Ты – моя лучшая галлюцинация.

Эндрю смотрит на свои руки, сжатые в кулаки до побелевших костяшек. Судорожная дрожь, как прерывистый ток, пронзает их, выдавая ту борьбу, что он отчаянно пытается скрыть. Она словно паразит, вцепившийся в него, напоминая о хрупкости его контроля, о той бездне, что зияет внутри. Он ненавидит эту дрожь, эту предательскую дрожь, выдающую его смятение. Ненавидит таблетки, эти химические костыли, призванные усмирить бурю в голове, но еще больше ненавидит кошмары, неуправляемую лавину мыслей, что обрушивается, когда он отказывается от них. Что же хуже: заточение в химической смирительной рубашке или хаос бездны, пожирающий его изнутри? Комната – удушающая клетка полумрака, давящая своей теснотой и тишиной. Единственная настольная лампа на прикроватной тумбочке отбрасывает болезненный, желтоватый круг света на его лицо, вычерчивая резкие тени под глазами, подчеркивая усталость и измотанность, и на скомканные серые простыни, хранящие отпечаток его беспокойного сна. За окном – размытый гул кампуса, обрывки смеха, доносящиеся издалека, приглушенная музыка из открытых окон общежитий. Звуки нормальной жизни, беззаботной и легкой, той жизни, в которую Эндрю так и не смог вписаться. Он словно заперт в стеклянном кубе, наблюдая за миром, к которому никогда не сможет прикоснуться. Он – чужак, обреченный смотреть на чужой праздник сквозь мутное стекло. Он берет стакан с водой со столика. Жидкость внутри дрожит в унисон с его руками, создавая зыбкое, искаженное отражение его лица. В этом дрожащем отражении он видит не себя, а призрака, измученного и сломленного. На столике, рядом с лампой и грудой книг, которые он не читал неделями, лежит блистер с таблетками, его ежедневная пытка, обязательный ритуал, от которого его тошнит. "Стабилизаторы настроения", как их сухо и бесстрастно называет психиатр, доктор Валери. Эвфемизм для яда, который держит его на плаву, не давая окончательно утонуть в пучине собственных демонов, сдерживающий дамбу, готовую вот-вот рухнуть под напором тьмы. Дамбу, которую он сам же и прогрызает изнутри. Две таблетки выскальзывают в ладонь из фольгированной упаковки. Слишком мало, недостаточно, чтобы заглушить голоса в голове, чтобы унять нарастающую тревогу, которая скребется под кожей, как голодный зверь. Он добавляет еще две, не заботясь о последствиях. Знает, что это опасно, что превышает допустимую дозу, что рискует столкнуться с побочными эффектами, но сейчас ему плевать. Ему нужна не стабильность, а забвение, пусть и кратковременное. Ему нужно, чтобы Нил исчез, чтобы этот навязчивый призрак оставил его в покое. Этот фантом, терзающий его душу, разрывающий его на части между желанием и страхом. Нил появился год назад. После очередного срыва, после того, как он был в шаге от… неважно, от того, о чем он старался не думать, что старался вычеркнуть из памяти, как страшный сон. Кевин и Дэн, перепуганные до чертиков, увидев его состояние, устроив истерику, силой заставили его возобновить прием лекарств, пригрозив исключением из команды, обращением в администрацию университета, чем угодно, лишь бы он снова начал "лечиться". И тогда, как побочный эффект от таблеток, как побочное явление его сломанной психики, возник Нил. Он появился из ниоткуда, словно соткан из света и тени, из надежды и отчаяния. Как мираж в раскаленной пустыне, как яркая, нестерпимо яркая вспышка среди монотонной серости его существования, как сон, в котором он отчаянно хотел остаться. Нил Джостен. Рыжий, несуразный, неуклюжий, с вечно взъерошенными волосами, с глазами цвета штормового моря, в которых читалась вся палитра эмоций, от безграничной радости до глубокой печали, и с кожей, исчерченной причудливым узором шрамов, каждый из которых рассказывал свою трагическую историю. Нил, который смотрел на него без страха, без жалости, без осуждения, как на равного, видя в нем не монстра, а человека. Нил, который пробуждал в нем… что-то, что Эндрю давно похоронил под толстым слоем брони, чувства, которые он отчаянно пытался