Снежный шар

«Ты нравишься мне»

«Нравишься мне»

«Нравишься»

      Эта фраза, словно заноза, засела в голове, лишая сна и покоя. Гокудера ворочался всю ночь, то натягивая одеяло на голову, словно пытаясь укрыться от нахлынувших мыслей, то сбрасывая его в изнеможении, ощущая, как ткань футболки противно липнет к разгорячённой коже.       Его квартира, обычно безупречно чистая, сейчас утопала в хаосе. Вещи валялись в беспорядке, а сумрак, пропитанный едким запахом табака, сгущался, давя на плечи. Глядя в потолок, Хаято мысленно бранил Ямамото. Черт бы его подрал! Зачем было говорить это? И что это вообще значило? Неужели всё это — очередная неуместная шутка? Или коварный план, подстроенный Бьянки?       Сестра… Она знала о нём слишком мало для старшей сестры, но при этом слишком много для той, кого он давно вычеркнул из своей жизни. Он не беспокоился о ней, не думал, не желал знать, что с ней станет через десять лет. Пусть о Бьянки заботится отец и её мать. Да и ему самому было всё равно, живы ли они вообще. Этот вопрос он избегал даже в мыслях.       И всё же что-то в душе жалобно скулило, когда он думал об отце. Ему хотелось, чтобы тот знал: его сын вырос достойным человеком, верным другом, надёжным товарищем. Хаято мечтал, чтобы отец гордился им. Гордился тем, что он смог подняться, отряхнуть с себя грязь, залечить раны и найти то, чего у него никогда не было — настоящую семью.       Но как теперь общаться с Ямамото? Как смотреть ему в глаза после этого признания? Ведь он, Гокудера, не испытывал к нему никаких чувств. Вернее, ему так казалось. Пытаясь заглянуть вглубь себя, он обнаруживал лишь выжженную землю, где не осталось места ни для каких ростков. И ведь он не мог осудить его за его выбор. Напротив, женщины и его тоже не привлекали. Это он понял ещё в средней школе, когда вокруг него образовался целый фан-клуб. Но ни одна девчонка не зацепила его. Он просто констатировал факты: эта красивая, та — симпатичная, третья — обычная, а четвёртая… Ну, лучше промолчать, чтобы не срамить Десятого.       Бьянки прикрыла лицо очками, когда Хаято в очередной раз заявился в дом Тсунаёши. Вообще-то, она давно всё поняла про своего брата. Помешанная на любви, Бьянки легко могла определить, что парень напротив неё – гей, даже если это всего лишь сводный брат. Дело было в его поведении, во взгляде, в той ярости, с которой он реагировал на любую попытку женщин приблизиться к нему. — Что ты опять тут делаешь, идиотка? — кричит Хаято, Бьянки оборачивается. Хару сидит за столом, рядом с Ламбо. — Хахи?! Как ты смеешь так говорить! Хару не идиотка!       Бьянки дожидается, пока Гокудера останется с ней наедине. — Реборн уже говорил тебе, что настоящие мафиози не обращаются так с дамами, — усмехнулась она. — Признайся, ты просто боишься женщин.       Гокудера бросает в нее мрачный взгляд. — Меня не интересуют женщины, — отрезал он. Гокудера сует руки в карманы. — Осуждать станешь? Мне наплевать. Пожалуйся Папе Римскому.       С тех пор прошёл год? Кажется, больше, но Хаято не помнил точно. Хаято рассказал, потому что не стыдился этого. Черт, у него были грешки, которых стоило по-настоящему стыдиться, а не этого бреда. К тому же, Хаято не желал быть застигнутым врасплох подобной сплетней, так что использовал это, как упреждающий удар.       Его и правда не интересовали девушки. Просто ничего не мог с собой поделать. Но и не каждый парень мог его заинтересовать. По сути, Хаято даже не знал, кто ему может понравиться. Ямамото он никогда не рассматривал в качестве… партнера? Любовника? Парня? Как это вообще называется?       Он снова покраснел. Не к Шамалу же идти за советом? Тот ведь совсем не поймёт, как можно предпочесть твёрдые члены и стальной пресс мягкой груди и округлой заднице, прикрытой короткой юбкой.       Хаято попытался представить, как целует Ямамото, и тут же отбросил эту мысль. Это так странно и неловко. Мелькнула мысль: а почему нет? Почему не позволить любить себя кому-то вроде Ямамото? Он казался надежным, верным, кто не будет лгать, ограничивать и использовать. Но Хаято не смог бы так. Каким бы он не был придурком, он просто не мог воспользоваться чужими чувствами так же, как когда-то пользовались им.       