Пересади мне свой мозг

Карие глаза лениво пробегались по содержимому тарелки, словно хищник, ищущий свою добычу, он присматривался, наблюдал, пытался выхватить самое нужное. Хмурость во взгляде говорила о его недовольстве итогами анализа. За столом сохранялось гробовое молчание. Оно тянулось от самого начала появления этих людей в этом доме. Тянуло за собой одно недоразумение за другим, заставляло кончики пальцев неприятно покалывать, в горле застревал ком, а живот скручивался в узел. Больно больше не было, но его продолжало тошнить, кровь на его руках фантомными призраками въедалась в его кожу, медленно разъедая еë, во рту снова скопилась слюна, отдающая кислым солоноватым привкусом, привкусом крови. Он поспешил сглотнуть еë, отодвигая от себя кусок стейка. Сколько времени уже прошло? Он взглянул на часы. Двадцать три минуты с тех пор как он сел за этот стол, час и пятнадцать минут с тех пор как он оторвал своë безвольное тело от кровати, три минуты с тех пор как он бросил какие-либо попытки поесть. Шесть лет с тех пор, как он в последний раз плевался и стенал, кричал и плакал. Он плакал. Делал ли он это когда-то в реальности или он был не способен на это? Плакал ли он, когда умерла его мать? Будет ли он плакать, если умрëт кто-то ещё? Мëртвые не плачут, а значит и ему незачем, но он ведь не умер. Не умер, нет, но шесть лет назад он молил о смерти, думал, что умрëт, надеялся, мечтал. Умереть. Умереть, лишь бы не чувствовать больше боли. Но он жив. Бог Смерти обещал ему, что он будет жить, но лучше бы он обещал ему смерть. Горькую, ядовитую, самую ужасающую, какая только может быть, лишь бы сейчас он не сглатывал это проклятое ощущение. Кровь, смерть. Он всë помнит. Память – проклятие. Помнить всë – ад. А он помнит всë слишком хорошо, слишком отчëтливо и уже никогда не забудет. Зачем ему это? Чего от него хотят? Бог Смерти сказал "спасение", но кого он может спасти, когда сам не живёт, сам не дышит. Холодный, уставший. Жизнь – бытие и он есть, но его нет. Где он? В безумии. И как давно? Шесть лет. Мачеха смерила его тарелку ничего не выражающим взглядом, мимолëтным, почти незаметным, но он успел выцепить его, прежде чем она снова уткнулась в свою собственную. Эти люди жили бок о бок вот уже восемь лет, но они по-прежнему оставались чужими друг для друга, не семья, а вынужденные соседи. – В последнее время ты стал намного меньше есть, мне стоит беспокоиться по этому поводу? – она не смотрит на него, когда задаëт этот вопрос, она никогда не смотрит на него. Боится – думает он. Опасается, сторониться. Не любит, не любит, не любит. Как она может любить его? За всë то время, что она прожила в их доме, он не сказал ей ни единого хорошего слова. Она не пыталась говорить с ним, знала, что это бесполезно, бесполезно. Знала, что он беспризорник. Ему плевать, плевать, плевать. Но сердце всë равно неприятно скулит и стучит, и плачет. Ему хочется к маме. Не к этой, фальшивой, не пытающейся говорить с ним, игнорирующей, а к своей, настоящей, доброй и неравнодушной. Хочется прижаться к еë телу, холодному, пустому, мëртвому, не живому и просить, плакать, отбивать поклоны, чтобы она была здесь, чтобы она вернулась, но это невозможно. Он усмехается, не злобно, без презрения, скорее насмешливо, позабавлено. Его младший брат вздрагивает от этого, недоверчиво уставившись на него. Он ничего не чувствует по этому поводу, а должен ли вообще что-то чувствовать? Он такой же монстр, как и те, что в воспоминаниях Чхве Хана. Равнодушный, безликий, грубый и злой. Он достоин смерти. Или смерть достойна его. Уже неважно. Граф смотрит на него, ждëт ответа, но его нет. Кейл не хочет на это отвечать. Он смотрит на графа в ответ. Он граф, хотя должен быть отец. А должен ли? Мама говорила – да, граф думал – да, Кейл знал – нет. Ему не хочется больше здесь сидеть. Он не хочет видеть этих людей, он хочет сбежать. Сбежать и не возвращаться. Сбежать и не думать больше об этих людях. Но он не может. Хочет, но не может. Он дал обещание. Он не может его нарушить. – На вкус как мусор. – он врëт. Врëт и не жалеет, потому что он устал. Устал притворяться будто этим людям не всë равно, будто ему не тошно. Семья. Глупость. Отчаянная блажь, которую он не может себе позволить. Наверное, никогда не мог. Не дожидаясь чьего-либо дозволения, он покидает столовую, не обращая никакого внимания на грустные и усталые взгляды, которые они посылают ему вслед. Он слишком устал, чтобы обращать внимание на это. ______________________________________________