подавить. Нил, который заставлял его сердце биться чаще, вызывал неконтролируемое желание и жгучий страх потерять то, чего никогда не имел. Эндрю подносит ладонь к лицу, закрывая глаза, пытаясь уловить фантомный запах, эфемерное воспоминание. Пот, апельсины, въедливый привкус опасности, адреналина, риска. Запах, который преследовал его в снах, который въелся в память, от которого невозможно избавиться, словно клеймо, выжженное на коже. Апельсиновый привкус безумия, преследующий его даже в самые светлые моменты. Но его нет. Его никогда не было, кроме как в его голове. В этом он пытается убедить себя, день за днем, словно мантру, словно молитву, которую никто не услышит. Он видит Нила. Тот сидит на краешке кровати, полуобернувшись к нему, и улыбается, тепло и искренне. Улыбка – робкая, неуверенная, словно Нил боится спугнуть его, но от этого еще более пронзительная, заставляющая что-то болезненно сжиматься в груди. Солнечный свет, пробивающийся сквозь неплотно задернутые шторы, выхватывает рыжие пряди, превращая их в подобие нимба, окружающего его голову. Ангел или демон? Спасение или погибель? Эндрю больше не знает. – Эндрю, – шепчет Нил, его голос хриплый, чуть охрипший после тренировки, но теплый, словно прикосновение солнца к обветренной коже. – Все хорошо. Ты просто немного перенервничал. Эндрю отворачивается, резко, словно его ударили. Не может вынести этого взгляда, этой фальшивой заботы, этой иллюзорной любви. Не может позволить ему снова проникнуть в душу, запустить корни, расцвести ядовитым цветком надежды, который рано или поздно все равно завянет, оставив после себя лишь пепел и горечь разочарования. – Уходи, – хрипит он, с трудом выдавливая слова. Голос сорван, полон боли и отчаяния. Он чувствует, как его мир рушится на глазах, как трескается хрупкий лед, на котором он так долго пытался удержаться. Нил не двигается, не меняет позы. Просто смотрит, не отрываясь. В его глазах – печаль, такая глубокая и вселенская, что Эндрю на мгновение теряет способность дышать. Он видит в них отражение собственной боли, собственную сломленность. – Ты знаешь, что я не могу, – отвечает Нил тихо, почти шепотом, словно боясь нарушить тишину комнаты. Словно боясь спугнуть ту хрупкую связь, что еще осталась между ними. Он помнит их первую встречу, как сейчас. Помнит, как Нил ворвался в его жизнь, словно ураган, сметая все на своем пути, разрушая стены, которые он строил годами, возводя вокруг себя непроницаемую броню. Помнит, как он отчаянно отказывался верить, что Нил реален, что он – не очередная марионетка в чужой игре, не часть сложного плана. Подвергал его проверкам, самым жестоким и унизительным, испытывал его терпение, его выносливость, толкал на грань, надеясь, что тот сломается, уйдет, исчезнет из его жизни навсегда. Нил выдержал все. Остался, вопреки всему, вопреки здравому смыслу, словно пригвожденный к нему невидимыми нитями судьбы. Эндрю закрывает глаза, пытаясь унять нарастающую головную боль, словно в висках бьют молотом. Вспоминает прикосновения Нила, осторожные, словно тот боялся сломать его, разбить на осколки. Вкус его губ – солоноватый от пота и слез, обжигающий, как первый глоток крепкого спиртного, оставляющий после себя привкус горечи и разочарования. Тепло его тела, когда они прижимались друг к другу в темноте, в попытке согреться, в попытке найти утешение в этом безумном мире. Мире, который так жесток к ним обоим. Ложь. Все это – болезненная, тщательно выстроенная иллюзия, фантазия, порожденная его воспаленным, измученным воображением. Он должен поверить в это, должен убедить себя, иначе он утонет в этом море лжи и никогда не сможет выбраться на берег. Он открывает глаза. Нил все еще там. Сидит на кровати, смотрит на него, и улыбки больше нет. На лице – отпечаток его собственной боли, его собственного отчаяния. На лице – словно выжженное клеймо его вины. – Почему ты делаешь это, Эндрю? – спрашивает Нил, и голос его дрожит, как натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть. – Почему ты так