В те времена, когда Гокудера ушёл от Шамала, он отчаянно искал кров у десятка мафиозных кланов. Он брался за любую работу, будь то низкооплачиваемая, грязная, стыдная или даже вовсе бесплатная, лишь бы заслужить себе имя или хотя бы место в семье. Но как только он допускал малейшую ошибку или заканчивал задание, ему указывали на дверь, вежливо, но твёрдо просили собрать вещи и уйти подобру-поздорову. Мафия не жаловала чужаков. Мафия не любила таких, как он, мальчиков-перекати-поле. Такие казались слишком ветреными, неспособными адаптироваться, пустить корни. И Хаято, собрав свои нехитрые пожитки, снова отправлялся на поиски. До тех пор, пока однажды не позвонил Реборн.                 Хаято не знал, но эту бессонную ночь он делил с Такеши.                 Ямамото вернулся домой сам не свой. Тсуеши быстро отметил, что лицо сына больно грустное и озадаченное, но Ямамото выдавил улыбку и сказал, что Хаято не захотел принимать его помощь. — Неудивительно, — покивал Тсуеши. Ямамото вопросительно взглянул на него. — Твой друг. Гокудера. Он не кажется тем, кто легко примет помощь. Скорее откажется, даже если летит в пропасть, просто, чтобы не показывать свою слабость. Это признак мужчины, воспитанного самым жестоким учителем – жизнью. Ямамото усмехнулся. — И откуда в тебе такие речи, старик, — Ямамото помотал головой, но в целом был согласен.       Но стоило ему зайти в комнату и закрыть за собой сёдзи, как он сбросил эту прилипшую на его лицо оптимистичную маску.       Неужели он оскорбил его? Хаято ведь выглядел так, словно Такеши перешёл какую-то невидимую черту, которую ему ни в коем случае не следовало пересекать. Болтал о семье, о титуле, о заботе о других, а ведь Такеши на самом деле хотел заботиться лишь о нём одном. Сейчас. В этот момент. Ему просто хотелось, как и прежде. Сесть рядом, включить какой-нибудь глупый фильм ночного показа, дождаться, когда Хаято уснёт на его плече, чтобы своей успокаивающей силой Дождя усмирить его полыхающий Ураган. Такеши был уверен, что к следующему утру Хаято бы стало лучше. И на этот раз Ямамото бы не растерялся, остался бы рядом, даже если бы ему пришлось спать на полу без футона.       По правде, Ямамото нисколько не лгал ему. Он не считал себя геем и вообще-то страшно опасался этого слова. Как будто, это что-то инопланетное, непонятное, ненормальное, даже оскорбительное! Удивительно, что его уши и шея не покраснели от одного слова, которое подрывник произнес так легко, словно бы оно ничего не значило. И почему-то приплел свою сестру. Мечник понятия не имел какое она имеет отношение к его признанию.       Стыд, словно жар, опалил его загорелые щёки, стоило Ямамото только вспомнить своё признание.       Чё-ерт. Он не должен был все усложнять! Ямамото терпеть не мог сложные вещи, предпочитая им простые, понятные, интуитивные. А теперь сам сунул ногу в капкан, выбросив инструкцию.       Нет, он не уснет, если снова не сделает это. Пришлось идти в душ, отец уже ушел спать.       Ямамото медленно стягивает рубашку, брюки, стягивает футболку. Несколько минут шутливо красуется перед зеркалом, демонстрируя сам себе свои мускулы, пока трицепс не сводит судорогой от напряжения.       Такеши быстро моется, смывает с себя запах табака, который за недолгий визит будто пробрался под кожу, забился в ноздри и осел где-то в мозгу у затылка.       В последнее время, Ямамото часто это делал именно в душе. Черт. Он точно жалкий. Когда они жили на базе Вонголы, Такеши мастурбировал почти каждый вечер. Не мог контролировать, когда член вновь встанет или упадет. Кажется, отец ему говорил, что это просто возраст такой. Но мечник упрямо связывал все это не с гормонами, а с тем, как близко теперь был Хаято.       Такеши вертится под душем, чтобы смыть с себя пену и вздохнув, будто от сожаления, берет член в руку. Ему нравится думать о Гокудере. Блять. Ему очень нравится думать о нем. Представлять, как бы Хаято тянулся к нему сам. Без просьб и приказов. Как бы его длинные пальцы проходились по крепким плечам Ямамото и зарывались в черных, жестких волосах.       