Everything that (didn't) happen

Макс всю жизнь слушался отца: беспрекословно делал все, что он говорит, хавал все, что он ему говорит и в принципе никак не мог ему противиться. Отец сказал - он делает. Йос сам не смог реализовать себя правильно, не смог добиться успехов, достать звезд с небес - как он хотел. Поэтому он стал реализовывать сына. Как сказать, реализовывать... Начал нагонять то, что он сделать не смог. И у маленького Макса не было выбора, да и сейчас у него его особо нет, если быть честным. С четырех лет он гоняет, с четырех лет ему прививали то, что он или никто, или чемпион. Без разницы как, без разницы какими средствами. "Макс, я не спрашиваю чего ты хочешь, что я сказал делать - ты делаешь". И он делал. Вначале его мучали: изнуряли тренировками, он не вылезал из карта - он к нему прирос натурально - у него не было как таковых друзей, потому что все, кто есть на трассе - его соперники. Среди соперников друзей не ищут. А ничем другим он не занимался. Отсиживал школу (не всегда полностью) и шел гонять. И так каждый день. Отцу не важны были оценки в школе " – Ты их себе и сам нарисовать можешь, мне нужны твои победы". Он видел в нем только достижение своих целей, желание показать, что фамилию Ферстаппеных вы еще увидите в формуле 1 и не в конце пилетона. На первых строчках, во всех автоспортивных новостях. Не его, значит его сына. Плевать какой ценой. Он так и жил. От гонки до гонки, от медальки до медальки, от кубка до кубка. Макс перестал их считать еще лет в десять, просто потому что в этом не было смысла. Если он не первый, значит никакой. Значит дома будет "серьезный разговор", значит он получит. Снова будет крик на весь дом, снова молчание в ответ Отцу, снова удар, из-за которого посыпятся искры из глаз. При хорошем стечении обстоятельств - на этом все закончится и он сможет спокойно уйти в комнату и, по возможности, лечь спать. При плохом - он получит еще несколько раз, возможно, не только Макс. Избиение в их доме было нормой, а как по другому? Старшая сестра огребала поменьше, но все равно не хило. Ей было легче, она девочка, от нее не требуют чего-то, что требует огромных усилий. Макс не винит ее - никогда не винил! Он искренне рад за нее, что у нее из обязанностей только не носить короткие юбки, не краситься и не встречаться с мальчиками. Может, иногда убираться, когда мама не может. Вовремя приходить домой, да и все в целом. Мама получала примерно так же, как и Макс. Очевидно, много. Она напрасно пыталась его защищать, пыталась отстаивать хоть какие-то нормы и свободы. Она хотела, чтобы Ферстаппен-младший вырос как нормальный ребенок. Просто хотела, чтобы у него было обычное детство: с друзьями, с видеоиграми, со своими личными, не навязанными, увлечениями. Но у нее ничего не получалось, что было очевидно. Она только калечила себя за Макса, это не давало никакого результата. Он просил прекратить это делать, просил, чтобы она оставила Отца в покое, что он прав, он слабак, если не может финишировать первым, что это непозволительно для их семьи и что ему нужно стараться еще лучше. Она не слушала. Поэтому огребали вместе. Макс всегда был честен с матерью, пытался помочь как-то, если это было возможно. Он рассказывал ей абсолютно все, он мог быть с ней хоть немного слабее, показать себя с той стороны, в которую ударить легче всего, чтобы прям больно и запомнилось. Она его слушала, помогала, советовала. У него хорошие отношения с мамой, хоть что-то. Макс рос, становился старше и без общения с кем-то помимо семьи было мягко сказать... Тяжело. Он сходил с ума буквально. Ему нужен был кто-то рядом, хотя бы кто-то. В подростковом возрасте появляется слишком много мыслей. У него они были крайне невеселые. Он же видел, как другие общаются со своей семьей, видел, что можно дружить с соперниками. Он же тоже может? Тоже может общаться с кем-то, делить радость победы (победы, которая утратила какой-либо смысл к четырнадцати годам). Но все было тщетно: все, с кем он хотел и пытался общаться - отстранялись, ведь знали, кто он и в чем его проблема, точнее, в ком. В отце. Поэтому он продолжал быть один. Это уже привычно конечно, за такое то количество времени. С сестрой он не очень близко общался: пересекались только за ужином со всей семьей, который проходил как на иголках и в тревожном молчании, потом все уходили по своим углам. Она хорошая, Макс это знает и ему достаточно. Да и он понимает, что рядом с ним возможность отхватить еще выше. Жили как соседи, иногда пересекались, здоровались и не более. Отец поощрял все, что связанно с гонками - гоночные книги, игры с гонками, игрушки и так далее. Все остальное, что - цитата : "тебе никогда не пригодится" - пытался давить на корню, не давать возможности интересоваться. Но Макс все равно изворачивался. Научился. Своим, личным интересом помимо гонок у него стали звезды, созвездия и космос в целом. Изучал так, любительски, но запоминал хорошо. Сам мог показать некоторые, знал что они означают и откуда появились. Мифы тоже любил, от этого и пошло знакомство со звездами на самом деле. Мама всячески содействовала его увлечению и была рада послушать, хоть ничего в этом не понимала почти. Она просто была рада, что Йос не сможет сломать сына до конца. Она в этом уверена. И не сломал же. Не без сторонней помощи, конечно. Если бы не *он*, Макс бы сломался. А потом как-то резко появился Расселл. Такой...своеобразный? Действительно своеобразный! У него была своя компания уже, поэтому Макс даже не пытался с ним как-то подружиться или что-то типо того. Просто смотрел со стороны. Джордж был действительно ему интересен. Когда получалось пересекаться на совместных мероприятиях он в наглую, без смущения, просто смотрел на него не отрываясь. Рассматривал, изучал. Любовался? Он чем-то напоминал ему звезды - тоже светится и достать нельзя. А еще горячий. Или холодный, тут как посмотреть, смотря какая звезда и какого она цвета, как далеко находится. Холодные звезды чаще всего тяжелые, большие и отдают красно-желтым свечением. А горячие - синие и маленькие. Расселла он больше относил ко второй категории. Макс просто смотрел со стороны, не предпринимал никаких действий. Просто был и был. Состоял в тайном фан-клубе Джорджа Расселла. Молча смотрел, не высказывая восхищения, не разговаривая с ним почти ни разу (один раз, когда Макс его случайно задел плечом, Ферстаппен извинился и британец ему улыбнулся). Но ловил себя на том, что непроизвольно улыбается, смотря на то, как Расселл смеется со своими друзьями. Крипово? Возможно. Но ему что, много остаётся? Отец запрещает ему сближаться с кем-то, "среди соперников друзей не ищут". Наверное, он прав? А потом резко как-то все остальное само образовалось. Ферстаппен будто бы не принял в этом особого участия, так, просто ждал. Британец взял всю инициативу на себя, получается? Расселл же не тупой, он все видит и замечает, а если не замечает, ему обязательно скажут его более внимательные друзья типо Шарля или Алекса. Вы бы не сказали, что на вашего лучшего друга постоянно пялится какой-то фриковатый чел, вокруг которого ходит слух что его бьет отец? Но британца это не смутило. И они как-то слишком быстро сблизились. Расселл втерся ему в доверие, погладил и приручил к рукам. Только своим. Макс совсем потерял момент, как начал задерживаться после тренировок чтобы поговорить с ним о чем-нибудь. Не важно. Он, вроде как, смог завести первого друга? Британец приручил его, и теперь несет ответственность. Но Джорджу, кажется, нормально. Британец улыбается ему, машет рукой, когда видит. У них, оказывается, много общего. Читали одни и те же книги, но им всегда нравились абсолютно противоположные персонажи, почему они часто спорили. Но им нравилось. Иногда различные мнения сближают. Расселл колко подшучивал над ним, что ему нравятся персонажи одного типажа и они чаще всего не девушки. Макс парировал, что девушки в книгах чаще всего картонные и менее интересные, чем мужчины. "Хорошие книги написаны женщинами!" И вообще-то, у британца крайне схожая ситуация. Но оба ни к чему не приходили, соскакивая с этой темы. Потом все усугубилось и появился тактильный контакт. Точнее, его потребность. Случайных неловких касаний и "пятюнь" на прощание было ничтожно мало. Нужны были объятья, нужны были неосознанные касания коленями, цепляться за него во время смеха или как бы случайно положить руку ему на ногу. И постепенно оно появилось. Объятия при встрече, чужая голова на плече, случайные касания пальцами и многое другое, что, будто бы, замечал только нидерландец. Был бы у Макса псиный хвост, он бы то и дело вилял бы им рядом с Расселлом. Ему было хорошо рядом с ним, даже слишком сильно. Отец видел, но ничего не говорил. Мама видела и тоже молчала, но она хотя бы улыбалась. Он рассказывал ей о Расселле. « — Ты не представляешь, какой он! Он умный, я бы сказал нерд даже в какой-то степени, но мне это нравится! У нас много общего, исключая гонки, конечно: я спрашиваю у него про что-нибудь, мол, видел ли он тот или иной фильм или, например, играл ли в то-то, и он в 90% случаев скажет да! Я не понимаю, как это происходит, но мне нравится.. У него очень интересные глаза, такие голубые и ресницы тоже меня крайне поражают. Разве у парней такие бывают вообще? Мне кажется, он бы тебе понравился, надо вас познакомить как-нибудь. Расселл очень культурный и приличный, если вдруг тебе важно... А еще!...» И он мог продолжать очень долго, он улыбался и жестикулировал. И глаза горели так, как не горели, кажется, очень давно. Мама только кивала и улыбалась. И в ее улыбке было что-то...