что вначале это вызывало лёгкое замешательство у каждого из них.       — Моё имя в Закатном мире — Феликс, — однажды сказал он, произнося слова на всё ещё ломком, но понятном всеобщем. — Оно от отца, смертного. Это значит удача.       — Отличное имя, — сказал Джисон, улыбаясь. — Нам подходит.       — А в небесном плане меня иногда звали Ёнбок, — добавил Феликс, слегка смутившись. — На одном из языков этого плана это значит "сияющий дракон".       — Ёнбок? — задумчиво повторил Чонин, чуть наклонив голову. — Звучит слишком величественно. А как насчёт Бокки?       — Или Ликси, — добавил Сынмин, бросив на ангела хитрый взгляд. Феликс тихо рассмеялся, впервые за долгое время. Эти ласковые прозвища казались ему неожиданными, но тёплыми. Они не несли с собой тяжести прошлого, как его настоящее имя, и ему понравилось, как легко они скользили с губ братьев.            Хотя он постепенно привыкал к новой жизни, его грусть всё ещё оставалась заметной. Он мог улыбаться, смеяться с другими, но его крылья, сломанные и обожжённые, были постоянным напоминанием о том, кем он больше не был. Он редко смотрел на своё отражение, избегая даже мельком увидеть их. Тем не менее, он всё ещё мог использовать часть своей магии. Его благословения приносили удачу, его руки могли заживлять небольшие раны, а его внутренний свет всё ещё излучал тепло, даже если он был едва заметен.            Минхо всегда считал себя наблюдателем. Он редко вмешивался в жизни других, предпочитая оставаться в тени, но наблюдать за тем, как его семья принимала Феликса, было чем-то завораживающим. То, как Чан и Минхо нежно заботились об ангеле, казалось естественным и обыденным — в конце концов, характер обоих сделал их старшими братьями для всех остальных. Чан продолжал тенью следовать за ангелом, оберегая того от всех угроз и часто что-то тихо рассказывал ему на языке богов. Минхо заплетал в косы длинные светлые волосы и учился готовить полюбившиеся Ёнбоку десерты. Но то, как остальные братья вели себя с раненым аасимаром, заставляло старших мягко улыбаться и следить за каждым движением. Хотя никто не решался спросить, именно младшим, Сынмину и Чонину, Феликс раскрыл, что же с ним произошло в адском измерении. В тот вечер все трое вернулись из леса с красными и опухшими глазами, и никогда не упоминали, о чём они говорили. Но после этого аасимар стал куда легче проявлять свою привязанность к остальным, и, кажется, совсем перестал бояться чужих прикосновений.            Чонин удивил даже своих братьев. Обычно избегая физической близости, баньши, кажется, первым понял, как сильно Феликс нуждался в нежных, любящих прикосновениях. Он часто ложился на плечо ангела, спал вместе с ним. Минхо часто замечал их вместе, когда они уходили в глубину леса. Часто Феликс обнимал Чонина, прижимаясь к его плечу. Баньши никогда не отстранялся, позволяя аасимару касаться его холодной кожи.       — А мне ты не даёшь себя трогать, — надул губы Чанбин, наблюдая за тем, как Феликс легко перебирает рыжие локоны Чонина после одного ужина.       — Когда будешь столь же мягким, как Феликс, тогда и поговорим, — парировал баньши, вызывая у аасимара смущённую улыбку.       — Я могу быть мягким, — вскрикнул элементаль, протягивая руку.       — Не в этой жизни, - Чонин ухмыльнулся и легко пролетел сквозь диван, уворачиваясь от элементаля.            Сынмин стал для ангела ближайшим другом, лучше других понимая, что это такое - лишиться дома. Минхо часто видел их вдвоём, гуляющими вдоль ручья. Они почти не разговаривали, но, кажется, это было не нужно. Иногда из фруктового сада было слышно тихие песни сирены, успокаивающие и нежные. Однажды Минхо услышал, как Сынмин тихо сказал:       — Со временем ты почувствуешь здесь дом. Феликс задумался, затем кивнул:       — Со временем... Но сейчас это всё равно больно. Рука сирены нежно погладила спину Феликса, избегая изуродованных крыльев. Минхо знал, что эти двое нашли в друг друге то, что искали — понимание, которое не нуждалось в словах.            