Созерцать.

Творить.

Страдать.

Любить И умирать.

Не жить.

Забвение – блажь.

А память – ад.

Забудь.

Забудь.

Нет, помни.

Ты устал.

Закат.

Рассвет.

Там смерть.

Купи.

Продай.

Дыши.

Беги.

Рассвет.

Там смерть.

Живи.

Продай.

______________________________________________ – Вам не пришлась по вкусу еда? – вопросы, вопросы, одни лишь вопросы. Громко, шумно, отвратно. Тошнит. Рон смотрит. Внимательно, пристально, не думай, не думай, не догадайся. – Да, переделайте, – Рон смотрит, прищурившись, во рту привкус крови и желчи. Не смотри, не смотри. И снова тошнит. – хотя нет, постой, – Рон стоит, не шевелится, будто и не собирался никуда, словно знал, что господин в тот же миг передумает, – вы буквально не способны сделать ничего нормально, я перекушу в другом месте, ничего не нужно. Нет, не перекусит. Он врëт и снова врëт. Когда шар вранья лопнет и лопнет ли? – Как прикажете, Молодой Мастер. Рон уходит, он снова дышит ровно. Кейл вздыхает, облегчëнно, с усталостью. Он поворачивается к окну, встречаясь взглядом с тëмным лесом чужих глаз, что заводят его в самую глубь. Кейл мнëтся, неуверенный в том, что готов сейчас говорить с кем-либо, но человек не уходит, по-прежнему оставаясь на своëм месте возле окна. – Молодому Мастеру следовало бы поесть. – он говорит с явным упрëком, но Кейл предпочитает игнорировать это. В своей семье он – отброс, так кому какое дело сколько приëмов пищи он пропускает, тихо выскальзывая из-за стола или сбегая из дома? – Тебя это не касается. – Кейл не терпит препирательств в данном вопросе. Он выразительно смотрит на человека напротив, нисколько не смущëнный тем, как его открыто разглядывают. Зелёные глаза щурятся, а тонкие светлые брови еле заметно поддëргиваются, изображая хмурость. Они недовольны. – Кейл, всем людям нужно есть, ты – не исключение. – Олиен почти приказывает и Кейлу это не нравится, но он ничего не говорит, предпочитая игнорировать своего слугу. Вполне возможно было, что Олиен единственный в этом доме с кем Кейлу не нужно было притворяться другим человеком и он мог быть самим собой, но менее раздражающим он от этого не становился, даже наоборот. Заставлял Кейла злиться, ненавидеть и нелепо причитать. Он не хотел ни с кем делиться своей душой, ему это было не нужно, он не хотел, чтобы кто-то пытался помочь ему, не хотел, чтобы кто-то знал о проклятии, которым его наградил Бог Смерти, о его отчаяние. Олиен знал о нëм так много, но в то же время не знал о нëм ничего. Это делало его одновременно самым полезным и самым опасным слугой из всех. Но Кейлу было уже всë равно. Он уже не был собой, его не мог знать никто. Временами он смотрел в зеркало и не видел в нëм себя. Он видел осунувшееся лицо Рона, плачущее лицо Чхве Хана, видел измотанного Альберу и отчаявшуюся Розалин. Он видел испуганного Лока и чëрную вуаль вместо лица, принадлежащие Мэри. Однажды он проснулся и увидел пустое выражение лица, что некогда