Choice

Судьба — это не дело случая, а результат выбора; судьбу не ожидают, ее создают.

Уильям Дженнингс Брайан

      Тэхён, облизнув губы, медленно повторил пальцем изгибы профиля Чонгука.       — Если бы я был скульптором…       — Только не говори, что я твой идеал красоты, — лениво усмехнулся тот, не открывая глаз.       — Не скажу. Но это так, — шепот Тэхёна сводит с ума. Есть в нем что-то сокровенное, скрытое от всех, что предназначается только Чонгуку. Волнующее, глубокое, страстное, как и сам Тэхён. Чон боится этой глубины, потому что тонуть в ней, хоть и сладко, но смертельно опасно.       По-прежнему не открывая глаз, он ловко поймал губами тонкие Тэхёновы пальцы и с жадностью прикусил их зубами.       — Айщ, больно! — возмутился Тэхён, но еще сильнее прижался к Чонгуку, навалившись на него грудью. Тот улыбнулся и, открыв наконец глаза, посмотрел на Кима:       — Я все время хочу тебя съесть. Я жадный, а ты вкусный. И ты мой.       — Твой… — тоскливым эхом отозвался Тэхён, отчего Чонгук нахмурился и, повернувшись на бок, прижал его к себе так сильно, что вздохнуть обоим вдруг стало почти невозможно.       — Ты мой! — упрямо повторил Чонгук. — Что бы ни случилось с нами дальше, ты всегда будешь только моим, а я твоим.       Тэхён криво и вымученно улыбнулся в теплую грудь Чонгука. Они часто говорят это друг другу, словно в утешение. Всего лишь слова, ни к чему не обязывающие, но для этих двоих там слышатся надежда и обещание. Когда-нибудь так и будет, «мой» станет реальностью — открытой, которую не нужно прятать от людских глаз. Они стараются верить в это, оба.       Но если миллион раз произнести слово «халва», во рту слаще не станет. Так и с ними. «Ты мой» — звучит прекрасно. Но это ложь. Тэхён никогда не принадлежал Чонгуку, как и Чонгук Тэхёну.       Чонгук давно и беспросветно женат. Супруга Чонгука — женщина достойная и мудрая, старше его на десять лет. Их союз основан не на чувствах, а на брачном контракте, выгодном для обоих. Тем не менее, Чонгук считает себя обманщиком, не в силах отказаться от своего Тэхёна и не имея возможности оставить жену.       Все слишком запутано. Они ни при каких условиях не должны были полюбить друг друга, но это случилось, и теперь их чувства, вместо с ног сбивающего счастья любви, несут лишь яд обмана и притворства.       Однажды они устанут от этой игры в любовь. Невозможно скрываться всю жизнь, невозможно каждый день при встрече делать нейтральное лицо и вежливо-холодно интересоваться делами.       Это понимают оба. Но на Тэхёново требовательное и одновременно растерянное «Ты любишь меня?» Чонгук уверенно отвечает: «Да, очень». Это единственное, в чем уверен Чон Чонгук.

***

      — Пора собираться.       Чон ненавидит эти слова. Кажется, он и Тэхёна ненавидит в этот момент, и себя, и весь мир, потому что в двух словах — конец жизни. Их общей жизни, для обоих — реальной. Два коротких произнесенных слова режут по живому, разделяя их с Тэхёном до следующей встречи.       «Расставание — маленькая смерть»? Нет. Смерть не бывает разной и не имеет зыбких границ, она всегда одинакова. Окончательна. Ужасающе неизбежна. Без вариантов.       Но Чонгук каждый раз старается победить ее. Тоже словами, но другими, в которых Смерти делать нечего, в которых сама Жизнь:       — Я люблю тебя.       Тэхёну этих слов достаточно. Он тоже — «люблю», молча, не вслух, в той своей глубине. Там, где хранятся все признания Чонгука, его поцелуи и прикосновения, его влюбленные взгляды с затаившейся в них горечью. Там, где они вместе.       Им кажется, что ключевое слово их отношений — ПОКА.       Пока мы вместе.       Пока ты любишь меня.       Пока я смотрю в твои глаза.       На самом деле главное их слово — НИКОГДА.       Они никогда не будут вместе.       Они никогда не смогут отказаться друг от друга.       Они никогда не перестанут любить страдать.

