Без права на просьбу
Тишину разорвал резкий звук — пряжка ремня Саргаса звякнула о кафель, когда он отстранился. Уинстон не упал только потому, что майор всё ещё держал его за шиворот, как пойманного за шкирку щенка.
— Встань.
Голос был спокойным, ровным, будто он просто отдавал очередной приказ по службе.
Смит не двинулся. Его колени подкашивались, руки скользили по влажной стене. Внизу, на полу, темнела капля крови.
Саргас вздохнул, как будто перед ним стояла очередная бюрократическая помеха. Он наклонился, подхватил Уинстона под мышки и поставил на ноги — грубо, но без лишней жестокости.
— Одевайся.
Смит не шевелился. Глаза его были стеклянными, дыхание — прерывистым.
Майор нахмурился. Он поднял с пола смятую униформу, встряхнул её и сунул Уинстону в руки.
— Я сказал, одевайся. Или тебе помочь?
В этих словах прозвучала немая угроза.
Уинстон дрожащими пальцами натянул брюки, застегнул ремень. Каждая застёжка давалась с трудом — руки не слушались.
Саргас наблюдал, скрестив руки на груди. Его собственный мундир был безупречен — если бы не едва заметная помятость на рукавах, никто бы не догадался, что здесь только что происходило.
— Посмотри на меня.
Смит не поднял глаз.
Майор шагнул вперёд, грубо взял его за подбородок.
— Ты что, не слышишь приказы?
Уинстон наконец поднял взгляд. В его глазах не было ни ненависти, ни страха — только пустота, растерянность.
Саргас на секунду замер. Потом резко отпустил его.
— Иди в свою каморку. Утром будешь на смене. Как ни в чём не бывало.
Смит кивнул. Механически.
Майор открыл дверь, пропустил его вперёд.
— И, Уинстон?
Тот остановился, не оборачиваясь.
— Если кому-то расскажешь... — Саргас не закончил. Не нужно.
Смит медленно зашагал по коридору. Его походка была неровной, но он держался прямо
Сзади раздался тихий, почти задумчивый голос майора:
— Ты сам этого хотел.
Уинстон не обернулся.
После.
Он не помнил, как добрался до своей каморки.
Он не лёг. Не сел.
Просто стоял посреди комнаты, глядя в темноту.
Где-то за стеной гудел поезд.
Где-то вдалеке смеялись офицеры.А Уинстон стоял.
И впервые за долгие годы позволил себе проронить слёзы.