печальное что-ли? « —...что-то не так? » Она лишь помотала головой и расплакалась. Макс не мог понять почему, правда не мог. Он же ничего не сказал такого? Он ее чем-то обидел? В тот вечер он ее утешил и пошел спать. Долго не мог уснуть. Думал о том, что могло ее так расстроить. Но ведь он говорил только о Расселле и больше ни о чем другом. Что могло ее так расстроить? Она не такой человек, который сможет растрогаться от того, что ее сын общается с кем-то. Может это то, что Макс не понимает? Может быть. Но тогда он ни к чему не пришел. Так и уснул в непонятках. А потом ему приснился Джордж. Где они гуляют где-то вместе. Только они вдвоем и шумящее море на фоне. Во сне это казалось чем-то крайне знакомым и родным. Чем-то, что они делят только вдвоем. Расселл ему что-то рассказывает, потом останавливается и берет максовские руки в свои. Долго смотрит в глаза. Потом отпускает одну ладонь, а вторую подносит к губам и целует. Целует пальцы, аккуратно, смотря прямо в глаза. И в его взгляде столько...? Он не знал чего. Как это описать, какие слова подобрать? А потом он проснулся, рефлекторно прижал "целованную" руку теперь уже к своим губам. Странно. И это было третьим и, кажется, последним этапом в осознании. В осознании чего-то большого и неизбежного, как Большой взрыв, но он никак не мог охарактеризовать это щемящее чувство в груди, когда Расселл говорит ему о чем-то чрезвычайно для него важным, видит, что Макс действительно слушает и улыбается. А Ферстаппена щемит, он тоже улыбается и это выглядит очень комично со стороны. Два придурка сидят в каком-то крайне укромном месте и лыбятся друг другу. Говорят о том, что только им понятно. Отец не был конкретно против - общение приносило свои плоды. Но и чтоб без энтузиазма. Он все еще твой косвенный соперник. Хоть он и младше на год, вы все равно можете пересечься, тогда я настою, чтобы общение прекратилось. Но не прекратилось. Так и общались. Мама Расселла очень любила Макса. Всегда ждала в гости, когда задерживались предлагала ночевку, но Ферстаппен всегда отказывался. Отец убьет. Она давала попробовать ему их "очень британский чай прямиком из Лондона от королевской семьи специально для Джорджа Уильяма Расселла, но думаю он поделится со своим другом" - если честно, обычный крепкий чай, но он всегда говорил, что очень вкусно и необычно. Возможно она над ним прикалывалась, а Расселл сидел и хихикал рядом в крысу. Мама Макса Джорджа у них дома не видела. Да и не могла видеть - он водил его сюда только один раз, когда знал, что точно никого не будет. Быстро показал, как живет, какие вещи хранит и что коллекционировал. « — Ого, сколько книг про звезды, покажешь мне что-нибудь? » « — Для тебя могу показать все, которые знаю. » Так и дружили. ==== « — Пошел вон! » В него летит железная кружка, но он уже научился уворачиваться. Макс не предпринимает каких-либо действий, просто стоит, опустив глаза в пол и сжимая кулаки так, что остаются белые отметины. Он считает до десяти про себя и обратно, но злость не откатывается. Никуда не пропадает. Кружка громко отскакивает от стены, бьется об пол и кружится, издавая неприятный звук. В их семье кружки железные, потому что они крайне летучие, особенно когда Йос не в настроении. Чаще всего после этого следовало прекращение "конфликта" (как такого конфликта и не было, Йос просто вспыхивал, орал и все сходило на нет, все забывали, будто такое уже вошло в привычку (вошло)), Отец просто безмолвно психовал и Макс мог быть свободен. Побубнит себе что-нибудь злое под нос и успокоится. Главное - не нарываться на новую волну конфликта, не говорить ничего, что может его снова разжечь. Но... « — И уйду, хочешь? » Макса убедили в том, что нужно бороться за свои права. ==== Он не рассказывал Расселлу весь... лор своих взаимоотношений в семье. Ферстаппен просто говорил, что они немного натянутые. Не будет же он рассказывать своему первому другу о том, что его отец фактически в стену кидает почти каждый вечер? Просто говорил, что частенько ругаются, но потом это как то забывается и в этом нет проблем. « — Ну так попытайся бастовать! У меня это работало иногда, я специально что-то на зло делал, они видели, что их запреты бесполезные и как-то терпимее относиться стали. Я тебе говорю, это работает! » Макс снова сбежал вместе с Джорджем с тренировки на пожарную лестницу. Это было их...*Их* место. Ферстаппен пристрастился к этому. Оставаться на столько, сколько позволяет время, сбегать вместе куда-нибудь только вдвоем и Расселл ощутимо отдалился от своей компании. Если быть честным, Максу это крайне льстило. Типо, британец среди всей своей компании друзей, с которыми они дружат буквально с детства, выбирает... его? Проводит с ним время, рассказывает о чем-то слишком личном (по крайней мере по мнению Макса), ОБНИМАЕТ ЕГО. Ферстаппену правда было приятно. Вдруг это что-то значит, вдруг Расселлу действительно с ним лучше? Это грело, проводило невидимыми пальцами по горячему эго, которое еще не успело сформироваться как следует. Он впитывал все, что говорит Джордж : вся информация, все ситуации из жизни, все факты о нем он запоминал, оставлял на подкорке. Макс освободил метафоричную полочку, где коллекционирует то, что сказал ему британец. Возможно, это странно. Но он просто не умеет по другому! Возможно отец был прав и друзей на трассе заводить не нужно, но он неправильно интерпретировал запрет. Они не борются друг против друга - они в разных сериях - но Джордж определённо влияет на него слишком сильно. Нидерландец в его руках пластилин - делай что хочешь. А Расселл бесстыдно этим пользовался. Британец пару раз чиркает спичками и прикрывает пламя от ветра, поджигает сигарету в зубах. И передает ее Максу. Он делает тоже самое. Джордж научил его курить. Давал прикуривать у него с рук, учил, как правильно делать затяжку и смеялся, когда он первые раз десять кашлял, а потом уже как-то привык. « — Ты никогда не пробовал? » - « — Нет, а должен был? » Британец лишь ехидно улыбался, а Макс не мог понять почему. Ферстаппену были непонятны его взгляды, его касания руки как бы невзначай, слишком маленькому расстоянию между друг другом в некоторые моменты. У Расселла есть свои "странные" замашки подходить близко со спины и шугать, тыкая под ребра. Макс это видел, когда наблюдал за ним со стороны. А ему он так не делает. Точнее, делает, но не так. Он все так же бесшумно подходит со спины, громко говорит « Бу! », но под ребра не тыкает, просто хватает чуть ниже. За талию. Нидерландец постоянно пугается и толкает его в плечо, с прикриком « — Псих, блять! », но мысль, которую он не хочет развивать, наталкивает на то, что он шугается не то, чтобы неожиданных прикосновений. Его смущает касание до его талии. Но он не хочет, чтобы Расселл переставал так делать. Он научился курить с *ним*, приобрел навык "по-британски" сбегать, чтобы потом не прилетело, Макс с ним задышал. Задышал, не полностью, все еще отец наступает на горло, но у него хотя бы появился стимул. Стимул в виде Джорджа Уильяма Расселла, который смотрит. Обещает, что смотрит. А Ферстаппен верит. Он дышит, у него горят глаза и... И еще что-то, что он описать не может. Что-то, что греет душу, заставляет улыбаться и смотреть « так ». В будущем Расселл будет пахнуть дорогим парфюмом, хорошим бальзамом для волос и свежестью. Сейчас он пахнет дешевыми сигаретами, потом и домом. Домом, где Ферстаппен бы очень хотел побывать еще раз. Остаться на ночь. Провести хоть один вечер спокойно, без криков и скандалов. Помочь маме Джорджа с чем-нибудь. Помыть посуду, если это потребуется. Выпить с ними чаю и не чувствовать себя лишним. Не ощущать себя лишним там, где тебя фактически быть не должно. Но ты здесь. = = = = « — Ты не понимаешь, у меня строгий отец, он меня прибьет. » « — Ты ни разу не пытался, как ты можешь об этом говорить! » « — Я просто знаю, Джордж. » Они сидят на лестнице почти на самом верху. Чтоб никто не увидел и не согнал их. Одно время тут было закрыто, кажется, кто-то помимо них тут бегал и их поймали и повесили замок, но у них получилось его открыть и теперь они имеют возможность снова сюда выходить. Бегать курить за здание крайне опасно. Макс опирается на руки и откидывает голову назад. Небо кристально чистое, светит солнце, но не на них. Прохладный ветер дует по ногам и запястьям. Приятно. Расселл резко поддается вперед, поворачиваясь и облокачиваясь на руку так, чтобы заглядывать Максу в лицо. Близко...