***

      Брак Чонгука комфортен. Жена не требует от него верности и уже давно не заставляет спать с ней. Наверное, у нее кто-то есть, подозревает Чонгук, обнаруживая где-то в глубине души легкий осадок раскаяния. Предполагаемый роман супруги словно индульгенция для запретной любви ее мужа.       Полтора года назад, собираясь жениться на ней, он был уверен в долгой семейной жизни. Счастливой, разумеется. Брак, заключенный на трезвую голову, брак взаимовыгодный и рассудочный, брак во всех смыслах идеальный в их обществе, — тридцатидвухлетнему звездному адвокату, старательно скрывающему свою ориентацию, это казалось грамотным решением. Удачной сделкой.       Точно так же думала его жена. Слияние капиталов, статус жены известного человека и бонусом — молодость и красота нового мужа.       Она заранее простила ему все будущие измены, искренне считая это небольшой платой за статус, комфорт и отсутствие супружеских обязательств. Она готова была простить своему молодому и приятному во всех отношениях мужу все, тем более, что о супружеской верности речи не шло сразу.

***

      Полтора года назад       Чонгук знал, что у будущей жены есть сын-школьник, но не придавал этому значения, будучи уверенным, что легко найдет с пацаном общий язык. А даже если и нет — тоже не проблема. Не его проблема.       Но Тэхён оказался не проблемой, а катастрофой. Стихийным бедствием, в секунду разрушившим все моральные устои адвоката Чона.       Любовь с первого взгляда — бывает? Да, с горечью подтвердит вам Чонгук. Это когда в первую секунду ты ошеломленно замираешь от невероятной красоты, во вторую — замечаешь шальные глаза с плохо скрытым восторгом и одновременно насмешливым вопросом в них, а уже в третью понимаешь, что именно в эти глаза ты готов вглядываться до конца своей жизни.       Семнадцать и тридцать два. Аморальная разница для серьезных отношений. Но эти двое планов на жизнь не строили, их просто швырнуло друг к другу. С таким же обреченным отчаянием дельфины выбрасываются на берег…

***

      — Чонгук, это мой сын, Тэхён.       Невероятно красивый мальчик. Восторженно-озорной и слегка насмешливый взгляд из-под растрепанной каштановой челки. «Сейчас будет глупая шутка про папочку», — заранее огорчается восхищенный внешностью парня Чонгук, но Тэхён удивляет, почтительно кланяясь:       — Здравствуйте!       Каштановые вихры взлетают крыльями ангела, когда он снова поднимает голову и смотрит. Не в глаза, в душу.       — Здравствуйте. Надеюсь, мы подружимся, — Чонгук невольно улыбается. В эту минуту он твердо верит в свои слова. Благие намерения построить настоящую семью пока еще уверенно лидируют в приоритетах. Зная, что своих детей у него не будет, он готов любить и оберегать пасынка, чья красота обожгла так неожиданно.       Тэхён смотрит с любопытством и уже прикидывает, как обзавидуются одноклассницы, увидев его отчима. Для юноши Чонгук сейчас — самый красивый мужчина в мире, и Тэхён наверняка влюбился бы в него, если бы тот не поторопился стать его отцом. Собственная ориентация давно не секрет, да и запретный плод уже сорван, но личные границы морали пока еще стоят надежным бастионом.       Все меняется постепенно и не быстро. Поначалу Чонгук просто упивается его красотой, напитывается ею, каждую минуту чувствуя ее нехватку. Жажда неутолимая. Видеть, любоваться, наслаждаться. Прохладной живительной влагой посреди раскаленной пустыни кажется легкая улыбка, а мягкий взгляд бездонных карих глаз теплом окутывает сердце.       Он с интересом выслушивает рассказы пасынка о школе, отвечает на какие-то его вопросы, что-то советует. Он заботится о жене и чувствует себя счастливым человеком, главой их маленькой семьи. И Чонгук совсем не замечает, как меняется его лицо, когда он смотрит на Тэхёна. Рассеянная, почти неуловимая улыбка на губах притягивает неуверенный взгляд карих глаз и заставляет замирать юное сердце.

