Страх
Ночь в поезде была тихой, если не считать гул колёс и редкие скрипы металла. Уинстон стоял перед дверью туалета, его пальцы дрожали, едва касаясь ручки. За спиной — тяжёлое, горячее дыхание. Ладонь майора сжала его плечо, вдавливая в плоть, как клещами.
— Господин майор… — голос Смита сорвался в шёпот.
Саргас не ответил. Он толкнул его вперёд, и Уинстон врезался коленями в холодный фаянс унитаза. Дверь захлопнулась. Тесно. Душно. Запах стали, табака и чего-то резкого, животного.
— Вы… вы не должны…
Майор перекрыл фразу грубым движением — одной рукой прижал его спину к стене, другой рванул ремень. Металлическая пряжка звякнула, как кандалы. Брюки спали с и без того худых ног.
— Молчи.
Голос Саргаса был низким, хриплым, будто сквозь зубы. В нём не было ни сомнения, ни той холодной расчётливости, с которой он обычно отдавал приказы. Только голод.
Уинстона перевернули, лицом к себе. В глазах майора — мутная ярость, смешанная с чем-то, что Смит не решался назвать. Но это не было желанием. Не совсем. Это было владение. Как если бы Саргас наконец поймал то, что месяцами ускользало: контроль, подчинение, право.
— Вы мне принадлежите.
Фраза прозвучала не как угроза, а как констатация.
Уинстон не кричал. Он замер, как кролик перед удавом, тело скованное страхом. Руки Саргаса, грубые и точные, раздвинули его бёдра с методичностью палача. Майор машинально резко скинул с своих крепких как металл бёдер брюки с служебным ремнём и нижним бельем вниз. Боль была резкой, неожиданной. Он вскрикнул — тихо, глухо, как будто воздух вырвали из лёгких.
Майор не остановился.
Движения его были жёсткими, механическими, будто он не трахал, а наказывал. Каждый толчок — будто удар. Уинстон хватался за широкие плечи начальника, ногти впивались в его погоны. Уинстон не мог сбежать, не мог. Только тихие, прерывистые звуки:
— П-прекратите…
Саргас усмехнулся.
— Разве ты не этого хотел?
Он знал, что это ложь. Знал, что Смит никогда не хотел этого. Но сейчас это не имело значения.
Стены вагона, обычно такие прочные, сейчас казались Уинстону хлипкими, как бумага — будто весь поезд сжался до размеров этой проклятой кабинки. Воздух был густой от дыхания Саргаса, от его пота, от чего-то тёплого и металлического — кровь? Нет, просто привкус страха на языке.
— Ты думал, сможешь убежать? — майор дышал ему в шею, голос хриплый, будто из глубины груди.
Уинстон не ответил. Его руки скользили по кафелю, ища опору, но находили только скользкую влагу — то ли конденсат, то ли его собственные слёзы.
Саргас прижал его сильнее.
— Я дал тебе шанс вести себя прилично.
Ещё один резкий толчок — и Смит вскрикнул, но звук тут же был задавлен ладонью майора.
— Тише.
Пальцы впились в челюсть, заставляя замолчать. Уинстона трясло, но теперь уже не только от страха. Тело предательски отзывалось на каждый рывок, на каждое движение — боль смешивалась с чем-то ещё, с чем-то стыдным, что он не хотел признавать.
— Видишь? — Саргас усмехнулся, заметив его реакцию. — Ты не так чист, как притворяешься.
Уинстон закрыл глаза.
Хруст костяшек пальцев о стену.
— Смотри на меня.
Он не послушался.
Удар. По рёбрам.
— Я сказал — смотри.
Веки дрогнули, открылись. Взгляд Саргаса был пустым. Не злым, не яростным — просто пустым. Как у машины.
— Хороший кондуктор слушается.
Его движения стали медленнее, точнее, будто он теперь не просто брал, а проверял — на сколько ещё хватит Смита.
Уинстон не выдержал.
— Прекратите… пожалуйста…
Голос сорвался, стал тонким, детским.
Саргас замер.
Потом рассмеялся.
— "Пожалуйста"?
Он наклонился ближе, губы почти касались уха.
— Ты действительно думаешь, что это слово что-то значит?
Последний рывок — и Уинстон обмяк, лицо прижалось к холодной стене.
Тишина.
Только тяжёлое дыхание майора да прерывистые всхлипы Смита.