слишком близко. « — Если ты не хочешь, так и скажи. » Макс возражает, поднимая голову, смотря глаза в глаза. Еще ближе. « — Я хочу! Я не могу, понимаешь! Он ебнутый и... » « — Он тебя бьёт что-ли? » Вопрос застает врасплох, выбивая весь воздух из легких. Удар ниже пояса, браво! « — Нет, с чего ты взял? » « — Ну так чего ты паришься? Давай короче, я тебя приглашаю сегодня на ночевку, буду очень ждать. » Расселл улыбается и все таки отодвигается. Макс выдыхает. « — Я ничего не могу обещать. » Джордж пихает его в ногу, Ферстаппен в ответ. Без ответа понятно, что Расселл не злится. Улыбается, но не смотрит. А Макс смотрит. Кажется, постоянно и без перерыва. Нидерландец в тот вечер не пришёл в итоге. Отец оказался сильнее и он побоялся перечить. Но именно здесь он крепко задумался. Возможно, даже слишком сильно. В ином бы случае, если бы Расселл не появился в его жизни, он бы не делал глупостей. Но именно из-за этих глупостей он жив, он горит. ==== « — Что? » На секунду все стало слишком тихим. Кажется, он услышал, как бьется собственное сердце. И как тяжело дышит отец. Макс всю жизнь слушался отца: беспрекословно делал все, что он говорит, хавал все, что он ему говорит и в принципе никак не мог ему противиться. Но с появлением Расселла все стало меняться. Он стал смелее. Он бы сам никогда не попробовал курить, он сам бы никогда не сбежал с тренировки, он бы никогда не делился чем-то слишком личным с человеком, которого знает не так долго. Расселл перестроил его мышление, напитал его информацией, поменял все в его жизни: переставил все на *свои* полочки - где Джорджу удобнее. А Ферстаппен никак не может ему противиться, послушно хвостом виляет и смотрит. Смотрит, как меняется его жизнь, как он цепляется за расселловскую орбиту. И становится его очередным спутником. Вертится вокруг него, но не сможет никогда встретиться. Не сможет коснуться. Это уже не в его силах. Он может быть рядом с британцем, на расстоянии вытянутой руки до того момента, пока какой-нибудь другой человек не появится в его окружении и Расселл не переключиться на него. Если говорить на языке звезд: другая планета, звезда или черная дыра может пройти слишком близко рядом с ним и гравитацией выбьет его с орбиты Джорджа. И он не знает, что будет делать в таком случае. Исчезнет, наверное? « — Я могу...уйти. » Свой голос показался слишком громким. Оглушающе, можно сказать. Макс делает вид, что ему не страшно, что он может и хочет противостоять отцу. Но на самом деле ему действительно страшно. Сейчас он впервые перечит отцу. Потому что чувствует, что Расселл бы его одобрил. Ферстаппен-младший стоит и не может позволить себе двинуться. Йос переваривает сказанное. Мать с сестрой наверху, кажется. Пауза тянется слишком долго, слишком гнетущей становится обстановка. Но тут отец неожиданно первый прерывает...это. Подходит к Максу. А Макс готов получить, готов снова вытерпеть удар. Он сделал то, что не думал, что сможет сделать когда-либо. Это прогресс. Он уже не боится боли, не боится слов, которые могут как-то задеть. Он привык, никто не сможет сломать его так, как может сломать его отец. Йос единственный, кто может нанести ему хоть какой-то вред. Так нидерландец думал. Но сейчас он понимает, кто может раздавить его так, как не сможет даже отец. Это Джордж. Он приласкал Макса, приучил к своим рукам, к своему запаху, к своим привычкам и распорядку дня. Он слушает его, понимает и поддерживает. Он рядом. Расселл не галлюцинация его больного воображения, он правда реальный. И ему с Максом нормально. И если Джордж его оставит... Ферстаппену будет очень тяжело, мягко говоря. Отец кладет ему руку на голову, трепля за волосы. А Макс, мягко сказать, потерялся. Удивленно смотрит на отца, но не в глаза. В глаза нельзя, это опасно. Быкам, кстати, тоже в глаза нельзя смотреть, они чувствуют опасность от вас и только почувствуют вашу слабость - нападут и продырявят насквозь. А Макс потерял бдительность. « — Уйдешь значит... » Йос резко сжимает его волосы, тянет за них в сторону так, чтобы Макс смотрел ему ровно глаза в глаза. Злые, темные глаза. « — Ты как вообще смеешь мне говорить что-то?! Уйдешь ты, да? Куда ты блять уйдешь?! На улицу спать под дождь? Да пожалуйста! Тебя никто не держит - только если ты уйдешь, домой тебя никто уже не пустит. По крайней мере, сегодня. У тебя гонка завтра, не забыл? Или уже забыл? Я не знаю, что там в твоей тупой голове происходит и можешь ты соображать что-то помимо игр в своей хуйне. Шароебишься непонятно где постоянно. Времени много? Так я найду тебе занятие, не переживай! Свободный слишком стал? Тебе напомнить, кто ты здесь и где твое место? » Макс толкает его и отшатывается. Йос ошарашен, просто стоит и смотрит. Для пущего сюра ситуации не хватает открытого рта, но нет. Просто молча смотрят друг на друга. Прямо в глаза. У Макса сейчас тоже глаза злые, искрят. Серо-голубые они сейчас опасно поблескивают. Он не хочет повиноваться. Не хочет снова глотать все слова, сказанные в пылу гнева отцом. Он уже взрослый. Он может постоять за себя. Ему есть, на кого опереться, по крайней мере, он так думает. Плевать, что сейчас будет, плевать, что сделает с ним отец. Макс СМОГ противиться, смог показать свой бунт. Первый шаг вперед. Главное, не сделать три назад. Ферстаппен-младший хочет уйти. Честно, искренне хочет убежать отсюда куда угодно. Но его "куда угодно" почему-то ограничивается знакомым крыльцом не своего дома, интересной большой кухней и печеньем на столе. Темной комнатой с плотными шторами и большим стеллажом с книгами. Расселл говорил, что читал все, Макс говорил, что слабо верится. Но он верит. Верит каждому слову британца. Отец ничего не говорит, Макс молчит. Минута проходит в этой странной переглядке и Йос все таки сдается и моргает. Сбавляет напряжение, по крайней мере, у нидерландца оно будто бы с плеч упало. Но еще не конец. Отец ухмыляется и уходит с кухонного прохода, который ведет в коридор. « — Уходить собрался? Ну иди. Иди, я тебя не держу, никто тебя не держит. Кому нужен кто-то такой ничтожный как ты? Дай угадаю, как его там... – он щелкает пальцами – Ах да, Джордж кажется? Думаешь ты ему нужен? К нему пойдешь? А он тебя пустит вообще? » Макс пропускает мимо ушей почти все. Почти все. "Думаешь ты ему нужен?" цепляется где-то за струны в душе, тревожно проходясь по ним. Конечно нужен, если бы не нужен был - не общался бы, ведь так? Не таскал бы за собой везде? У него же есть другие, с кем он может этим заниматься, но почему то ведь он выбирает Макса, значит ему не все равно. Но где-то глубоко слышится отголосок того, что Расселлу просто скучно со всеми и он развлекается за его счет. Специально улыбается "так", специально обнимает, специально сует Максу сигарету в рот, как бы "случайно" касаясь пальцами чужих губ. Он его провоцирует, играет на эмоциях. Макс проходит мимо отца, направляясь к выходу. Как назло ничего, что можно накинуть от дождя не было, а наверх подниматься было опасно, действительно опасно. Поэтому он обувается и вылетает из дома. Просто уходит, хлопнув дверью, быстрыми шагами буквально отбегая от этого дома в знакомом направлении, где они с Джорджем часто ходили вместе. Ливень стоит страшный конечно, но это лучше, чем...*дома*. Это уже нельзя назвать домом. Его дом - голубые глаза с красивыми ресницами и длинные холодные пальцы, касающиеся его "невзначай". В голове почти пусто, в ушах отдается только стук собственного сердца и быстрый ритм шагов. Ну и дождь на фоне. Макс сейчас не чувствует ничего. Ему не страшно, нет тревожности, злость, которая была пару минут назад, утихла, оставляя после себя просто неприятный осадок. Ему не грустно, но и не особо весело. Он ничего не чувствует, хочется просто быстрее уйти отсюда. Ферстаппен знает, куда идет, уже наизусть знает дорогу и даже ночью и в дождь найдет дорогу. Макс очень похож на собаку, также привязывается и также может быстро найти дорогу к "хозяину". По запаху. Он бывает там слишком часто чтобы не запомнить, но и слишком мало, чтобы просто вот так заявляться поздно вечером. Но сейчас, правда, это не имеет значение. Будь что будет. Если не пустит - вернется домой, униженный и побежденный. Отец позлорадствует, заставит посидеть под ливнем еще с полчаса, но домой пустит. Йос уже слишком предсказуемый, Макс уже его не боится. Он устал бояться. А если пустит... Маловероятно. Нидерландец не смог придумать, что тогда будет после, это выглядит как что-то настолько оптимистичное, что в это даже верить нельзя, потому что глупо. Потом больно разочаровываться. Поэтому Макс не надеется. Монотонный звук дождя и собственных шагов отвлекал, Макс концентрировался только на нем. Ритмичный, заставляет привыкнуть. Не заметил, как почти подошел. Завидя знакомый дом, Ферстаппен, видимо, оклемался. Остановился. В голове тут же пролетело с десяток предлогов, которые можно было сказать в свое оправдание. И все глупые и абсолютно нереальные. Надо что-то придумать, что-то сказать, чтобы не казаться...