жесток со мной? Почему ты отказываешься видеть меня? – Потому что ты не настоящий, – отвечает Эндрю бесцветно, словно констатирует очевидный факт. – Ты – побочный эффект от лекарств, нежелательное последствие приема психотропных препаратов. Галлюцинация, видение, мираж. Фантом, порожденный моей больной головой. Ты – то, что нужно мне, чтобы не сойти с ума окончательно, чтобы хоть как-то функционировать в этом мире. Но ты – не реальность, ты – лишь тень. Тень, преследующая меня, как кошмар, от которого невозможно проснуться. Нил молчит, опустив голову. Смотрит, и в его глазах – океан боли, такой всепоглощающей и бездонной, что Эндрю на мгновение теряет контроль над собой. Он чувствует отголоски его страданий, словно это его собственные, кровоточащие раны. Нельзя. Он не должен ничего чувствовать, не должен поддаваться эмоциям, должен оставаться отстраненным и бесчувственным, чтобы не позволить этому океану боли затопить его. Нил медленно поднимается с кровати, словно повинуясь какой-то неведомой силе. Подходит к нему, неслышно ступая босыми ногами по холодному полу. Касается его лица кончиками пальцев, невесомо, словно боясь обжечь. Прикосновение – легкое, как дуновение ветра, как прикосновение крыла бабочки. Прикосновение, которое он жаждет и боится одновременно. – Ты ошибаешься, – шепчет Нил, глядя ему прямо в глаза. – Я настоящий, Эндрю. Я здесь, рядом с тобой. Я люблю тебя, несмотря ни на что. Эндрю отталкивает его, резко и грубо, словно отбрасывает от себя раскаленный уголь. Не может вынести этого, не может больше выносить прикосновений, этих слов, этой любви, которая не предназначена для него, которая является лишь иллюзией. Он не может позволить себе поверить в эту ложь, иначе он потеряет себя окончательно. – Уходи, – повторяет он, голос громче, резче, отчаяннее, срываясь на крик. – Уходи! Проваливай! Я не хочу тебя видеть! Не хочу тебя знать! Нил смотрит на него еще несколько долгих мгновений, не мигая, словно пытаясь запечатлеть его образ в своей памяти. В его глазах – невыносимая смесь боли, разочарования, горечи и… надежды? Надежды, которая умирает последней, даже когда все уже потеряно. Затем он отворачивается, отступая назад, словно сдаваясь, и уходит. Его фигура тает в полумраке комнаты, растворяется в тенях, словно дым, словно он никогда и не существовал. Словно он был всего лишь призраком, порожденным его больным разумом. Эндрю остается один. Сидит на кровати, дрожит всем телом, как осиновый лист на ветру. Слезы – горячие, обжигающие, словно кислота – текут по щекам, оставляя влажные, блестящие дорожки. Он плачет, беззвучно, отчаянно, словно зверь, загнанный в угол. Плачет по Нилу, по той жизни, которой никогда не будет, по той любви, которую он никогда не сможет принять, по счастью, которое ему никогда не будет дано испытать. Он плачет по себе, по своему сломанному, искореженному существованию. По тому, кем он мог бы быть, если бы не тьма, пожирающая его изнутри. Он знает, что Нил вернется. Он всегда возвращается, словно заколдованный, словно привязанный к нему невидимой нитью. Он – его зависимость, его проклятие, его спасение, его ангел-хранитель и его личный демон. Он – все, что у него есть, и одновременно – ничто, пустота, фантом. Он – призрачный апельсин, терпкий и горький, но такой желанный. Эндрю снова тянется к стакану с водой, дрожащей рукой подносит его ко рту. Заглатывает еще несколько таблеток, не считая, не задумываясь о последствиях. Ждет. Ждет, когда они начнут действовать, когда боль немного притупится, когда он снова сможет дышать полной грудью, когда мир вокруг перестанет казаться таким враждебным и пугающим. Ждет забвения, хотя бы на несколько часов. Он знает, что это никогда не закончится. Он навсегда заперт в этом порочном круге боли и иллюзий, обречен на вечную борьбу с самим собой. Он навсегда обречен любить того, кого не существует, жить в мире, созданном его собственным разумом. Он навсегда обречен на одиночество, на эту вечную гонку за призрачным счастьем. И в этом – его личный ад.