***

      — Что ты хочешь на Рождество? — и снова мягкая улыбка, которая жене кажется отеческой, а у Тэхёна все внутри переворачивает. Он старается держаться хладнокровно, хотя неожиданный вопрос отчима застает врасплох, заставив щеки вспыхнуть.       — Я подумаю, — бормочет он, опустив глаза. Хотя думать тут не о чем. Он уже знает, что хотел бы получить от Чонгука. Сейчас знает. Хотя полгода назад, увидев его впервые, даже мысли не допускал о подобном.       Все, что нужно Тэхёну сегодня, — это сам Чонгук. Его улыбка, его взгляд. Его сердце. Его тело. Его желание и страсть.       Тэхён влюблен, влюблен сокрушительно, на всю жизнь, но что с этим делать, он не знает. Он подолгу засматривается на выглядывающие в распахнутом вороте рубашки ключицы, непроизвольно кусает губы, глядя на узловатые пальцы. Он будто ласкает глазами крепкое мускулистое тело, облизывает его, мысленно представляя себе эту картину.       Однажды Чонгук ловит его голодный взгляд и цепенеет, а Тэхён, густо покраснев, отворачивается.       И с этого момента меняется всё.       Нет больше теплых взглядов и доверительных разговоров, кажущаяся безмятежность семейной жизни летит ко всем чертям. Жажда любования переходит в необузданное желание, в неутолимый голод, в страсть. Крыши срывает обоим одновременно, и все бастионы морали рушатся, словно карточный домик. До трясучки хочется коснуться, до закушенных в кровь губ тянет сжать, мять и гладить.       Каждый в своей ванной, зажмурившись до боли в глазах и стиснув зубы, дрочит, как в последний раз. В груди полыхает огонь, нахрен сжигающий долг, стыд и прочую лабуду. О какой морали может идти речь, если даже нормально дышать рядом невозможно, если сердце рвано дергается, ударяя по ребрам и перекрывая кислород где-то в горле?       Как быстро они окажутся в одной постели — теперь лишь вопрос времени.       По вечерам Тэхён почти не выходит из своей комнаты, ссылаясь на уроки, нездоровье и прочую херню. Настроение даже не на нуле, оно вообще ниже уровня моря, зато эмоций — через край. Слезы безысходности и восторг первой любви — все перемешано в сердце, и желание быть с ним равно нежеланию жить. Если не с Чонгуком, то ни с кем.       Чон только посмотрел на него, и Тэхён уже мысленно взлетает в райские кущи, парит на крыльях любви, но ровно до той минуты, как замечает улыбку, предназначенную его матери. Сердце обреченно бухает вниз, безжалостно давит порхающих там бабочек, а к глазам подступают горькие слезы первой безнадежной любви.       Одержимость не дает мыслить трезво, и он не замечает фиктивность отношений отчима с матерью, полагая, что отдельные спальни — лишь дань личному комфорту. По ночам он теперь спит плохо, и в тяжелых снах ему то и дело видится Чонгук, яростно трахающий жену. Тэхён прячет голову под подушку, потому что ему кажется, что сквозь стены он слышит сладострастные стоны и всхлипы. Он захлебывается горячими слезами, закусив угол одеяла и клянется себе, что наутро обязательно позвонит своему отцу и заставит его забрать сына к себе.       Но утром все благие намерения рассыпаются в прах, когда Чонгук, заботливо глянув на пасынка, замечает:       — Тэхёни, ты не очень хорошо выглядишь. Тебе надо чаще бывать на свежем воздухе.       В голосе беспокойство, но в глазах пожар, мог бы — съел.       Руки чуть дрожат, кончики пальцев нервно выстукивают по столу сбитый ритм. Тэхён сжимается под горящим взглядом отчима, чувствуя, как безысходность заполняет каждую клеточку тела. Ему бы сейчас не по столу барабанить, а жадно выцеловывать крепкую шею, нагло оставляя на ней следы своих губ. Ему бы царапать и жамкать мощную спину, пальцами ощущая каждую мышцу, перекатывающуюся под ними. Ему бы вжаться в это тело собой так, чтобы Чон и вздохнуть не мог. И не только вздохнуть. Тэхён хочет стать голодом и жаждой Чонгука, его жизнью, чтобы тот только о нем и для него.       — Сынок, Чонгук прав, ты слишком бледен.       Мать называет мужа только так, полным именем. Тэхён же каждую минуту представляет себе, как он выдыхает в горячую кожу: «Гуки-ии», как ведёт языком от ключиц по шее, слизывая чужие взгляды и присваивая себе этого мужчину, как осторожно цепляет зубами прохладное ушко, чтобы опалить его раскаленным «люблю»…       — Тэхён, да что с тобой? — мать обеспокоена не на шутку. Бледность сына вкупе с синевой под ввалившимися глазами, его рассеянная отстранённость не могут не напрягать ее. — Я позвоню доктору Ли, он назначит тебе время для визита.       — Не надо, мама, со мной все в порядке, — он чувствует, как отчим прожигает его взглядом, и слезы наполняют глаза. — Я ночью готовился к тесту, устал, не выспался.       Мать растерянно пожимает плечами и переводит взгляд на мужа. Тот машинально кладет ей на плечо руку — просто, чтобы поддержать или успокоить, но этот жест замечает Тэхён. Лучше бы не-… Отчаяние не самый хороший советчик, зато накал эмоций гарантирует, да и душу рвет в клочья качественно.       Захлебнувшись высоким всхлипом, Тэхён срывается с места и убегает в свою комнату. Стул, на котором он сидел, с грохотом опрокидывается на пол, а затем наступает тишина. Звенящая. Угрожающая.       — Что с ним? Не понимаю…       Она и правда, не понимает. Зато, кажется, все понял Чонгук. Наконец-то. Что казалось — оказывается, не казалось. Не он один сгорает в безнадёжности своей страсти.       Но Тэхён?.. Через неделю ему исполнится всего восемнадцать, и у Чонгука нет никакого морального права что-то обещать или требовать. Все должно остаться по-прежнему, только вот Чонгук понимает, что по-прежнему уже не получится.       С потухшим взглядом он дежурно прощается с женой и уходит. Вроде бы на работу, но на самом деле бесцельно слоняется по Сеулу, и думает, думает, думает…