слишком жалким. Дыхание сбилось и шаги стали менее быстрыми, подходит медленнее. Оставляет себе время на подумать, но так ничего нормального в голову не приходит. Красивый небольшой светлый дом перед ним, горит свет в окне, знакомый порог и дверь, знакомые цветы висят на входе. Расселл рассказывал, что его маме нравятся такие, но поливает все равно их он. Ему не тяжело, просто забавно, что мать часто просто забывает про них, а Джордж помнит, заботится. О Максе он тоже заботится. Наступая на деревянный порог, Ферстаппен ощущает, как его пробивает дрожь. Страшно, вот сейчас правда страшно. Макс сейчас наиболее уязвимый, он слабый. Он не любит быть слабым, но сейчас приходится, обстоятельства. Если Расселл просто закроет дверь перед ним, нидерландец поймет. На его бы месте он бы сделал точно тоже самое (только если бы это был кто угодно, кроме британца. Его бы он пустил). Тяжелее будет, если Расселл пустит, не выкинет за шкирку под дождь обратно. Вот это страшно, это пугает и заставляет остановиться прямо у двери, боясь постучать. Но он стучит, и только сейчас понимает, насколько сильно дрожат у него руки. Кажется, в последний раз его так мандражило в первую выигранную серьезную гонку. Ему тоже было страшно, странно, но страшно. Но сейчас хуже. Стучит громко, так чтобы было слышно. На второй раз его не хватит. Ферстаппен слышит движение, слышит знакомые приближающейся шаги. Он забыл как дышать, отходит от двери на один шаг. Хочется провалиться сквозь землю, сбежать прямо сейчас, не показываться. Не хочется показывать себя таким. Не потому что слабый, а потому что Расселлу. Он и так видит, что Макс слишком искренен с ним. Впервые с кем-либо. Но уже поздно и Макс стоит смирно. Ожидает собственный приговор. Вместе с проворачивающимся замком в двери проворачивается что-то и в Максе. Он это физически ощущает, чувствует отток крови от кончиков пальцев. Перед ним стоит Расселл: в домашней одежде, со слегка взъерошенными волосами и в смешных пушистых розовых домашних тапочках. По взгляду видно, что сначала не поверил, что видит. Кого видит. Макс начал первый: « — Привет... Ээ помнишь ты говорил, что приглашаешь меня на...ночевку? Актуально? » Это единственное, что Макс смог придумать. Самое глупое, но, кажется, самое безобидное. Сразу понятно, что он здесь не просто от желания "вместе поночевать и посмотреть фильмы". Не было у него такого в планах, хотя он очень хотел бы при других обстоятельствах! Он бы хотел посмотреть с Джорджем все его любимые фильмы, хотел бы обсудить все ключевые моменты, моменты, которые ему не нравятся. Поспорить о чем-нибудь "как всегда". Снова услышать подкол о том, что все его любимые персонажи похожи на геев, за что потом британец получает или толчок куда-нибудь, или краткую вставку о том, "почему он не гей, это очевидно, и я тебе докажу". Расселл всегда внимательно слушал, но перебивал. Перебивал, потому что нравится бесить его. А нидерландцу нравится беситься. Но сейчас Максу просто некуда идти. Нет, он может вернуться домой, но тогда это будет поражение. Поражение, которое уже терпеть придется. Ферстаппен грустно улыбается и вдруг чувствует, что Джордж налетает на него и...обнимает? Обнимает под руками, цепляясь за спину и прижимаясь к плечу. Это вообще-то Макс должен делать в теории, ластится и благодарить. Нидерландец тоже обнимает, не так крепко, как Расселл, но все равно вкладывает в это эмоции. Нежность. Не смотря на то, что он полностью продрог под холодным дождем, сейчас он чувствует себя в тепле. Он чувствует, как в душе горячеет. И это не потому, что британец только что вышел из дома. Это кое-что другое. Что-то большое, теплое и неизбежное. Но Макс сейчас не хочет думать об этом. Все его мысли о том, как у Джорджа приятно пахнут волосы и как он рад, что он здесь. Рядом с ним. Думает о том, как крепко он его обнимает. Не холодно ли ему? « — Я весь мокрый. » « — Мне все равно. » Расселл кладет голову Ферстаппену на плечо и только сейчас нидерландец понимает, что смог нормально вздохнуть. Он забывал дышать. Боялся, что сейчас все рассыпется, как мираж. Мираж родных рук на спине и несуществующий тяжелый вздох прямо сейчас. Но Джордж тут. И Макс тут. « — Мальчики, что вы под дождем стоите, холодно! Пойдемте в дом, простудитесь. Привет, Макс! » Расселл держит еще пару секунд, но все таки отпускает, заглядывает прямо в глаза и цепляет руку своей, хватает за пальцы. Тянет в дом. Макс проиграл, его обогнали и повредили, кажется, он сходит с трассы. Это дисквалификация. Сейчас руки британца кажутся теплее, чем собственные. Или это Ферстаппен настолько сильно замерз, или... Он не знает что "или". = = = = Неловко. Макс сидит в наполненной ванне, прижав ноги к себе, утыкаясь в них лицом. Сейчас гораздо теплее, чем на улице под дождем, но он бы если честно еще постоял с Джорджем под ливнем, чувствуя его, на удивление, теплые пальцы на своей мокрой спине через футболку. Чувствовать, как он прижимается совсем близко Нидерландец чувствовал, как его сердце почти соприкасается с его. Это больше чем объятия, больше чем все сказанные слова. Расселл закрыл клетку, запер Макса в своих руках, привязал к себе слишком сильно. Окончательно сильно. Сейчас это все кажется до жути нереальным. У него все еще крутится фраза Расселла в голове "мне все равно". Макс вкладывал в свое "я весь мокрый" слишком много смысла. “Я жалкий, Джордж. Я пришел к тебе, потому что мне не к кому больше податься. Я никому не нужен кроме тебя, да и я не уверен, что я тебе нужен. Я не могу так, мне слишком тошно дома. Ты поменял меня, подстроил под себя, я весь твой, я не могу представить себя без тебя. Ты повлиял на меня слишком сильно, заставил посмотреть на себя с другой стороны. Теперь я знаю, что у меня тоже есть личность в отрыве от гонок, я знаю, что мне нравится. Мне нравится все, что нравится тебе. Потому что ты мне это показал. Ты мой дом. Выгони меня, пожалуйста, я не могу так, правда. Я ничтожный рядом с тобой, Расселл. По мне идут трещины. Я ломаюсь.„ А британец понимает все, понимает Макса без слов. Читает, как открытую книгу. Он тоже, как Ферстаппену кажется, вложил в свое "мне все равно" много. Слишком много, чтобы нидерландец смог уложить это у себя в голове не преувеличивая свою значимость. Но это было слишком... Слишком. Слишком серьезно, слишком нежно, слишком важно. Только его слова Макс воспринимает так эмоционально. Впитывает их, как губка, запоминая полностью. Стыдно признаться, но иногда он копирует его поведение в некоторых ситуациях. Не полностью, добавляя что-то от себя, грубо говоря. Но в корне решения остаются Расселловскими. Он запоминает его поступки, запоминает его действия в той или иной ситуации. Перенимает его привычки. Заправлять волосы за ухо он забрал у него, хотя у самого Макса никогда в жизни длинных волос не было. Батя бы не разрешил никогда в жизни. Он не замечает этого в себе, просто делает это тогда, когда это делает Джордж. Не думая, руководствуясь только желанием. Желанием быть ближе. Вода теплая, понемногу остывает и становится примерно такой же температуры, как и воздух в ванной. Тут все такое... Светлое. Белое с оттенками бирюзы. Красивое, Максу нравится. Не смотря на то, что он уже бывал у них - в ванной еще не был. Поразительно, почему же? Что ему делать там в другой ситуации. Иронично, что Ферстаппен уже видимо успел рассмотреть чисто Расселловскую полочку с шампунями и гелями? Интуитивно понял, что точно его. Спрашивать не хочется, если честно. На слова нет сил, но Макса ими прям тошнит. И от себя тоже тошнит. Хочется себя спрятать, снова убежать и сделать вид, что ничего не произошло. Что он не пришел вот так вот, весь мокрый и жалкий. Это для Макса слишком. Когда только пришла мысль сбежать, грубо говоря, он сразу подумал о том, как придет к Расселлу, побитый и сраженный. Дальше не думал. Слишком тяжело было это представить, что Джордж хотя бы ему откроет. Но он открыл, и сейчас сидит рядом с ним. Ферстаппен вырос, но страх за свои действия и поступки остался, и уходить никуда не планирует. Говорить об этом тоже его никогда не учили. И он никогда не стремился об этом разговаривать. Маме о своем плохом состоянии он тоже никогда не рассказывал - у нее и своих проблем полно, еще он со своим, что он устал, выгорел и не хочет ничего. Не хочет никаких побед, не хочет чемпионства нигде. Он просто хочет себе друга, хотя бы одного, и жить как обычные дети. Но он молчал, держал это все в себе. И ничего, руки на себя не наложил. Хотя иногда очень хотелось. Макс и сейчас молчит, чувствуя, как Расселл касается его головы и холодный шампунь, которым он начинает его мылить. Заставил его помыться, сказал, что побудет рядом, видит, что что-то случилось. В итоге сидит моет его. Крипово, но Максу нравится. Молчать тяжело, очень хочется что-то сказать, чтобы хоть как-то забить эту тревожную тишину, которая с каждой секундой натягивается, как струна. И видимо, скоро лопнет. Ферстаппен все таки сдается, нарушает это первым. « — Прости меня. » « — За что? » Вопрос завис в воздухе. Макс чувствует, как чужие пальцы аккуратно водят по голове, намыливая волосы. Чувствует подушечки, которые случайно касаются его ушей. Приятно. Но голову нидерландец все равно не поднимает. Сидит, обнимая собственные колени. « — За то, что я пришел к тебе вот так. » « — Успокойся, все нормально, на это были причины, я думаю. » Снова тишина. Она вяжет, звенит. Слишком громкая, он слышит, как лопаются пузырьки шампуня