***

Эндрю комкает простынь в кулаке, чувствуя, как костяшки пальцев немеют от напряжения. Волна отчаяния накрывает его с головой, захлестывая, лишая кислорода. Как дышать, когда каждый вдох обжигает легкие осколками воспоминаний? Как жить, когда в каждом углу его сознания притаился Нил, неуловимый и вечный, словно эхо далекой грозы? Он снова видит его. На этот раз Нил стоит у окна, спиной к нему, отгороженный от него тонкой полоской света, словно хрупкая стеклянная стена. Смотрит на ночной город, на россыпь мерцающих огней, рассыпанных по темному полотну неба, на чужую, недоступную ему жизнь, на которую он может лишь смотреть, не имея возможности прикоснуться к ней, не имея права на тепло и свет. Его силуэт, тонкий и уязвимый, кажется, вот-вот растворится в сумраке, как дым. – Нил, – шепчет Эндрю, словно боясь спугнуть видение, словно зовет его из другого мира, из лабиринта собственных кошмаров. Голос – почти неслышный, едва различимый шепот, сорвавшийся с пересохших губ, словно молитва, затерянная в пустоте. Он чувствует, как внутри него все сжимается от невыносимой тоски. Нил не оборачивается, не двигается с места. Кажется, он застыл во времени, пленник ночи и собственных мыслей. – Ты знаешь, что я не могу уйти, – говорит он тихо, негромко, и в голосе – усталость, безысходность, глубокая, неизбывная грусть, словно он несет на своих плечах бремя всего мира, все страдания и горести, которые когда-либо существовали. – Я всегда буду здесь, Эндрю. Всегда, пока ты нуждаешься во мне. Каждое слово, как удар хлыста по истерзанной душе. Эндрю закрывает глаза, не в силах вынести этого. Эта фраза – клеймо, выжженное на его сердце, приговор, не подлежащий обжалованию. Он знает, что Нил прав. Нил всегда будет с ним, в его мыслях, в его снах, в его сердце, в каждой клетке его тела. Он – часть его, неотъемлемая часть его больного, сломленного разума, его вторая половина, его темное отражение, его проклятие и его спасение. Он открывает глаза, но уже поздно. Нила больше нет. Он исчез, словно мираж в пустыне, оставив после себя лишь гулкую пустоту и ощущение невосполнимой утраты, будто ему вырвали часть души. В горле застревает ком, мешая дышать. Эндрю медленно встает с кровати, словно старик, с трудом разгибая затекшие конечности, будто на плечах у него непосильный груз. Подходит к окну, волоча ноги, словно к ним привязаны гири, словно каждое движение дается с неимоверным усилием. Смотрит на ночной город, на мерцающие огни, на бесконечную череду чужих жизней, горящих ярким, но недостижимым пламенем. Ищет. Ищет хоть что-то, что напомнило бы ему о Ниле, хоть малейший намек на его присутствие, хоть призрак его тени, хоть отголосок его голоса. Но ничего нет. Лишь холодное стекло под пальцами и бездонная пропасть в душе. Он один. Совсем один, в этом огромном, холодном мире, запертый в клетке собственного разума. И это – его реальность, жестокая и неумолимая, как ледяной ветер, пронизывающий до костей. И он не знает, как с этим жить, как вырваться из этого кошмара, как найти хоть какой-то смысл в своем существовании, кроме бесконечного, мучительного ожидания Нила. Слезы беззвучно катятся по щекам, оставляя мокрые дорожки на бледной коже. Он тонет. Тонет в своей боли, в своей вине, в своем одиночестве. И никто не может его спасти. Эндрю смотрит на свои дрожащие руки. Кожа бледная, почти прозрачная, словно пергамент, исписанный прожилками вен, как картой потерянных надежд. Чувствует, как под кожей бьется испуганное сердце, как маленькая птичка, запертая в клетке, отчаянно бьющаяся о прутья в тщетной попытке вырваться на свободу. Свобода… Какое далекое и недостижимое понятие. Он идет в ванную, словно во сне, двигаясь на автопилоте, подчиняясь лишь смутным, инстинктивным импульсам. Включает воду, ледяную, обжигающую, словно пытаясь смыть с себя грязь, скверну, грехи, которые он