Джисон стал первым, кто открыл для Феликса светлую сторону их жизни. Он постоянно находил способы развлечь ангела, вовлекая его в игры и песни. Оказалось, что Феликс жутко плохо играет в карты и калах, совершенно не умея скрывать свои эмоции. Хотя именно Джисон с изумлением первым заметил, как быстро Сынмин научил аасимара мухлевать на вечерах игр. Сильф попросил Минхо научить Ёнбока играть в шахматы, и все с весельем наблюдали за вечными попытками ангела выиграть. Он часто приходил к нему с гитарой, напевая мелодии, пока Феликс не начинал подпевать. Его голос, глубокий и низкий, идеально сочетался с мелодичным и лёгким голосом сильфа.       — А теперь ты, Бокки, — сказал сильф однажды вечером, протягивая ангелу гитару.       — Я? Но я не умею играть, — смутился Феликс.       — Вот и научишься! — Джисон улыбнулся, начав наигрывать простую мелодию. — Повторяй за мной. Феликс неловко взял инструмент, но вскоре его пальцы начали неумело ловить нужные аккорды. Джисон легко подхватил мелодию, напевая забавные строчки на всеобщем. Через несколько минут они уже смеялись, когда Джисон шутливо вставил в песню что-то вроде:       — Бокки прилетел, солнце нам принёс, хотя его голос, как гром в сезон гроз.       — Эта рифма ужасна. Ты ужасен, — Феликс расхохотался, запрокинув голову, а его веснушки заблестели под мягким светом кристаллов. Минхо, сидящий в стороне, улыбнулся тому, как легко Джисон находил путь к сердцу ангела.            Хёнджин, конечно, выбрал свою особую форму выражения. Минхо не раз замечал, как амур сидел в углу, рисуя.       — Ты снова рисуешь меня? — однажды спросил Феликс, заглядывая через плечо.       — Конечно, — спокойно ответил Хёнджин. — Тебе не нужно быть идеальным, чтобы быть красивым. Эти слова пробудили в ангеле искру, которой не было раньше. Позже Хёнджин показал ему готовый рисунок: Феликс с крыльями из звёздной пыли, те же сияющие точки покрывали лицо ангела.       — Ты действительно видишь меня таким? — тихо спросил Феликс. Его пальцы осторожно касались линий, запечатлевших его крылья.       — Таким тебя видят все, — ответил Хёнджин с мягкой улыбкой.       — Ты рисуешь лучше, чем многие аасимары, — мягко заметил Феликс.       — Я стараюсь, — ответил Хёнджин с улыбкой.            Чанбин всегда находил способы поднять настроение.       — Ликси, ты солнышко, тебе когда-нибудь это говорили? — однажды сказал он, вручая Феликсу тарелку с его любимой едой. Ангел рассмеялся, широко открывая рот и запрокидывая назад голову.       — Ты просто хочешь, чтобы я всё это съел, да?       — Конечно! А ещё мне нравится слушать, как ты смеёшься, — добавил Чанбин, прижимая Феликса к себе. — Может, я напишу про это песню.       — Напиши, — неожиданно предложил Феликс, и Чанбин воспринял это как вызов.            Минхо никогда не был мастером терпения, но учить Феликса танцевать оказалось неожиданно приятно. Ангел с самого начала удивил его своей лёгкостью.       — Ты двигаешься хорошо, — заметил Минхо, когда Феликс сделал очередной поворот. — Но немного резче, чем нужно. Феликс нахмурился:       — Это плохо?       — Нет, это прекрасно, — вступил Хёнджин, поправляя свою ленту. — Это твой стиль. И это было правдой. Танец Феликса был наполнен силой и резкими, уверенными движениями. Его резкость красиво контрастировала с мягкой пластикой Хёнджина и уверенной точностью Минхо. Вместе они создавали удивительный баланс, который казался танцем света и тени.       — Ещё раз, с самого начала, — сказал Минхо, начиная двигаться в такт мелодии, которую Джисон играл на арфе. Феликс, слегка улыбнувшись, последовал за ним. Каждый раз его движения становились всё более уверенными, а блеск в глазах говорил о том, что он наконец чувствовал себя живым.         Минхо знал, что Феликс обретал свою новую семью в этих моментах. Он впитывал их любовь и заботу, и это делало его сильнее. Наблюдая за всей этой суетой, он не мог не задуматься, что их дом, этот странный лес, становился местом, где даже самые сломленные могли найти себе место. Феликс всё ещё был далеко от того, чтобы забыть свою боль, но странник видел, как каждый из них вытягивал ангела из его мрака, по капле возвращая ему жизнь.            