около уха. Слышит, как Расселл дышит. Но это не вызывает раздражения. Просто все слишком громкое для него. Он трет большим пальцем колено, а затем больно впивается в него ногтем. Нужно прийти в себя. Хочется рассказать Джорджу все: что творится у него в семье, что он бы возненавидел гонки, если бы не он, что Макс счастлив, что британец обратил на него внимание. Что он готов вилять хвостом рядом с ним, выполнять команды и скулить. Слушаться и повиноваться, ты только скажи. Макс принесет палочку, встанет на две лапы - только ты погладь потом и похвали, можешь даже вкусняшку не давать. Макс хочет говорить, но не может. Остаток здравого смысла не позволяет. Есть три основных правила: не сокращай расстояние, оставайся холодным, опереди удар в сердце ножом. Ферстаппен о них еще не знает, ему рано, но они должны быть заложены в каждом. В нем они тоже есть, но пользоваться он ими не хочет. Не может себе позволить. Расселл уйдет в любом случае, рано или поздно, надо просто оттянуть этот момент. « — Что случилось? » Максовский мозговой штурм прерывается вопросом. « — Я сбежал из дома. » « — Не хочешь поговорить об этом? » Макс думает с секунду. « — Сейчас не могу, прости. » « — Если что... » Он не договаривает, обрывается на половине фразы, но Макс все понимает и дергает головой, типо кивает. "Если что, я всегда рядом." Конечно. Ты как никто другой рядом, всегда, в голове, в мыслях, на книжной полке. Везде. Слишком близко. Во всех действиях, во всех касаниях. Ты рядом настолько сильно, что аж страшно. Страшно от осознания неизбежного, но чего-то очень большого. Макс не думает об этом, отметает все мысли. Он не такой, точно не такой. Отец его правильно воспитывал, он не может влюбиться в парня, это что-то вообще запредельное. Поэтому нидерландец предпочитает не думать, почему его так тянет к Джорджу, почему все его мысли забиты лишь им и почему он иногда заглядывается на него слишком позорно и сильно. Слишком долго. Рассматривает его издали, как он вылезает из карта, как поправляет чуть отросшие волосы. Макс откровенно залипает, но признать это не хочет. Особенно сейчас. Снова тишина, которая заполняет его голову слишком сильно. Она скоро лопнет от того, что в ней скопилось. Словами тошнит через край, ему хочется высказаться. Хочется довериться первому человеку в своей жизни. Отдать все самое сокровенное на сохранение. Открыться полностью. « — Джордж, я... » ...я человек-паук. Это подошло бы куда лучше, но увы, нет. Он бы не хотел им быть - слишком много ответственности. Ферстаппен ему даже сочувствует. Лучше быть гонщиком с абьюзивным отцом и без друзей (до недавнего времени), чем сиротой супергероем с огромным грузом на душе. Дальше слова идут своим ходом: он рассказывает, как батя оттащил его в картинг в четыре года, рассказал, что его мать (и отец соответственно) - профессиональные гонщики, но у Йоса не получилось, и он пытается отыгрываться на нем. Говорил о том, что ему это все настоебенило настолько, что он готов был под этот карт тупо ложиться. Но потом появился он - Расселл - и все стало гораздо лучше. Ему снова искренне захотелось гоняться, он вновь почувствовал вкус победы, потому что именно Джордж обсуждал это с ним. Ферстаппен жестикулировал, поднимал руки слегка вверх из воды. Он рассказал, что творится у него в семье, сказал про сестру, про мать, которая его знает. *« — Я говорил ей о тебе много... »* возможно, даже неприлично много, но Макс это не добавил. Сказал, что Йос тираничный, но то, что он его бьет - открыто не говорил. Это не имело особо значения сейчас. Сказал, что очень устал держать это все в себе, и он рад, что рядом с ним есть он. На последнем слове он сделал тяжелый выдох и снова ткнулся в собственные колени. Снова холодные, ощутимо холодные, руки Расселла лежали в районе плеч ближе к шее, он немного касался его ключиц. В моменте пробил стыд. Стыд и страх, что этого не нужно было говорить. Нужно было держать в себе, нельзя было так вываливать на него все. Ему не нужны максовские проблемы - и своих достаточно. Это было слишком личное. Слишком искренне. Он не думал, как это будет выглядеть для Расселла, не думал, как он это воспримет. Ему нужно было это сказать, он должен был поделиться. Ведь Джордж его...*друг?* « — Прости, я придурок... Забудь пожалуйста. Сделай вид, что я ничего не говорил, ладно? » Конечно Расселл не забудет, блять! Но он ведь может делать вид, что ничего не было. Не жалеть его. Это ему точно не нужно. Ему не нужна ничья жалость, особенно от британца. Ему хочется просто понимания, просто быть услышанным хоть раз. Не нужно слов "мне жаль" или "я тебе сочувствую", просто пойми меня. Пожалуйста. Джордж, ты же можешь. По телу проходят мурашки, когда Макс чувствует, что Расселл касается щекой его плеча. Просто кладет голову, пальцами слегла поглаживая его предплечье. Ничего не говорит, молчит. Сейчас эта тишина в самый раз. Слышно лишь капающие капли с крана, громко разбивающиеся об воду и разрезающие это молчание. Макс шепчет короткое "спасибо", чувствует, как Джордж улыбается уголками губ. Теперь ЭТО слишком искренне. Теперь вместе со всеми другими спорными моментами Макс будет прокручивать это в своей голове ЧАСАМИ. Думать, но не приходить к какому-то логическому завершению. Проходит еще пару минут, но для Ферстаппена это были то ли доли секунды, то ли часы. Слишком приятно. Слишком тепло. Не отстраняйся. Расселл отпрянул, пройдясь рукой по месту, где лежал. Макс уже не вздрагивает, кажется отпустило. « — Я принесу тебе сменную одежду, твоя вся мокрая. » Нидерландец теперь уверенно кивает головой, провожая Джорджа взглядом. И только когда дверь в ванну закрывается, он понимает, что это все реально. Что он здесь. Сейчас. И это не сон. Он берет душ и смывает шампунь с головы. Приятно пахнет, чем-то фруктовым с нотками корицы, дорогой наверное. Контрастная теплая вода стекает по лицу и плечам, Макс жмурится. Он снова ощущает Его прикосновения к своей голове и шее с плечами. На лице расцветает глупая улыбка. Теплая глупая улыбка. Расселл стучится и заходит, прикрывая глаза ладонью. « — Я если, что не смотрю, кину тебе вещи на стиралку, я чет забыл, что ты голый.. » « — Я все еще сижу. » Джордж делает щелку между пальцами и смотрит на Макса. Тоже улыбается. « — Буду ждать в комнате, ты знаешь где она. » = = = = Мыться вне дома было как-то странно. Нет, намного уютнее, но просто странно. Никто хотя бы не долбится в дверь и не спрашивает, как долго ты будешь там сидеть и выпускать воду, которой "и так мало". Макс всматривается в большое зеркало, стоящее в ванной. Смотрит на себя. Расселловские вещи очевидно на размер меньше его собственных, поэтому они немного облегают его по талии и на руках. А шорты нормальные, видимо реально его размер. Ферстаппен чуть поправляет рукава футболки, пытаясь хоть немного растянуть хотя бы их. А то выглядит странно. Смотрит на свое лицо, подходит чуть ближе к зеркалу, рассматривает. Поворачивает голову туда-обратно, заглядывает в собственные глаза. Ерошит мокрые волосы. Ну, вроде неплохо выглядит. Настолько, насколько возможно. Синяки под глазами от недосыпа никуда не делись, но и у Расселла они есть. Снова (в очередной раз) поправляя футболку, Макс собирается с мыслями. Они сидели тут очень часто, да, Ферстаппен ни разу не оставался в их доме долго. Да, между ними сейчас что-то произошло, что Макс ещё не успел полностью переварить. Но теперь ясно одно - Джордж сейчас самый близкий ему человек. Он знает его изнутри. Метафорически. Помотав головой, он снова окинул себя взглядом и пошел к двери. Выходя, он слышал, как мама Расселла что-то делала на кухне, звуки какой-то возни были отчетливо слышны. За окном все так же лил дождь, слышно было, как частые-частые капли разбиваются об крышу. Шумно. Как Джордж вообще услышал его стук? Макс поворачивает в сторону лестницы на второй этаж. Именно там комната Расселла. Самое уютное место для нидерландца. Поднимаясь по ступенькам вверх, он не знает, что будет говорить ему. Неловко после произошедшего. Он вывалил на него все сразу, не давая даже выбора, чтобы заткнуть его. Макс просто говорил, британец слушал. Впервые говорить о том, что его беспокоит настолько легко. Слова сами складывались в предложения, не приходилось вытаскивать из себя их. Теперь Джордж намного глубже знает его. Знает его внутряк, его переживания. На самом деле приятно. Приятно поделиться чем-то таким с человеком, который тебе действительно дорог. И ты можешь назвать его своим другом. Макс стучится и заходит. Ручка легко поддаётся и дверь открывается: вновь перед глазами стоит уже знакомая комната, довольно просторная, но не пустая: утыкана всяким разным. Расселл сидит на кровати, видимо, думал о чем-то своем, пока Макса не было; голова была опущена в ковер, но как только дверь приоткрылась и скрипнула, он сразу оживился. Сейчас британец смотрит на него и улыбается. Скорее, ехидно ухмыляется. Ферстаппен тоже невольно кидает улыбку и отводит глаза, входит в комнату, закрывая за собой дверь. Приятно быть здесь, особенно с Расселлом. Тепло в душе. Макс вновь окидывает глазами комнату, в поиске