Ямамото наклоняется вперед, опираясь на кафель согнутой в локте рукой и касаясь предплечья лбом. Он давит большим пальцем на головку, обводит им вокруг и представляет, как Хаято делает это с его членом своим языком. Такеши видел такое на разных сайтах. Наверное, Хаято бы не смог так. Стоять перед кем-то на коленях, постыдно открывать рот, который только и делал что прославлял Десятого, брать в него член того, кому так яростно завидовал из-за собственных фантазий.       У Такеши другие фантазии. Такие, что внизу живота все тянет и ноет, а член наливается и становится таким крепким. В фантазиях Ямамото – Гокудера ему не отказывает никогда. Он облизывает губы, слегка закусывает нижнюю, не отрывая головы от предплечья.       Хаято.       Хаято.              Хаято. Хаято. Хаято.       Он глубоко дышит, чувствует, как щеки пытают и как заносится сердце. Он никогда, до этого вечера, не представлял с ним секс. Представлял, как Хаято берет его член в рот, как ласкает его и как наслаждается этим, словно бы шоколадной конфетой. Представлял, как он целует его в шею и ниже, по ключицам вниз влажные дорожки оставляет. Но сегодня, ему будто бы мало было стандартных фантазий. Потому он думает, как бы Гокудера вел себя под ним. Ямамото хватает того, что он нашел в интернете, чтобы представлять, как этот гордый Ураган будет расставлять ноги и раздвигать ягодицы, чтобы он в него вошел.       Но только воображение рисует подобную картину, Такеши почти сразу чувствует, что на этом сейчас все и кончится. Он поджимает пальцы ног, сильнее стискивает член в руке, когда делает еще одно движение рукой и слегка подается бедрами вперед к своей фантазии, как в голове становится тихо, а в груди как-то мерзко.       Наверное, странно мастурбировать на человека, который отказал тебе в чувствах. Но Ямамото игнорирует жалость к себе и снова моется.       Ямамото потер глаза. Хаято отверг его – это очевидно. Такеши решил, что исправит ситуацию. Во что бы то ни стало, он будет отличным другом, даже если для этого придется давиться какое-то время. Влюбленность ведь не живет слишком долго, если ее не поливать, как цветок?       Где-то он это вычитал. Наверное, в метро.

***

      Хаято проснулся раньше обычного, его сморило только к пяти, а глаза он открыл в девять. К черту эту школу. Подниматься не хотелось, он даже не помнил, когда в последний раз залезал в душ.       Телефон звякнул, оповещая о новом сообщении. Гокудера потянулся за телефоном и открыл сообщение: Суши-бой: Хаято, доброго утра. Прости за вчерашнее. Я не хочу ничего усложнять, так что давай продолжать дружить. Я не хочу все испортить. Давай просто будем вести себя так, будто бы ничего не было???       Хаято убирает телефон, не желая отвечать. И что он о себе думал? Такеши отменяет все то, что сказал после того, как заставит Гокудеру думать о себе всю ночь?       Хаято, в отличии от своего друга с мечом, не занимался ничем похабным этой ночью. Но думал, пытался представить, краснел и отгонял от себя мысли снова и снова. Просто пытался понять. Почему, если это он ему отказал… почему ему так жаль?       Ямамото получает сообщение на уроке, телефон вибрирует в кармане и тот сразу, несмотря на запреты учителей, достает его из кармана в надежде на сообщение от Гокудеры. Хаято: Ок.       Ямамото улыбнулся. Как всегда, немногословен. Но, наверняка, этот ответ дался ему нелегко. Такеши не будет давить на него, смущать всей этой ситуацией.       Сегодня Тсуна решил разобраться во всём сам. Как сказал Реборн, именно босс должен собирать свою семью, даже когда некоторые её члены отбиваются от стаи. — Да не хочу я им быть! — восклицал Тсуна. — Видишь! Видишь, к чему всё это приводит? Может, мне стоит отказаться, чтобы у других было другое будущее! — Отставить, — последовал удар от Реборна.       В итоге они решили проведать Хаято, явившись к нему сюрпризом. Ямамото знал, что Гокудера не готов к внезапному визиту и едва ли захотел бы, чтобы его застали таким помятым, поэтому быстро написал ему сообщение: Суши-бой: Тсуна и малыш решили внезапно навестить тебя, я с ними. Будем где-то через тридцать минут.       