Снежный шар

      Хаято было шесть. Шесть прекрасных, беспечных лет, когда мир казался гигантской лужей, в которой так хотелось плескаться, несмотря на строгие наставления гувернантки. В этом возрасте он обожал шумные игры, но в стенах дома, где правили железные правила и шелковые перчатки, ему приходилось быть тихим, как мышь. Кричать, бегать, как-либо выделяться — строжайше запрещено. Нельзя.       Мама, словно тонкая нить, связывала его с миром, но все же чаще она пропадала с его сестрой, погружаясь в загадочные женские дела. Почему? Хаято пытался понять, но ему объясняли сухо и без эмоций: «Так надо, Хаято». И точка.       Синьора Летиция, ужасная синьора Летиция, была его тенью, тяжелой и душно пахнущей резким парфюмом, который едва скрывал дым табака. Она пичкала его книгами, словно гуся перед Рождеством. Книги — под мышки, чтобы не класть локти на стол, книги — на голову, чтобы держать спину и голову ровно. Его же мысли носились в облаках, опережая скучные уроки.       Но он знал, что ему все сойдет с рук. Он был сыном босса. Наследник, привилегированный, обреченный на власть. Хотя отец часто предостерегал: «Не заносись, Хаято. Не забывай, кому мы обязаны своим положением».       Хаято обожал дождь. Особенно когда сквозь свинцовые тучи пробивался луч солнца, превращая мир в мерцающую сказку. В такие моменты он был готов сбросить с ног синьору Летицию и выскочить на улицу, топтать лужи, уничтожая очередную пару дорогих туфель. Но нет. Правила. Запрещено. Он заглядывался в окно, но оставался в душно натопленной комнате.       Сегодня должен был приехать Тимоти. Дядя Тимоти, младший брат отца, приезжал редко, но каждый его визит был праздником. Он привозил с собой запах далеких странствий, рождественских сладостей и всегда — что-то невероятно крутое. Хаято подслушал разговоры взрослых и знал, что дядя Тимоти — один из сильнейших людей в семье. Он отправлялся на самые опасные миссии, где пули свистели над головой, а смерть дышала в затылок. Он был храбрым. Он был смелым. И он души не чаял в своем племяннике.       Тимоти, словно фокусник, умел превращать обыденность в сказку. На этот раз в руках Хаято — кружка с лицом Дракулы, а Тимоти рассказывает, как делал её своими руками. И пусть она немного течет, но это было невероятно! Тимоти чесал затылок, смущенно признавая: «Черт, надо было сделать получше», но Хаято, обнимая его за шею, восклицал: «Шутишь! Такой ни у кого нет!»       В восемь лет Хаято начинал понимать, что его семья — странная и непонятная. Почему мама так им недовольна? Он отлично учился, безупречно играл на фортепиано, никогда не перечил ей слишком громко. Но она всегда поджимала губы и тихо ворчала, чтобы не услышал отец. Он был словно нота фальшивая и ненужная в ее симфонии.       Тимоти приезжал на Пасху, заявляя, что не может пропустить семейный коломба. И привозил Гокудере статуэтку Эйфелевой башни, словно говоря: «Твой мир больше, чем тебе кажется». Хаято бережно ставил ее на полку с остальными сокровищами.       В девять Тимоти подарил декорированный череп из Мексики, и Хаято едва не визжал от восторга. Тимоти, словно опытный сказитель, рассказывал историю из поездки, вырезая из нее все страшные детали и сохраняя для Хаято маленькую сказку. Слушая его, Хаято хотел быть таким же — сильным, смелым, путешествовать по миру и выполнять самые сложные задания. Он хотел быть нужным, как Тимоти. — Хаято, подойди, — зовет его отец. Младший Гокудера останавливается в дверях в просторную, светлую гостиную. Ему хватает просто услышать отца и заподозрить что-то. — Что-то случилось? — сразу выдает он. Сегодня ведь тот день? Когда Тимоти приедет? Интуиция не подсказывала ничего хорошего. — Я должен встречать машину сейчас! — возмущается он. — Подожди, Хаято, послушай. Он не приедет, — отец садится в кресло и Хаято бросается к нему. — Что? Ты снова отправил его далеко? Но ведь он и так приезжает в Италию раз в год! Отец тяжело вздыхает, сует руку в сумку, что лежала у его ног, и достает большой снежный шар. Снег внутри вздымается вверх и оседает на крыше небольшого домика. Хаято протягивает руки, аккуратно берет его в ладони и смотрит на отца. — Тимоти погиб в перестрелке на юге Франции вчера ночью. Мне жаль, — говорит папа, и его голос наполняется таким сожалением, которое Хаято никогда не слышал. — Это было у него, и я понял, что он купил это тебе. Прими это как мужчина.       Хаято замер, словно превратился в статую. В просторной гостиной повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь тихим шуршанием искусственного снега в шаре. Руки, держащие подарок Тимоти, окаменели. Взгляд, устремлённый на отца, стал пустым. Отец, казалось, постарел на десять лет. В его глазах плескалась боль, которую Хаято никогда прежде не видел. Обычно холодный и сдержанный, сейчас он казался сломленным. Его голос, произнося слова соболезнования, дрожал.       Тимоти погиб.       Эта фраза врезалась в мозг, как осколок стекла. Невозможно. Не может быть. Дядя Тимоти, сильный, смелый, всегда улыбающийся… Он был словно стена, защищающая его от жестокого мира. Как стена могла рухнуть?       Хаято смотрел на снежный шар, словно завороженный. Внутри кружился снег, засыпая крошечный домик. Маленький, уютный, беззащитный. Как и он сам. Ведь теперь не было Тимоти. Некому было рассказывать сказки и уберегать от реальности. Всё закончилось. Внезапно Хаято почувствовал, как мир вокруг него начал распадаться. Яркая гостиная, тепло от камина, отец, сидящий в кресле — всё расплылось, стало нереальным.       В его руках был всего лишь стеклянный шар. Но в этом шаре заключалась целая жизнь. Жизнь, которой больше не будет. — Нет… — прошептал он, и его голос сорвался.       Нет! Нет! Нет!       Маленький домик в хрустальном шаре — насмешка, горькая и беспощадная. И совсем скоро Гокудера узнает ещё одну правду, которая разобьёт его сердце, но одновременно окрылит. Эта женщина, что вечно поджимала губы, ворчала на него, злилась, вовсе не была его матерью. Она лишь играла роль.       И он бежит.       Так далеко, словно за ним погоня, но погони нет. Бежит от привязанности, от фальшивого дома с маленьким свертком вещей и снежным шаром, который теперь был для него символом дома. Не того, где он воспитывался, а того, который ему предстояло найти.       Шамал нашёл его раньше, чем организация, но этот киллер не умел обращаться с детьми. Комната в квартире, где Шамал появлялся редко — лишь для того, чтобы бросить на кухню продукты, отсыпаться после очередного загула или зашивать свои раны. Гокудера был для него не больше, чем мебель. Шамал не пытался воспитывать, заботиться, поддерживать.       В двенадцать Хаято ушёл и оттуда. Потому что это не было домом. Там нечем было дышать.       И Хаято не знал, найдёт ли он дом когда-нибудь.       Пока не встретил его.