Позже, когда Феликс полностью овладел всеобщим языком, он нашёл способ отблагодарить братьев.       — Сегодня я прочитаю вам что-то на ночь, — предложил он, держа в руках книгу с древними легендами. Остальные, включая Минхо, собрались в гостиной, каждый устроился как мог: Чонин и Сынмин свернулись на полу рядом с камином, Джисон улёгся прямо на Чана, Чанбин вытянулся на диване, а Минхо и Хёнджин расположились на подушках у стены. Когда Феликс начал читать, его низкий, глубокий голос наполнил комнату. Он звучал мягко и успокаивающе, и семья расслабилась вокруг него.       — Ты должен делать это каждый вечер, — лениво заметил Чанбин, прикрыв глаза.       — Я подумаю, — улыбнулся Феликс, продолжая читать. Минхо заметил, как остальные братья постепенно засыпали, убаюканные старыми легендами. Даже он сам почувствовал, как тёплые волны голоса Феликса смывали усталость дня.            Феликс официально стал частью семьи, заняв последнюю спальню. Это было особенное событие.       — Ну вот, все комнаты заняты, — с улыбкой сказал Чан, когда они втроём с Минхо и Хёнджином стояли у последней двери. — Может, всё же стоит попросить Чанбина сделать комнату для гостей?       — Не уверен, что нам это понадобится, — заметил Минхо. — По-моему, восемь — идеальное количество.       — Но я не знаю, кого нарисовать на этой двери, — пожал плечами Хёнджин. — С ним всё так сложно. Минхо фыркнул:       — Ты же художник, придумаешь что-нибудь. Хёнджин задумчиво посмотрел на дверь. Он уже изобразил каждого из братьев в образах, отражающих их сущность. Он уже упоминал, что Ликси похож на нежную птичку, но было слишком страшно напоминать Феликсу о потерянных крыльях.       — Не торопись, — раздался низкий голос сзади. Феликс подошёл и положил голову на плечо Чана. — Со временем найдёшь что-нибудь.            Минхо не любил неожиданности. Особенно те, что ставили под угрозу его жизнь или жизнь его братьев. Ведьмы появились внезапно, будто вытканные из самой тьмы. Их фигуры были окутаны густым чёрным дымом, отталкивающим корни и ветви, а голоса — шипящими и едкими, как яд.       — Вы позволили себе слишком много, духи леса, — произнесла одна из ведьм, её глаза сверкали злым светом. — Сердце амура и кровь астрального путешественника послужат великой силе. Ещё и аасимар… Твоё нежное сердечко отлично бы дополнило улов. Феликс стоял в стороне, его глаза были расширены от ужаса. Они были на дальней окраине леса, слишком далеко от дома, далеко от гор. Чанбин не смог бы быстро сюда добраться по вязкой земле, Чан, Хёнджин Сынмин и Чонин оставались в пещере, когда они уходили. Даже Джисон был не столь быстр. Странник слышал взволнованный шум леса, но до прихода подмоги нужно было сражаться самому, не дав в обиду своих беззащитных младших братьев.       — Ну, попробуйте, — спокойно произнёс Минхо, его голос был опасно тихим. — Увидите, в какие глубины ада я смогу вас отправить. Он двинулся вперёд, но Хёнджин мягко коснулся его плеча.       — Я попробую их успокоить, — тихо сказал амур, уже призывая свою магию. Он повернулся к ведьмам и заговорил весело и успокаивающе. — Леди, неужели вам не хотелось бы провести этот вечер в шумной таверне, а не в глубинах леса, в поисках мифических сил? Золотое сияние окутало ведьм, но те только рассмеялись, их смех звенел, как осколки стекла.       — Ты слишком мягок, дитя любви, — прошипела одна из них, протягивая руку к Хёнджину. — Посмотрим, насколько крепко твоё тело.       — Нет! — Минхо бросился вперёд, но слишком поздно. Заклинание, брошенное ведьмой, было словно удар молнии. Хёнджин рухнул, и Минхо почувствовал, как его сердце сжалось от ужаса. Минхо ринулся в атаку, выпуская всполохи магии. Он пытался схватить одну из них, унести ведьму в глубины астрального плана, как он часто делал с особо злобными тварями, но его пальцы хватали лишь тени. Ведьмы, смеясь, кружили вокруг, их было слишком много. Одно из их заклинаний пронзило его бок, словно нож, и боль вырвала из его груди крик.       — Минхо! — услышал он вскрик Хёнджина, но его перебил куда более низкий голос.       — Не смейте причинять боль моим братьям! — громко крикнул аасимар, и лес наполнился сиянием. Минхо, борясь с болью, поднял взгляд и замер. Свет начал струиться по телу ангела, словно солнечные лучи прорвались через толщу тьмы. Его глаза, горящие призрачным золотым светом, смотрели прямо на ведьм, и казалось, что в них отражалась сама божественная сила. За его спиной поднялись полупрозрачные огромные крылья. Они уже не были чисто белыми. Их концы были пропитаны чернотой, словно отголоском смерти, которую он пережил. Воздух наполнился лёгким трепетом, а земля под ногами Феликса будто затвердела, принимая его гнев. Голос Феликса гремел от ярости, как раскаты грома, когда он поднял руку и указал на застывших ведьм. Минхо на секунду задумался: если это был лишь слабый отголосок силы ассимара, то каков был Феликс до несчастья, что приключилось с ним? Но странник тут же отбросил эти мысли - могущественное существо света стояло, отмеченное мраком, и он был великолепен сам по себе.       — Во имя Теллуни, я проклинаю вас!  Он поднял ладонь к небу, и свет солнца, пробившийся сквозь густые кроны деревьев, обрушился на ведьм. Их крики затихли в одно мгновение, когда их тела испарились под божественным гневом. Когда всё кончилось, Феликс рухнул на колени, тяжело дыша. Его свет начал гаснуть, а крылья стали маленькими и почти невидимыми. Но они всё ещё выглядели здоровыми и сильными.       — Минхо! — вскрикнул он, заметив кровь на боке астрального путешественника. Он бросился к нему, его руки светились золотым сиянием. Рана Минхо начала затягиваться, боль уходила, но путешественник всё ещё не мог поверить в то, что только что увидел.       — Так ты у нас всё же очаровательная птичка? — с нервным смехом пробормотал Хёнджин, поднимаясь с земли. — А я думал, ты больше похож на одного из котят Минхо. Феликс растерянно уставился на него, а затем смущённо опустил взгляд, возясь с подолом своей рубашки. Минхо усмехнулся:       — Птичка, значит. Хотя и весьма грозная.           Остальные братья нашли их хотя и потрёпанными, но уже поднявшимися на ноги. Паника в глазах волка угасла, когда он увидел, как Хёнджин легко движется им навстречу, как Минхо несёт на спине истощённого от магии аасимара.       — Ликси, твои крылья! — воскликнул Чанбин, разглядев Феликса. Остальные спрыгнули со спины духа, давая ему возможность превратиться в человека и окружая ангела. Тот нахмурился:       — Они... странные, — тихо произнёс аасимар, оглядываясь себе за спину. — Не такие.       — Они красивые, — Чонин погладил призрачные чёрные перья. Сынмин улыбнулся, кивая.       — Погоди, — в глазах Джисона загорелась искра. — То есть, ты теперь можешь летать? Нас теперь двое? Давай...       — Джисон, — Чан предупреждающе поднял руку. — Сначала ты дашь Ликси выспаться. Словно в подтверждение его слов Феликс зевнул и позволил себе полностью расслабиться на спине Минхо, пока братья окружали его, восхищаясь новыми крыльями.            Когда они вернулись домой, и Феликса уложили спать на кушетке в гостиной, Хёнджин тотчас взялся за кисти и краски. Минхо с любопытством наблюдал, как амур, не отрываясь, рисует на последней двери их дома. Его волшебная кисть, созданная из волос фей, двигалась быстро, но аккуратно, словно рука сама знала, что делать.  Когда работа была закончена, Хёнджин отступил на шаг и с улыбкой показал остальным. Чонин прошептал заклинание, и рисунок ожил. На двери сиял крошечный золотистый цыплёнок. Его оперение искрилось в мягком солнечном свете, а вокруг него будто витали золотые искры, запечатлённые мастерской рукой Хёнджина.       — Это точно Бокки, — тихо сказал Сынмин, кивая на рисунок. Минхо улыбнулся, глядя на ангела, мирно спящего в их гостиной.