У Хаято наконец-то появились силы подскочить с дивана, но не от радости, а от нахлынувшей тревоги. Он лихорадочно огляделся вокруг.       Срач. Воняет сигаретами. Всё разбросано.       Черт.       Он распахнул все окна, кинул мусор в большой пакет, убрал вещи и одеяла в диван. Пришлось вылить на квартиру почти половину баллончика освежителя воздуха и приправить всё своим парфюмом. А после — броситься на кухню, перемывать посуду, тщательно, но быстро удаляя остатки еды с поверхностей. И когда оставалось около десяти минут, Хаято почему-то был уверен, что Ямамото намеренно немного задержит их. Быстро нырнув в душ, он параллельно чистил зубы, пока десна не начали кровоточить.       У Гокудеры оставалось совсем немного времени, чтобы обсохнуть и закинуть в рот кусок колбасы. А после сесть за учебники, создавая видимость, будто всё это время только этим и занимался.       И Десятый, казалось, ничего не заметил. Неужели его гиперинтуиция сейчас дремлет? Они принесли суши, очевидно, заскочив сначала к Ямамото домой. Такеши, как ни в чём небывало, говорил глупости, смеялся и действительно делал вид, будто ничего не произошло. Даже не смотрел на него дольше положенного, не обращался без острой необходимости. Всё было именно так, как нужно. И Хаято вроде бы всё устраивало. — Нам скоро нужно возвращаться… — неуверенно начал Десятый. — Гокудера-кун, ты… ты же вернёшься с нами? Знаю, что это вроде как очевидно, но… если ты вдруг решил, что с тебя хватит… — Что вы, Десятый! — воскликнул Хаято, и что-то тёплое разлилось в его груди. Просто оттого, что Савада спросил его, дал ему право выбора, показал, что он ему небезразличен. — Разумеется, я с вами! Правая рука Джудайме всегда в строю!       Ямамото вдруг улыбнулся как-то особенно весело, и Гокудера, заметив это, тоже невольно улыбнулся в ответ.       Савада почувствовал, как напряжение отступает, а Реборн, напротив, нахмурился, словно уловил что-то, ускользающее от всеобщего внимания. Что-то неуловимое промелькнуло в их взглядах, но пока это не представляло опасности, он не стал придавать этому значения.       Такеши вызвался помочь с уборкой. Сказал, что соберёт остатки и вынесет мусор, чтобы Тсуна мог спокойно идти домой, пока не стемнело.       И Такеши действительно собрал мусор в пакет, вымыл посуду и ни разу не затронул щекотливую тему, вообще не обращая на него внимания. Гокудера и не подозревал, что в этот момент Такеши просто отчаянно пытался продлить эти драгоценные секунды, проведённые вместе, даже в полном молчании и под этим нелепым предлогом. — Спасибо, — пробормотал Гокудера, когда Такеши завязал пакет с мусором. — За мусор? Да не стоит благодарности, — пожал плечами Такеши. — За то, что предупредил, что вы идёте, и я успел навести тут шмон. Было бы стрёмно, если бы Десятый застал меня в таком виде.       Ямамото кивнул. — Да ладно, друзья так и поступают. — Его улыбка почему-то раздражала. Почему-то Хаято думал, что стоит им остаться наедине, как мечник снова затронет эту тему. И почему-то злился, что он этого не делает. — Ты хочешь что-то ещё сказать? — нарушил тишину Такеши.       Гокудера долго смотрел на него, словно пытаясь прочесть в его глазах ответ на какой-то важный вопрос. — И давно? Нравлюсь? Как ты это понял?       Ямамото замер, отвел взгляд, словно выискивая в памяти ответ на его вопрос. — Я не знаю, — честно признался мечник. — Просто… случилось и всё. Раньше, чем я понял, что́ это. А когда понял — стало ясно, как день.       Ямамото не стал распинаться, описывая красоту его изумрудных глаз, или то, как органично в Хаято сочетаются бледная кожа, пепельные волосы и все эти украшения, составляющие его неповторимый стиль. Не стал признаваться, как ему нравится его хрипловатый голос, как замирает сердце, когда он завязывает волосы в небрежный хвостик. Не стал говорить, что у него бегут мурашки всякий раз, когда Гокудера искренне, заразительно смеётся.       