***

      Рождество они встречают по-семейному, втроем. Красивая, сверкающая мишурой и огнями елка, запах мандаринов и дорогое шампанское, белые свечи на столе, язычки пламени которых веселыми всплесками отражаются в бокалах. Красиво, изысканно, элегантно и дорого.       Только почему-то ощущения праздника нет, над столом висит тягостное напряжение. Мать переглядывается с Чонгуком и косится на Тэхёна, а тот ковыряется в салате, делая вид, что не замечает ее взглядов. Ему глубоко похуй на ее переживания, ему бы со своими справиться.       Чонгук о чем-то тихо переговаривается с женой, и Тэхён, закатив в раздражении глаза, швыряет вилку на стол и демонстративно громко отодвигает стул.       — Спасибо. Счастливого Рождества, я спать.       — А подарки?.. — мать растерянно смотрит вслед сыну, а Чонгук закусывает до боли побелевшую губу. Сердцем рвется за Тэхёном, чувствуя его раздрай, но — нельзя.       Сдерживать себя с каждым днем все труднее. Восхищение красотой малознакомого парня, перешедшее в голодную тоску по его телу, как-то незаметно превратилось в тихую осторожную нежность.       Согреть, утешить, защитить — от мыслей, которые бередят, от пустых надежд, которые не сбудутся. От себя, слишком взрослого и слишком правильного.       Кому нахуй нужны эти принципы? Чонгук закрывает глаза и представляет, как он врывается к Тэхёну, сгребает его в объятия, крепко-накрепко прижимая к своей груди, чтобы уже никуда и никогда и никому… Чтобы погасшие карие глаза вспыхнули тем самым насмешливым любопытством, как в первую их встречу, чтобы губы нахально лезли целоваться, а тело горело огнем в уверенных руках Чонгука.       Вот только это не их история.       Он уже готов развестись, уйти, оставить и забыть. Но не уверен, что станет легче обоим.       — Чонгук, мне кажется, что у вас с Тэхёном… — жена замялась, подбирая слова, а у него сердце остановилось. У них с Тэхёном — что?       — Мне кажется, у вас какие-то проблемы в общении? Ты обидел его? Или он тебя? Вы оба изменились в последнее время, почти не разговариваете друг с другом. Это напрягает.       Он аккуратно кладет салфетку на стол и спокойно, очень спокойно отвечает:       — Тебе показалось. У меня сложности на работе, у Тэхёна конец учебного года. Всему есть объяснение. Благодарю за ужин. Спокойной ночи, Сохи.       — Спокойной ночи, Чонгук.       Он оставляет жену в легком недоумении, но сейчас это беспокоит его меньше всего. Где-то за стеной его семнадцатилетний грех давится рыданиями в подушку или яростно дрочит в ванной, выстанывая его, Чонгука, имя.       Ему бы сейчас плюнуть на все, ему бы рядом, вместе — нежить и целовать, обжигаясь чужой страстью и задыхаясь в своей. Болезненно ноет член, но Чонгук уже по опыту знает — не поможет ни дрочка, ни чужая задница.       Ему нужен только Тэхён. А Тэхёну нужен Чонгук.