того, что могло как-то измениться. Полузадернутые шторы, где через окно было видно стену ливня, который, видимо, не планирует заканчиваться. Как он завтра гонять будет - не понятно. На подоконнике цветы, обычные, такие же, которые стоят в горшках на пороге их дома. Беглым взглядом проходится по нескольким плакатам на стене, но без особо интереса: если честно, Максу они не очень нравятся. Взгляд падает на шкаф с книгами и нидерландец делает шаг вперед, поближе. Поближе к тому, что нравится и интересно Джорджу, иногда хочется увидеть там себя. Что-то, что тоже важно Максу. « — Ты опять будешь мои книжки рассматривать? » Ферстаппен оборачивается. Расселл сидит на краю кровати, будто ждет его. Смотрит не отрываясь, глаза небыстро бегают от плеча Макса до глаз и обратно. Рассматривает? Нидерландец улыбается. « — Я хочу следить за твоими актуальными книжными обновками, мне надо успевать их читать! » Джордж усмехается и встает, подходит к нему и останавливается рядом со своим стеллажом. Встает рядом с Максом, как бы случайно касаясь его плечом. « — Нет у меня ничего тут нового, – британец делает паузу, бегло осматривая книжную полку, – хотя может и есть, я просто не помню. » Расселл проходится пальцами по первой полке, убирая с корешков пыль. Видимо, не такие любимые, но видно, что в них что-то выделено. Он показывал в своих любимых книгах заметки, которые он оставляет, подчеркивает значимые слова, выделяет то, что зацепило, или наоборот, разочаровало. Когда речь заходила о том, что заставляет Джорджа гореть, он не мог остановиться. Душнилка она на то и душнилка. Он вываливал на Макса весь лор, все интересные факты, которые Расселл знал в принципе. Он жестикулировал, возмущался, ругался и восхищался. Цитировал куски текста! Выговаривал такие слова, которые Макс даже у себя в голове произнести со второго раза не может. И улыбается. Улыбка Расселла для нидерландца была самой приятной наградой за часы прослушивания подкаста о том, что и где все сделали неправильно, и как можно это было сделать по другому. Он говорил, что нет плохих книг, есть плохие части в них. То или иное произведение хоть в какой-то степени будет интересно, будет индивидуально, если это, конечно, не полный копирайт чужой работы. Даже в самой плохой и неинтересной книге можно найти то, что обязательно аукнется в душе, просто для некоторых людей важно, чтобы это чувство пронизывало их на протяжении всего прочтения. Джордж был что-то между. Расселл подвигает книгу Агаты Кристи, ставя ее под другим углом, дабы это выглядело более гармонично, если смотреть издали. Полная полка, посвященная творчеству Агаты Кристи. Сильно! Макс не был фанатом, да и с британцем они не так часто о ней говорили, но, видимо, ему и в правду нравится. Ферстаппен иногда боится этого смешного чувства, когда даришь человеку в подарок книгу, которую он уже читал. Именно поэтому он всегда изучает актуальные новинки на его полке, дабы не совершить эту ужаснейшую ошибку, над которой Джордж максимум посмеется. Но подарок обязательно примет. Дальше снизу располагается любимое и самое ценное, что есть в этой (на самом деле, не такой большой) коллекции: собрание Шерлока Холмса, некоторые истории в разных обложках и все, абсолютно все выделены яркими цветами. Корешок книги пестрит всеми разными цветами, Джордж использует фломастеры для выделения чего-то интересного. Сколько часов Макс слушал об этом произведении... Очевидно очень много. Нет, нидерландцу определенно все нравилось! Ему нравилось слушать о том, как Расселл восхищается им, смотреть, как он улыбается и жестикулирует, как ходит по комнате, не в силах просто сидеть и рассказывать. Он зачитывал ему самые любимые части в книгах, объяснял по несколько раз их смысл, акцентировал внимание на том, что ему было действительно важно. Британская классика, которую читали все и у всех она откликается в душе. Макс тоже читал: брал у Джорджа по одной, потом возвращал и брал другую. На самом деле, у Ферстаппена не было какого-то прям "вау" эффекта, как у британца, но все равно для Макса было принципиально знать, о чем так глубоко интересуется его друг. Расселл говорил, что Шерлок очень помог ему понять в себе что-то, про что они никогда не говорили. Макс искал, выискивал то, что имел ввиду Джордж под этими словами, но даже прочитав все рассказы - не понял. На самом деле все было до банального просто, Ферстаппен просто не видел очевидного под носом, и осознал это только во взрослом возрасте. Сейчас осознание, что он упустил что-то значимое в любимой серии книг *друга* интересовало больше. Было неловко спросить, поэтому они просто об этом не говорили. Было интересно, но не говорили. Макс - потому что не понял, Расселл - потому что не был уверен в позиции Макса. Вновь пробегаясь глазами по следующей полке можно увидеть полное собрание Гарри Поттера: Джордж тоже большой фанат. Любил поговорить о волшебном мире и пожаловаться на много интересных нераскрытых моментов. Любил чернь всякую и часто ругался, что ее слишком мало показывают. Но этому циклу книг списывал: она, в теории, детская. Дальше совсем небольшая полочка с классикой: « Призрак оперы », Гамлет всякий. Не много, но содержательно. Ферстаппену, кстати, Призрак оперы очень нравится. Написано так себе, если честно, но фильмы по нему сняты просто замечательные! Если говорить честно и не кривясь самого себя - он очень понимает и в некоторых моментах даже жалеет Эрика. Он его чувствует. Настолько, насколько может. Резонирует, в общем. Расселлу нравилась атмосфера в Призраке, то, как Эрик относится к Кристине и другим. Нравилось наблюдать за всем этим. В их "истории", грубо говоря, Макс - Эрик, а Джордж - Кристина. И в финале, возможно, он закончит точно так же, как в фильме 1990. Да, он любит драматизировать, и что? « — Да будто бы ничего... А нет! » Британец берет в руки « Портрет Дориана Грэя » Оскара Уальда. Погладил корешок большим пальцем и полистал ее от начала до конца. Видно, что еще не дочитана: цветные пятна на страницах примерно дошли только до середины, дальше только белые, пустые. Без заметок на страницах и глупых личных пометок. « — Она мне очень нравится, но я ее пока не дочитал. Не думаю, что тебя прям зацепит - ты не большой фанат такого - если будет интересно - можешь взять. » Расселл ставит ее обратно на полку и поворачивается к Максу, заглядывая в глаза. Он отводит: не особо любит зрительный контакт, неловко. Британец напротив, всегда старается смотреть в глаза, хлопая своими длинными ресницами. « — Пошли лежать. » Нидерландец поднимает взгляд и глупо улыбается, кивает. Вечер глупых улыбок каких-то. На самом деле очень странный вечер, слишком много эмоций, и видимо, будет еще больше. В душе разливается тепло. Так спокойно и хорошо. С Джорджем всегда так. Приятно быть рядом, приятно молчать вместе, приятно спорить и шуточно драться. Макс слишком привык к его присутствию: скучает, когда долго не видит и прилетает по первому зову, если будет хоть намек на встречу, вспоминает о нем слишком часто, думает о нем, о вещах, которые его окружают, думает о том, понравилось ли бы то, или иное британцу. У Ферстаппена никогда такого не было. На самом деле глупо и очевидно - у него никогда не было альтернативы, ему не с чем сравнить то, что он испытывает с Расселлом. Но на самом деле, ему и не очень это нужно. Максу достаточно только того, что британец есть рядом на расстоянии вытянутой руки, можно и чуть ближе, чтобы касаться. Самое понтовое, что имел Джордж в своем доме - большую кровать. Не двухспальная, но им с Максом лежать было очень удобно и не тесно. Выпросили у его мамы вторую подушку и теперь она всегда тут. Потому что Макс тоже часто тут. Хотелось бы еще чаще, но никто не жалуется. Еще бы он жаловался! Ферстаппен ложится рядом, но на расстоянии, дабы не касаться. Он бы хотел, но это как-то слишком странно что-ли. Неловко. Вроде места много, а он все равно жмется. Расселла это не смущало так, как это смущало Макса. Он придвигался к нему, когда они что-то смотрели, клал голову на плечо, когда что-то читал ему вслух. Касался ногами, просто в наглую клал их на него. Здесь нидерландец был не против. Самому неловко, а если делает Джордж - его все вполне себе устраивает. Он хотел бы еще. Еще немного ближе. « — Будешь курить? » Джордж тянется за пачкой сигарет на близ стоящую тумбочку. Макс не запоминал, что он курит, но определённо что-то вкусное. Бюджетное и хорошее, выбор аристократов! Британскому принцу должны быть положены самые лучшие ложи, предоставлены пятизвездночные номера в отелях, дорогущая еда и крепкие сигареты. Но сейчас он довольствуется тем, что есть. Сейчас не из чего выбирать и не с чем сравнивать. Да Расселл и не особо тянется за этим. Его, кажется, все устраивает. Макса устраивает все, что устраивает британца. Он достает две сигареты: Ферстаппен даже не отвечает согласием, Джордж просто протягивает. Он знает, что Макс будет. « — Что, прям на кровати? » « — Простынь не пропали, а так, почему бы и нет? » Нидерландец берет протянутую сигарету, легко касаясь чужих пальцев. Казалось, случайность, но нет! Макс специально. Хочет