совершил и которые ему еще предстоит совершить. Смотрит на свое отражение в зеркале. Искаженное, бледное лицо, запавшие глаза, в которых плещется боль и безумие. Кто этот человек? Неужели это он? Неужели это то, во что он превратился? Он берет стакан, наполняет его водой, подносит ко рту. Заглатывает еще несколько таблеток, не считая, не задумываясь о последствиях. Он уже давно перестал думать о последствиях. Последствия – это для тех, кто еще надеется на будущее. У него нет будущего. Есть лишь настоящее, болезненное и безысходное. Он смотрит на воду, стекающую в сток, на этот бесконечный, однообразный поток, словно олицетворяющий его жизнь – бесцельное, бессмысленное движение по кругу, из которого нет выхода. Он думает о том, чтобы просто нырнуть, погрузиться в эту ледяную воду, позволить ей заполнить его легкие, унести его в небытие, в тишину и покой, где нет боли, нет страдания, нет Нила. Но он не может. Что-то удерживает его, какая-то невидимая сила, какая-то глупая, упрямая надежда, которая все еще теплится в глубине его души, как крошечная искорка в кромешной тьме. Надежда на что? Он не знает. Он просто не может сдаться. Не сейчас. Не сейчас, когда Нил так близко, так рядом, пусть даже он – всего лишь призрак, порождение его больного разума. Он выключает воду, вытирает лицо полотенцем. Смотрит на себя в зеркало. Лицо – немного спокойнее, немного бледнее. Таблетки начинают действовать. Боль немного отступает, словно отступая на время, чтобы потом вернуться с новой силой. Он возвращается в комнату. Садится на кровать. Закрывает глаза. Пытается думать о чем-то другом, о чем-то хорошем, о чем-то светлом. Но ничего не получается. В его голове – только Нил. Его улыбка, его глаза, его голос, его прикосновения. Он видит его повсюду, в каждой тени, в каждом отблеске света, в каждом шорохе. Он – его наваждение, его одержимость, его проклятие и его спасение. Он открывает глаза. И видит его. Нил стоит в углу комнаты, прислонившись к стене, сложив руки на груди. Смотрит на него, молча, внимательно, словно ждет чего-то. В его глазах – печаль, любовь, сострадание и… упрек? – Зачем ты делаешь это, Эндрю? – спрашивает Нил тихо, почти шепотом. Голос – словно дуновение ветра, словно прикосновение крыла бабочки. – Зачем ты мучаешь себя? Зачем ты мучаешь меня? – Потому что я не могу иначе, – отвечает Эндрю бесцветно, словно констатирует очевидный факт. – Я сломан. Я искорежен. Я не достоин тебя. Я не достоин любви. – Это неправда, – говорит Нил, качая головой. – Ты достоин всего самого лучшего, Эндрю. Ты достоин любви, счастья, покоя. Ты просто боишься поверить в это. – Я не боюсь, – врет Эндрю. – Я просто знаю правду. Правда в том, что я – чудовище. Чудовище, которое разрушает все, к чему прикасается. – Ты не чудовище, – говорит Нил, подходя к нему ближе. – Ты просто человек. Человек, который нуждается в помощи, в поддержке, в любви. Он садится рядом с Эндрю на кровать, берет его руку в свою. Его прикосновение – теплое, нежное, словно луч солнца, пробивающийся сквозь тучи. – Я люблю тебя, Эндрю, – говорит Нил, глядя ему прямо в глаза. – Я люблю тебя, несмотря ни на что. Я люблю тебя таким, какой ты есть. Эндрю закрывает глаза. Не может вынести этого. Не может вынести его любви, его нежности, его веры в него. Он не достоин этого. Он не может принять этого. – Уходи, – шепчет он. – Уходи, пожалуйста. Оставь меня в покое. Нил не двигается. Просто сидит рядом, держа его руку в своей. Молчит. Эндрю открывает глаза. Смотрит на Нила. И видит в его глазах отражение своей собственной боли, своей собственной тоски, своего собственного одиночества. И понимает, что он не один. Что Нил – рядом с ним, всегда, несмотря ни на что. Что он – его ангел-хранитель, его личный демон, его вторая половина, его призрачный апельсин. И впервые за долгое время Эндрю чувствует что-то похожее на надежду.