***

      Сразу после Рождества Сохи уезжает на несколько дней, чтобы навестить пожилых родителей в Ульсане. Тридцатого декабря у Тэхёна день рождения, и к этому числу она планирует вернуться.       Оставив своим «мальчикам» уйму наказов, она со спокойным сердцем покидает дом. Суета перед отъездом не дала ей возможности заглянуть в глаза мужа и сына. Хотя, что она могла бы там увидеть? Смятение, предвкушение с тяжелым чувством вины заранее, необузданную похоть? Вряд ли. Не для Сохи это предназначено. Это две темные бездны тонут друг в друге, не в силах оторваться. Это карие глаза смотрят в черные, смотрят измученно и влюбленно, по-взрослому устало, смотрят и боятся поверить во взаимность, мелькнувшую в непроницаемом обсидиановом взгляде.       Чонгук, проводив жену, не торопится возвращаться домой. Там Тэхён, и он ждет.       Чонгук отдает себе отчет, что рано или поздно сорвется, потому что, сука, дальше так жить невозможно! Каждый раз, глядя на Тэхёна, представлять нежную мягкость его кожи, зависать на остро торчащих в вырезе футболки ключицах, облизывать пересохшие губы, не сводя жадного взгляда со стройных ног в слишком коротких домашних шортах.       Чонгук давно разучился контролировать себя, потому что это невозможно. Не с Тэхёном. Одна только мысль о нем — и рассудок отключается, уступая место дикому желанию. Как сейчас.       Член, налившийся кровью, больно упирается в штаны. Чонгук рычит, злясь на себя и паркует машину на тихой улице под раскидистым деревом. Поздний вечер, вокруг ни души, да и окна машины затонированы. Он, нервно дернув молнию, расстегивает брюки и широко, насколько это возможно, раздвигает ноги. Где-то в бардачке лежит упаковка влажных салфеток, но даже на то, чтобы дотянуться туда, сейчас нет сил. Откинув голову назад и закрыв глаза, он плотно обхватывает член, истекающий предэякулятом, и представляет вместо своей руки губы Тэхёна, его рот, ему даже кажется, что он слышит хриплый стон рядом.       Чонгук резко расстегивает рубашку, проводит свободной рукой по шее, спускаясь к груди. Ткань неприятно задевает чересчур чувствительные отвердевшие соски, и он распахивает рубашку, не заботясь о нескольких отлетевших пуговицах.       Движения руки в паху становятся рваными, он вихляет бедрами и еще шире разводит ноги, отчего ткань брюк натягивается так, что вот-вот треснет, но сейчас на это плевать.       Перед глазами стройные бедра Тэхёна, и Чонгук жадно облизывает губы, представляя, что бы он сейчас сделал с этими восхитительными ногами. Как бы целовал он их, закинув себе на плечи, как бы вылизывал широкими мазками эту нежную кожу, как бы аккуратно вобрал в рот возбужденный член Тэхёна, как бы позволил ему делать с собой все, что только тот пожелает…       — Тэ… — густым рыком вырвалось из груди на самом пике, и наступила звенящая в ушах тишина.       Он тяжело дышит, расслабив затекшие ноги. Глаза по-прежнему закрыты, заляпанная семенем рука безвольно лежит на бедре, а по щекам бегут слезы.       Беспросветно. Безрассудно. Безнадежно.