дотронуться. Точно ли это не сон, точно ли здесь нельзя то, что можно в голове. Максу нужно почувствовать чужое тепло (или вновь холодные пальцы), чтобы понять, что он здесь и это реально. По нему видно, что он немного во фрустрации, все еще не пришел в себя. Поэтому позволяет себе немного залипать в одной точке. Ну как точке, в конкретном человеке, совершенно не замечая этого. Вот и сейчас Ферстаппен не замечает, как уже секунд пятнадцать рассматривает расселловские пальцы с сигаретой в руке. Джордж хмыкает и немного помахивает этой же рукой перед его лицом. Выводит из транса, так сказать. Макс очухивается. Неловко потирает глаза свободной рукой. Улыбается. « — А тебе ничего мамка не скажет? » « — Так она знает. » Нидерландец поднимает удивленный взгляд на британца, тот лишь расслабленно пожимает плечами, чиркая спичкой о бок коробочки. « — А куда пепел кидать? » « — Мне в рот, Макс! Сейчас пепельницу дам... » Джордж так же быстро поджигает сигарету и Ферстаппену. Выдыхает дым в потолок. Нидерландец уже привык к привкусу табака во рту, когда он встречается с Расселлом. Всегда курят, всегда вместе. Макс сам не курит, не понимает в этом смысла: его не вставляет. Может тянет неправильно, а может просто не его. Но то, что его точно вставляет - быть рядом с британцем. = = = = « — Точно не будешь? » « — Нет. » Джордж улыбается и отводит взгляд, смотрит на алый закат. Завтра будет прохладно. Красное солнце окрашивает облака в розовый, придает им шарма. Знаете, такие мягкие облака, в которые прям хочется запустить руки. Почувствовать их мягкость и невесомость. Расселл любит, когда красиво. Любит смотреть на что-то такое. Говорил, что хочет купить себе фотоаппарат, запечатлеть красивые моменты. Макс, если бы у него был фотик, снимал бы только его. Он видит в нем красоту: улыбка, смех, глаза с красивыми ресницами, плавные движения. Он всегда смотрит на британца. Возможно это странно. Так и есть! Но Ферстаппену это никогда не мешало. Ему уже нет дела до чужих мнений. У него есть одно, самое важное и авторитетное. Единственное верное. И это не его собственное. Макс смотрит на Расселла, который затягивается какой-то дешёвой сигаретой - на что хватает карманных денег. Уже виден его красивый профиль, острые скулы и солнце, которое светит в глаза, выделяет его радужку. На красном свету она отдает теплым голубым. Приятным. Джордж жмурится и поворачивается к нему. Протягивает сигарету. « — Мне неловко одному. » Нидерландец сдается. Да он и не сильно сопротивлялся. Не может. Не хочет. Расселл не видит в этом ничего такого, так, просто попробуешь, не понравится - заставлять не буду. Макс знает, что ему понравится. Берет протянутую сигарету, подносит ко рту. Британец сам поджигает: закрывает рукой пламя, чтобы ветер не тушил и подносит. « — Ну? » Макс вопросительно смотрит. Не понимает, что от него хотят. Джордж хмыкает и улыбается. Глупо. Ужасно глупо. Макс часто чувствует себя рядом с ним глупо. Он знает гораздо меньше, чем он. Иногда даже думает, что все его гоночные заслуги - следствие благоприятно сложившихся обстоятельств. Расселл очень хорош во всех сферах, умеет делать почти все, что можно представить. Он даже на пианино немного умеет! Говорил, что научился у Алекса, когда гостил у него некоторое время. За пару дней. За пару дней он смог научиться играть легкие гаммы. Нет, не те "до ре ми фа" и так далее. Что-то посложнее. За пару дней! А Макс единственное что умеет - различать звезды на небе и гонять. Поэтому старается запоминать все самое интересное, что говорит ему Джордж. "Все самое интересное" он имеет ввиду ВСЕ. Все факты про динозавров, все интересные моменты в книгах. Запоминал его каждое мнение. Взвешивал свое "за" и свое "против" и брал его себе. Никому конечно не мог это все он пересказывать, но запоминал. Бережливо раскладывал все это по полочкам своего тесного мирка. Мирок, который уже отливает бирюзовым. Расселл берет его сигарету, зажимает ее своими губами, поджигает и раскуривает. « — Надо затягивать, когда поджигаешь. » Он возвращает ее Максу. Ферстаппен смотрит на него так, будто Расселл котенка утопил. Как собака, ей богу. Ну не курил он ни разу, не до этого особо было. Джордж вздыхает. Но без агрессии, по-доброму так. Как только он умеет. « — Смотри, ты будто вдыхаешь дым, понимаешь. Вот, – Джордж делает вдох, – И потом как-бы глотаешь его и снова вдыхаешь, чтобы в лёгкие попало. Понял? » Макс пробует. Подносит сигарету к губам, вдыхает и.. « — Только ты скорее всего кашлять начнёшь, в первый раз со всеми бывает... » Нидерландец расходится в кашле, буквально давится. Вот сука! Мог раньше сказать?? Джордж смеется. = = = = И как-то пошло, что всегда подкуривает ему британец. Ферстаппен никогда не против. Макс не злился на него никогда. Расселл просто придурок, зачем на него обижаться? Он просто не умеет этого делать. Ферстаппен может позлиться с минуту, потом увидит, как Джордж улыбается и сразу как-то снимает... Все таки он ведьма. Не рыжая, без заклинаний. Просто ведьма. Сжечь бы его, да жалко. Макс затягивается и тоже выпускает дым куда-то вверх. Надо будет купить ему сигареты подороже. Вдруг понравится. Да и вкус будет другой, очевидно. « — Знаешь, я вот думал про то, что ты мне сказал.. » « — Давай не будем об этом, я наговорил глупостей, на эмоциях был и... » Расселл прерывает его. Двигается ближе и кладет голову на плечо. Прием, который всегда работает. Максовская слабость. « — Нет, ты прав. У меня похожая ситуация. Я тебя понимаю... » Ферстаппен поднимает брови и кидает на него взгляд. Расселл не смотрит. Просто говорит. « — У меня похожая ситуация с отцом. Нет, он меня не.. Ладно... В общем он очень много работает и сильно старается на мою карьеру гонщика. Не признает мои заслуги иногда, ну как у тебя, наверное? У него похожее отношение ко мне, когда я не выигрываю. Но я ведь в любом случае стараюсь! Хотя ладно, что я тебе рассказываю, ты сам понимаешь меня как никто. И.. В общем не знаю зачем я тебе сказал. Просто хотел поделиться.. » Расселл замолкает на минуту. Макс не знает, что ответить. Ведь надо что-то сказать? Надо как-то поддержать? Он не умеет - никогда такого не делал, не приходилось. С матерью он не говорил особо на эту тему поддержки и всякого. Это ведь не семейное. А другого никого у него не было. С сестрой он никогда, опять же, близко не общался. Нидерландец только хочет сказать, как Джордж его прерывает. « — Просто хочу сказать, что ты не один, Макс. Я тебя понимаю. Мы в одной лодке, фактически. У тебя, конечно, похуже, но... Я правда тебя понимаю. Спасибо, что ты рядом. » Он прижимает голову к его плечу. По типу объятий, но специфических. В голове от стенок его полочек отбивается "спасибо, что ты есть" и "я тебя понимаю". Максу приятно. Ему действительно легче. Лучше, просто потому что он сказал. Поделился и его не осудили. Не сказал что-то, что Максу вовсе не нужно. Просто выслушал. И он тоже выслушал. Не так много, вкратце, но выслушал. Он надеется, что британцу тоже полегче. Видно, что тяжело. Видно, что нервничает: руки немного подрагивают, когда стряхивает пепел в пепельницу, которую он просто положил на кровать. Нидерландец докуривает и тушит окурок, оставляя его в пепельнице. Вот так молчать как-то странно, он даже ничего не сделал. Надо бы показать, что Максу не все равно. Ему ведь и в правду не все равно! Ему очень важно, чтобы Расселл говорил такие вещи. Это внутреннее, всегда сокровенное и очень важное. Ведь в этом суть дружбы? Нужно помогать в трудную минуту и подставлять плечо, если нужно, да? Его учила этому мать. Он никогда не понимал. Зачем подставлять плечо? Кому оно поможет? Ферстаппен думал об этом, не понимая, что плечо метафоричное. Сейчас он понимает. Но и физически плечо он тоже подставил. Нидерландец тянется, кладет руку на плечо Джорджу и гладит его по волосам. Спонтанное желание, которое он в праве совершить. Акт поддержки. Да, может не словесной. Может британцу будет лучше от того, что Макс просто физически рядом. Расселл жмется к чужой руке. Как кот, который очень любит ласку. Прям один в один. Расселл тоже докуривает, тушит окурок и нехотя поднимается с кровати, кидая шепотом "ща". Берет и отставляет пепельницу обратно на тумбочку. Ферстаппен хотел было убрать руку: вроде как неловко уже как-то, да и, если честно, онемела немного. Но Джордж его опережает, вновь ложится рядом (Максу кажется, что еще ближе). А нидерландцу ничего больше не остаётся: он продолжает аккуратно перебирать чужие волосы. Нет, ему очень нравится. « — Расскажи что-нибудь. » Ферстаппен задумчиво мычит. А что рассказать? Про гонки? Расселл и так все знает. Про звезды? « — Ну если тебе интересно будет, могу про то, какое созвездие ты мне напоминаешь. Хочешь? » Джордж кивает. « — Ты только не засни, это не так интересно, как ты думаешь... Наверное "Волосы Вероники" — британец хихикает, а Макс возмущается, — Что смешного?? Я согласен, тупое название, но какая предыстория! В общем, был такой фараон - Птолемей, второй или третий не помню. И жена у него была Вероника - красивая до жути! Особенно любили ее волосы, о как неожиданно! Говорили, что