Но Гокудера его не понимал. Как это «начал нравиться раньше, чем я это понял, а потом стало ясно, как день»? — Ясно, как день? — переспросил он, не веря. — Ага. Член встал, — выпалил Ямамото, как само собой разумеющееся.       Хаято залился краской. Чёртов идиот! Как можно говорить такие вещи с такой простотой?! На него встал? И что он с этим сделал? Хаято почувствовал, как теряется в потоке собственных мыслей. — И… и как проверить, будет ли у меня тоже такая реакция или нет? — смущенно пробормотал он, будто обращаясь к самому себе.       Ямамото ободряюще улыбнулся ему. — Подойди, — Такеши небрежно оперся задницей о кухонную тумбочку. Отчего-то Хаято вдруг захотелось его ударить. Потом выкурить сигарету, а после снова ударить. Неуверенно переступив с ноги на ногу, Гокудера сделал робкий шаг вперёд.       Чёрт. Ему казалось, что он сейчас задохнется. Гокудера попытался прочесть по глазам мечника, что тот собирается делать. Он ведь его поцелует, да? Сейчас наклонится и нежно коснется его губ своими? От этой мысли у Хаято внутри всё сжалось в тугой узел. Ноги вдруг стали ватными, а по загривку пробежали предательские мурашки.       А Такеши просто стоял там и улыбался, словно ничего не произошло.       Когда Хаято, с красными, словно спелые яблоки, щеками приблизился к нему, Такеши ничего не сделал. — Видишь? — произнёс он, и в голосе его слышалось нескрываемое восхищение. — Ты подошёл, а значит… ты как минимум не против.       Что?! Подрывник сунул руку во внутренний карман рубашки, намереваясь выхватить динамит и взорвать эту самодовольную рожу, но сильная ладонь, обладающая невероятной реакцией, накрыла его руку прежде, чем он успел это сделать.       Ямамото и сам дрожал, хотя и старался этого не показывать. Теперь это стало очевидным. Кончики его пальцев похолодели, а ладони слегка вспотели. Оторвавшись от тумбочки, он шагнул вперед, и, не говоря ни слова, накрыл губы Хаято своими.       И, блять… Ямамото едва устоял на ногах. Всё внутри перевернулось. А Гокудера, застыл, широко распахнув глаза, словно в замешательстве. Зачем он это сделал? Что теперь будет? Его сердце колотилось как бешеное, в солнечном сплетении словно поселились ежи, готовые разорвать его изнутри. Сейчас, ещё немного, и его накроет паническая атака.       Ямамото нежно нажал большим пальцем на его подбородок, словно прося открыть рот, и Хаято, словно во сне, послушно выполнил его просьбу, не понимая, что происходит. И когда язык Такеши коснулся его языка, Гокудера невольно прикрыл глаза, отдаваясь во власть неведомых ранее ощущений. Чёрт, это было совсем не так уж и плохо.       Не в силах больше сдерживаться, подрывник порывисто обхватил ладонями горячее лицо мечника, словно намереваясь добраться языком до самых его гланд. Внутри всё бушевало. Ему хотелось большего. Забыв обо всём на свете, Хаято оттеснил Ямамото обратно к тумбочке, не заметив, как чужие руки нерешительно легли на его худую спину.       Ямамото был почти счастлив. Он осторожно гладил Хаято по спине, изредка позволяя себе скользнуть пальцами ниже поясницы. Не в силах больше сдерживаться, пробрался под рубашку, очерчивая пальцами невидимые узоры на его разгорячённой коже. Их языки слились в страстном танце, отчаянно борясь за право инициативы. Отстранившись на мгновение, Ямамото слегка прикусил нижнюю губу Хаято, и снова, с неистовой жаждой, набросился на его губы, крепче прижимая к себе.       Чёрт возьми, они целовались! Они правда целовались! И это был не сон, не влажная фантазия, возникающая в душе. Это происходило на самом деле. — Хорош, — пробурчал подрывник, отстраняясь и вытирая рот рукавом. — Тебе не понравилось? — глупо спросил Такеши, заметив, как покраснел Хаято. Наверняка, и он сейчас пылает как раскалённый уголь. — Отвали, придурок… — выплюнул подрывник, но Ямамото не услышал в его голосе привычного раздражения. — Может… и понравилось… Я не знаю… — Может, стоит попробовать ещё раз?       Хаято посмотрел на него, словно впервые увидел. Уверенность, исходящая от Ямамото, обезоруживала и одновременно восхищала. — Мне понравилось, — не стал скрывать Такеши. — Я бы хотел… — Попробуем, — перебил его Хаято. — Но… сначала я хотел бы покурить.