***

      Тэхён ждет. Нервно вышагивает по квартире, зачем-то выглядывает в окно, хотя что он там может увидеть с пятнадцатого этажа?       Звук открываемой двери заставляет замереть посреди гостиной. Ноги приросли к полу. Он кусает губы, не зная, куда пристроить руки, сцепляет их за спиной, ухватившись длинными пальцами за локти. Сердце стучит как бешеное, вот-вот выпрыгнет.       Чонгук слишком долго раздевается в прихожей. Что там можно так долго снимать? Наконец, он проходит мимо гостиной в ванную. Покосившись на Тэхёна, недовольно бормочет:       — Не спишь еще?       — Нет… — но его уже не слышат. В ванной щелкает задвижка двери, и наступает тишина. Абсолютная. Тэхён слышит чье-то шумное дыхание и не сразу понимает, что это он сам. Будто после долгого бега. Сердце по-прежнему бьется по-сумасшедшему.       Он подходит к ванной и нерешительно скребет по двери:       — Чонгук…       — Чего тебе? — он никогда раньше не был так груб, и Тэхён теряется.       — Ничего…       — Иди спать.       Нет. На сегодняшний вечер и на сегодняшнюю ночь у Тэхёна другие планы. И он очень надеется, что и у Чонгука тоже.       В ванной зашумела вода. Что он там может делать в костюме?       — Тебе принести футболку?.. — Тэхён говорит в самую щель двери, чтобы его наверняка услышали. Задвижка снова щелкает, и на пороге появляется Чонгук. Тэхён отступает на шаг и широко распахнутыми глазами смотрит на него, потому что таким он отчима никогда не видел. Расстегнутая рубашка, кое-как заправленная в мятые брюки, открывает накачанную грудь, волосы Чонгука взъерошены, а глаза… Покрасневшие, будто он…       — Ты плакал?.. — в голосе Тэхёна недоумение и совсем чуть-чуть испуга.       — Тэхён, иди спать, — чуть ли не по слогам произносит отчим. — Уходи.       Но он не в силах уйти. Рука сама собой тянется вперед, и Тэхён зачарованно проводит пальцем по груди Чонгука, отчего тот вздрагивает и накрывает ладонь пасынка своей, прижимая ее к сердцу.       — Тэхён, — голос звучит хрипло и сдавленно, — пожалуйста, иди к себе.       — Гуки, — он вскидывает на него свои невозможные карие глаза, — я ждал тебя…       Из груди Чонгука вырывается мучительный стон, и Тэхён рукой, все еще прижатой к горячей коже отчима, чувствует вибрацию его легких. Ему кажется, что ладонь жжет, но он не отдергивает ее и, не моргая, смотрит в черные глаза напротив.       — Я люблю тебя, Гуки…       Плечи Чонгука безвольно обмякают. Он прикрывает на секунду глаза, которые по-прежнему прожигает своим взглядом Тэхён, а затем делает еще одну, последнюю попытку образумить обоих:       — Тэ, тебе всего семнадцать…       — Это важно?       — Это неправильно. Ты еще ребенок.       — Я мужчина. Такой же мужчина, как и ты. И мне не всегда будет семнадцать.       — Да. Через несколько дней тебе будет восемнадцать.       — Вот видишь…       — Это ничего не меняет.       — Пусть так. Потом. А сейчас — ты хочешь меня? Я ведь вижу, что…       Губы Чонгука плотно сомкнуты. Да, хочет. До безумия хочет. Все тело как оголенный нерв, а рука Тэхёна на груди обжигает и лишает остатков разума. Он смотрит в карие глаза, проваливаясь в их греховную бездну, и шепчет одними губами:       — Тэ…       Тэхён шумно выдыхает и, не отрывая взгляда от Чонгука, осторожно высвобождает свою руку. Но не убирает ее, а медленно, всей ладонью, проводит по груди ниже, будто невзначай задевая твердый крупный сосок. Чонгук резко вздрагивает и опускает глаза на приоткрытые губы пасынка, следит почти обезумевшим от желания взглядом за мягким розовым языком, неторопливо облизывающим их, а руки сами притягивают Тэхёна, почти впечатывая его в горящее огнем тело Чонгука.       — Гуки…       Он накрывает губы парня своими, ловит в горячей влажности Тэхёнова рта своим языком чужой, жадно сосет его и облизывает. Тэхён, не уступая ему в страсти, так же ненасытно отвечает на поцелуй. Он широко раскрывает рот, мокрыми губами стараясь захватить губы Чонгука, неосторожно цепляет их зубами, и Гук стонет — то ли от боли, то ли от страсти.       Оба лихорадочно дрожат, обоим мало такой близости, надо еще ближе, еще горячее, еще острее. Хриплые рваные стоны заводят до помутнения рассудка, тела исступленно двигаются в безумном танце страсти, голодно притираясь друг к другу. Руки Чонгука жадно, до синяков, жамкают ягодицы Тэхёна, вжимая его в себя так, что тот прогибается назад, вцепившись в мощные плечи Гука.       Чон с трудом отрывается от сладких ненасытных губ и выдыхает:       — Тэ…       — Я готовился, — торопливо отвечают ему, на что Чонгук, рыкнув, подхватывает Тэхёна, закидывая его бедра себе на талию, и стремительно несет его в спальню.