принадлежало Ким Рок Су. "Ким Рок Су мëртв" – сказал ему Бог Смерти и сердце Кейла на мгновение замерло. В той битве Ким Рок Су умер вместе со своей командой, со своими друзьями, со своей семьёй. Мог ли Ким Рок Су переродиться в теле Кейла? Мог ли он продолжить жить в его разуме? Могли ли они делить это тело на двоих? Одна эта мысль приводила его в жуткое уныние. Может от того он всë время пустой? Может. В особо удачные дни, когда его лицо озаряла тусклая улыбка, он видел в зеркале Кейла Хенитьюза – ничтожество из графского семейства, что однажды умерло. Смог бы он воссоединиться с мамой, если бы тоже умер? Навряд ли. – Что тебе нужно, Оли? – Кейл говорит с привычным безразличием, но уголки губ Олиена слегка приподнимаются, когда он слышит привычное прозвище. О-ли-ен. Он медленно читает по слогам и выбирает первые три буквы. Он не знает почему только три. Возможно потому что в то время он хотел жить на три года меньше, а может всë дело в звучании. Ен. Оно грубо ложится на язык, отталкиваясь от верхнего нëба и глухо разбивается в воздухе, словно пережиток чужого прошлого. В чужих воспоминаниях Кейл видел Олиена всего один раз. Олиен был мëртв. Сейчас же он жив. Его Оли. Тот, чьи воспоминания он никогда не видел, тот кто не принадлежал тому Кейлу. В этом мире, где ничто не могло принадлежать ему лишь Олиен был, как глоток свежего воздуха. Он ненавидел его за это. Кейл хотел задохнуться. – Я видел того человека, о котором ты меня предупреждал, думаю в скором времени он прибудет в графство. – Кейл слегка вздрагивает, но молчит. Ему всë равно. Он не боится смерти, не боится боли. Ему на самом деле плевать. Он мечтает о забвении. Олиен пристально смотрит на него, прикусывая нижнюю губу. Он выглядит так, будто сожалеет, но ведь даже не знает о чëм. Кейл не смотрит в ответ, он отворачивается и думает, что дальше. Он не Ким Рок Су. Он не безумец. Он мог бы и вовсе игнорировать этого человека, но что-то внутри скребëтся и рвëтся наружу. Что-то говорит ему спаси, но он не хочет. Он не спаситель, не боец. Зачем ему всë это? Защитить их. Он вздыхает, смотрит, дышит, моргает, дышит, снова моргает. Один, два, три. Что есть после трëх? Ничто. Ещë один вздох. Олиен всë ещë стоит и Кейл хочет, чтобы тот ушëл. Навсегда оставил его, забыл о нëм, но он не хочет его отпускать. Вернись, подожди, не забывай меня. Олиен смотрит. Зачем? Прекрати. – Прекрати. – слова вырываются быстрее, чем он способен из осознать. Олиен хмурится, кивает, медленно, не хотя, с всë тем же изяществом, затем отворачивается. – Что мне с этим делать? – спрашивает, но Кейл не знает ответ на его вопрос. Он вообще больше ничего не знает. Не хочет знать. Мëртвым знания не нужны. Я жив – напоминает себе. – Ждать. – Он кивает, уходит, снова оставляя Кейла одного. Память – ад, одиночество – смерть. Он Кейл, не Ким Рок Су. Он Кейл, он – ничтожество. А память – ад, одиночество – смерть. Дайте ему умереть.