были похожи на золото и каждый, кто их видел - приходил в восторг. И муж ее был очень рад, мол, жена красавица, все дела. Но недолго он радовался - пришлось ему на войну идти. И долго он там воевал: месяцы, годы. А жена ждет! Ну и в общем отчаялась она и пошла в храм к Афродите - я про нее тебе рассказывал, богиня красоты и любви. Пришла и просит ее помочь Птолемею одержать победу и вернуться домой живым, взамен пообещала волосы свои отдать... Ты слушаешь? » « — Конечно! Ну-ну? » Макс обратил внимание, потому что Джордж привстал и смотрит на него. Прям всматривается. И улыбается. Ферстаппену даже неловко как-то, будто какие-то глупости рассказывает. Зато онемевшей руке можно немного дать отдохнуть, он опускает ее и продолжает с таким же энтузиазмом. « — Ну в общем, спустя немного время приезжает к Веронике гонец и говорит, мол, Птолемей победил и скоро вернется домой. Ну она на радостях собрала пир, приезжает ее мужик, она его обнимает, а он видит, что волос нет. Вероника сразу же после известия сходила и отрезала их, как и обещала. Ну фараон расстроился, пошел последний раз посмотреть на ее волосы в храме, и, не увидев их, еще сильнее опечалился, да? Выходит из храма и... » Макс не успевает договорить. Расселл упирается рукой в кровать, поддается чуть вперед и целует его??? Ферстаппен в панике. Британцу, кажется, нормально. Не так, как в романтических фильмах, знаете, когда парень с девушкой прям едят друг друга. Просто целует, прижимается губами и касается своим языком его. Он теряется. Что делать? Целовать в ответ? Так он не умеет! Макс тоже совсем немного привстает, тянется в поцелуй тоже. Он уже чувствует, как горят щеки и как потряхивает руку. Но Ферстаппену... Нравится? В душе теплеет с каждой миллисекундой, наполняется всем, чем только может. В голове несётся тысяча мыслей, но они все сливаются воедино и среди всех них самая основная - губы Расселла безумно горячие, особенно на контрасте с его руками, которые каким-то невообразимым образом оказались под футболкой. Макс, кажется, понял как надо. Расселл, кажется, вошел во вкус. Он напирает и кладет, грубо говоря, нидерландца обратно и углубляет поцелуй. Рука скользит чуть выше по ребрам и легко приходится по ним. Ферстаппен рефлекторно дергается и коротко мычит в чужие губы. И чувствует, как улыбается Джордж в поцелуй. Воздуха перестает хватать, буквально пару секунд и все, к его сожалению, прервется. Всего пару секунд, а какие! Вдруг британец резко разрывает поцелуй и буквально отпрыгивает от него, в ту же секунду тихо скрипит дверь заходит его мать. « — Мальчики, забыла...спросить.. Будете чай там? У нас печенье есть? А то... негостеприимно? » Картина маслом просто. Макс с немного вздернутой футболкой, закрывающий запястьем пол лица, потому что он догадывается, как он сейчас выглядит - весь красный и с зацелованными губами. И Джордж, сидящий рядом, менее красный, но с такими же зацелованными губами. Позор, просто позор. « — Я не буду, а Макс.. – он смотрит на него, и рефлекторно улыбается. Пытается спрятать эту глупую ухмылку, но не может. Макс резко мотает головой, — Макс тоже не будет, спасибо за беспокойство, мам! Мы, наверное, уже ложиться будем. » « — Да, хорошо.. Спокойной ночи! » Она растерянно улыбается и уходит, закрывая за собой дверь. Ферстаппен сгорает. Закрывает лицо ладонями и шумно выдыхает. Британец лишь хихикает. Все переживания ушли на второй план. И отец, и побег из дома, все загоны и нерешенные вопросы. Красным выделялся только один. Они Блять Поцеловались?? « — Ну что там в итоге с Птолемеем и его женой? » Макс убирает с лица одну руку, жалобно смотря на него. « — Ты издеваешься, да? » « — Нет, мне правда интересно! Неужели из ее волос сделали птичье гнездо или еще хуже... » Нидерландец перебивает его. « — Нет, ты придурок! На чем я остановился... » « — На том, что фараон из храма выходит. » Расселл ложится рядом, решив вместо подушки все таки использовать Макса и лечь ему на живот. Он вздыхает. « — Не дыши так глубоко. » Ферстаппен тихо возмущается и продолжает. Снова зарывается рукой в еле отросшие чужие волосы. « — Потом к нему подходит придворный жрец, не помню, как его, и говорит, – Макс глупо меняет голос на более грубый, — Не печалься! Взгляни на небо, там где сияет Арктур. Видишь, рядом с ним россыпь маленьких звезд? Это волосы Вероники! Как-то так. » « — А почему я с этим созвездием ассоциируюсь? » « — Ну, у тебя волосы красивые, я бы тоже расстроился, если бы ты их отрезал и мне бы пришлось смотреть на них только в небе. » « — Значит я Вероника? » А ты - Птолемей, достроил логическую цепочку Макс. « — Нет, ты наверное больше... » « — Боже, Макс, какая ты душнилка! » – Джордж легко толкает его в ногу и встает с кровати. « — Я?! Я душнила?! На себя посмотри! » Расселл смеется и направляется к двери. « — Ты куда? » « — Тебе честно сказать? » Он быстро кивает. « — Ссать хочу неумолимо. » Британец выходит и закрывает дверь. Слишком эмоциональный вечер. Слишком много произошло. Слишком много прояснилось. И Макс что-то для себя слишком резко понял. Во-первых, гонка скорее всего завтра отменяется (из-за непогоды, но и из-за сегодняшних обстоятельств он, скорее всего, отъездил бы ее просто ужасно) и во-вторых, то чувство, которое преследовало его по пятам, когда он был с Джорджем; когда думал о нем перед сном и просыпался с мыслями о встрече с ним - определенно были звоночками. Звоночками, к чему-то огромному и большому, что только что свалилось на Ферстаппена. Он - влюбился? Влюбился в парня? В Расселла? Он закрывает лицо руками. Где-то внутри накатывает лавина сомнений. Абсолютно очевидная, в теории ожидаемая, но Макс абсолютно не готов. Не готов сейчас думать об этом. Он не хочет сейчас. Завтра, послезавтра, всю неделю, да хоть всю жизнь. Хочется оставить этот вечер вкусным шампунем, приятным поцелуем и чужой дурацкой улыбкой. Он шумно выдыхает и слышит скрип двери. Расселл заходит как ни в чем не бывало. Будто с минуту назад он не целовал его и не лез под футболку холодными руками. Ферстаппен все еще не переварил. И не переварит в ближайшее время точно. Это ведь... Странно? Неправильно? « — Что с лицом? » Джордж без лишних вопросов ложится к нему обратно. Но оставляет немного пространства, касается лишь ногой немного. « — Ты не считаешь это неправильным? » « — Что именно? Что я тебя поцеловал? » Макс выдыхает и привстает на кровати. Слишком много мыслей, слишком много тревоги. Нужно подышать и успокоится. Он теребит чужую простынь. Это его успокаивает, хоть немного. Джордж тоже встает, подвигается чуть ближе и кладет голову на плечо. Он любит так делать, знаете, когда кошки на плечо голову кладут и засыпают. Вот британец так же иногда делает, но не засыпает. Успокаивает? Ластится? « — Прости. » Ферстаппен не знает, за что он извиняется. Просто.. Проблема, наверное, в нем самом. Вопрос не к Джорджу, который это сделал, а к Максу, которому понравилось. И... Макс ерошит собственные волосы, пытаясь хоть как-то успокоиться и привести себя в порядок. Он эмоционально вымотан. Устал. Хочется просто лечь и уснуть. Завтра будет понятнее и яснее. Легче переварить. Он поворачивается к Расселлу и немного улыбается. « — Давай спать, я устал как-то... » Британец как-то виновато улыбается в ответ. « — Да я... тоже. » « — Я на полу сплю получается? » Джордж в шутку толкает его в бок. « — Ты че, в британском доме запрещено спать на полу! Со мной поспишь, места много, – он замолкает и спустя секунду добавляет, – Если хочешь, конечно. » « — У меня есть выбор? » Расселл хмыкает и кидает уверенное "конечно нет" и заставляет его встать, дабы достать одеяло под кроватью. Стало чуть легче, откатило. Щеки все еще слегка припекает и губы рефлекторно сохнут. Но приятно. Приятно быть рядом. Если честно, Макс об этом даже мечтать не мог. Поэтому сомневается, не взвешивал все "за" и "против". Не успел даже подумать о таком, это казалось таким нереальным. Он даже не знает, с чем сравнить в данный момент. С чемпионством в формуле 1? Возможно. Спать под разными одеялами, но ощущать тепло друг-друга очень странно. Странно, но прикольно. По другому не описать. Шел уже час, как Ферстаппен просто пытается заснуть. Не получается ни в какую. У него есть свои методы, когда вроде хочется спать, а уснуть не можешь. Визуализируешь мебель вокруг себя, смотришь сквозь сознание на себя и на окружающую тебя мебель. Становится скучно и ты засыпаешь. У него, чаще всего, работает. А сейчас нет. « — Макс, ты спишь? » Нидерландец отрицательно мычит в ответ. « — Можно я тебя обниму? » Макс думаете с секунду и двигается к нему ближе. Чувствует, как чужая рука обнимает его, а нога Джорджа оказывается между его двумя. Его прям вообще ничего не смущает? « — Ты в курсе, что мой первый поцелуй украл? » « — Думаю, это был твой лучший поцелуй за всю жизнь. » « — Потому что единственный? » Расселл не отвечает, в ответ просто хихикает и тыкается куда-то ему в шею. Ферстаппен чувствует чужое горячее дыхание. На удивление, ему максимально удобно и уже через секунду из комнаты вместо диалогов и смешков доносится лишь два довольных сопения.