***

      После этой ночи изменилось всё. Прежняя жизнь стала прошлым — серым, далеким и невспоминаемым. Жизнь новая будоражит, волнует и расцвечивает каждую свою минутку яркими красками первой любви, любви счастливой и взаимной.       Для семнадцатилетнего Тэхёна это объяснимо, но для тридцатидвухлетнего Чонгука все кажется удивительным.       Страсть в его жизни бывала и раньше, да и слова любви говорил кому-то. Но вот чтобы так…       Когда от одного только взгляда карих глаз все внутри обрывается щенячьим восторгом…       Когда от нахлынувшей нежности к этому мальчику хочется плакать, потому что она, эта нежность, переполняет сердце через край…       Когда ты просыпаешься счастливым, потому что через несколько минут увидишь свое улыбчивое солнце…       Для обоих — первая любовь. Настоящая. Бесконечная.

***

      Поначалу это забавляет — голодные взгляды украдкой; быстрые горячие касания, необузданные, иногда до синяков; полуулыбки, предназначенные лишь одному ему. Губы горят жаждой поцелуев, руки сами тянутся к желанному телу — коснуться, ущипнуть, погладить.       Тэхён дорвался до Чонгука, и это почти проблема. Почти — потому что Чон окончательно лишился рассудка. Теперь вся его жизнь сосредоточена в насмешливых карих глазах. Тэхён ураганом налетает на него в комнате или кухне, пока матери нет поблизости, и, словно молодой хищник, не осознающий пока своей силы, жадно кусает плечо сквозь футболку, одновременно цепко схватив за ягодицу. «Гуки-и», — выдыхает он в шею, и по телу мужчины прокатывается такая волна вожделения, что он готов взять мальчишку прямо здесь и сейчас.       Они стараются, очень стараются быть осторожными, скрывая от всех, и в первую очередь от Сохи, свое внезапное счастье. Если кто-то узнает, это станет катастрофой. Тэхёну терять, кроме своего Гука, нечего, а вот Чонгук потеряет все.       Адвокат Чон снимает небольшую квартиру неподалеку от школы, где учится Тэхён, и она становится их домом. За закрытой дверью они не вспоминают о реальной жизни, здесь они счастливы, здесь живет их любовь.       Чонгук позволяет Тэхёну все, чего только тот захочет. Он легко согласился на смену позиций в постели и, как ни странно, получает удовольствие от пассивной роли. Потому что любит своего мальчика. Безумно и бесконечно.       Тэхёну позволено все, кроме одного — звонков Чонгуку в рабочее время. Услышав в трубке его голос, Чон больше не в состоянии думать о работе. Только о Тэхёне, всегда только о нем. Но парня это не останавливает, наоборот. Если в этот день Чонгук не в суде, Тэхён может похулиганить. Сразу после занятий он набирает номер отчима и вкрадчиво шепчет в трубку:       — Гуки-и, я через десять минут буду дома.       И все. Этого достаточно, чтобы щеки Чонгука вспыхнули от нетерпения, а сам он, бросив все, рванул «домой», в их квартиру.       А чуть позже, полусидя в постели, он откидывается на подушку, а Тэхён с широкой бордовой лентой в зубах медленно ползет по постели, словно змей-искуситель. Его потемневшие глаза не мигают, упираясь в распахнутый взгляд Чонгука и заставляя того почти перестать дышать от предвкушения.       Тэхён прикасается к его бедрам, раздвигая их шире, и Чонгука обжигают горячие уверенные руки. Тэхён — это огонь, вырывающийся наружу, Тэхён — это страсть, разрушающая и испепеляющая. Сгореть в этом пламени? Миллион раз — да! Сгореть, рассыпавшись пеплом на простынях и умирая от экстаза, чтобы возродиться в катарсисе чувств.       Тэхён выпрямляется, стоя на коленях между разведенных ног Чонгука, и тот сразу же подается вперед — обнять, прижать к себе это восхитительное гибкое тело, впечататься ладонями в по-юношески неширокую спину, царапая ее короткими ногтями.       Их твердые возбужденные соски трутся друг о друга, в паху все напряжено и ноет, требуя к себе внимания. Но Тэхён только начал забавляться. Он завязывает глаза Чонгуку той самой лентой и, смачно поцеловав в приоткрытые губы, снова толкает его на подушку, заставляя вытянуться на кровати. Все чувства Чонгука обостряются в предвкушении удовольствия, он слышит прерывистое дыхание Тэхёна и замирает от низкого возбужденного голоса:       — Только мой!       Его. Навсегда. Ощущение принадлежности и безоговорочного подчинения сводит Чонгука с ума, заставляя член налиться кровью. Тэхён усмехается и невесть откуда взявшимся пером неторопливо и невесомо касается паха Гука, отчего тот крупно вздрагивает, инстинктивно пытаясь свести колени, и хрипло выдыхает:       — Твой…       Он судорожно стискивает руками простынь, тянет ее на себя, и кажется, что ткань уже трещит, но до этого никому нет дела. Тэхён, широко расставив ноги, устраивается на крепких бедрах Чонгука и продолжает сладкую мучительную пытку пером, порхая по шее и груди, щекоча чувствительные возбужденные соски.       Чонгук разрывается от остроты восприятия, от издевательски легких прикосновений пера, потому что невероятно, безумно хочется других ощущений — не дразнящих, а грубых и резких. Глубокая складка на лбу от сдвинутых под лентой бровей, рот приоткрыт, будто ему не хватает воздуха. Ему и правда, не хватает — Тэхёна. Его рук, его тела, его члена.       — Тэ… Не могу больше…       Тэхён, коварно улыбнувшись, тянется за смазкой. Он тоже держится из последних сил, но вот такой Чонгук того сто́ит — зависимый, просящий, задыхающийся.       Чон слышит знакомый щелчок крышки на бутылочке со смазкой и облегченно вздыхает, расслабляясь. Но Тэхён опять и снова все делает по-своему. Чонгук чувствует непонятную возню на своих бедрах, а потом его невозможный малыш быстрыми уверенными движениями наносит смазку на член Гука. Мужчина изумленно вскидывает голову, но Тэхён уже осторожно насаживается, придерживая его член рукой.       — Сегодня хочу так, — бормочет этот дьяволенок, и Гук, ухмыльнувшись, стягивает повязку с глаз. Смотреть на Тэхёна — всегда, не отводя взгляда, но когда он отдается своей страсти, своим желаниям — эта картина для Чонгука самая драгоценная. Он жизнь готов отдать, чтобы видеть эти безумные, подернутые пеленой похоти глаза, эти чуть впалые щеки с разлившимся по ним нежным румянцем, эти пухлые губы, жадно хватающие воздух…       Тэхёном не насытиться, Тэхёну принадлежать и покоряться. Эта сумасшедшая энергия юности сбивает с ног, ставит на колени. Это и есть любовь, уверен Чонгук, чуть позже обнимая потное расслабленное тело и медленно целуя, наслаждаясь солоноватым вкусом медовой кожи. Самый родной. Самый любимый.