КПДшнутый

      Сознание, прежде погружённое в небытие, медленно пробуждалось.       Вокруг звучали чужие голоса — грубые, гортанные, с резкими переливами незнакомого языка. И всё же в их ритме чудилась какая то первобытная музыка, древняя, как шум прибоя о скалы.       Надо мной склонилось лицо — широкое, обветренное, испещрённое морщинами, с бородой, заплетённой в тугие косицы. Мужчина улыбался, хлопал себя по груди и повторял с торжествующим смехом:       — Грегор! Мой сын! Да услышат мои слова сам Один и его вороны! Мой сын вырастет великим драконоборцем! Ха-ха-ха! Грегор? Я замер, пытаясь осознать услышанное.       Какой ещё Грегор… Это же не я. Меня зовут Егор. Так, стоп! Какие, к чёрту, драконоборцы?! Где я вообще оказался?!       И это тело… Оно же не моё! Моё было больше, взрослее — я уже не ребёнок, я…       Воспоминания нахлынули волной: холодный пол кухни, блеск ножа, крик, застрявший в горле, тяжёлый удар табуретки…       А теперь — этот смех, этот незнакомый мужчина, называющий меня сыном.       Я инстинктивно сжал крошечные кулачки — и замер от удивления. Пальцы были маленькими, мягкими, совсем не такими, как раньше. Я попытался пошевелить ногами — они едва слушались, будто принадлежали кому то другому.       «Это сон? Бред? Или…»       Нет. Всё было слишком реальным: запах дыма и солёного ветра, тепло чужих рук, державших меня, даже зуд от грубой шерсти одеяла, в которое я был завёрнут.       Мужчина, не замечая моей внутренней паники, снова рассмеялся и поднял меня выше, чтобы я мог увидеть небо — бескрайнее, пронзительно голубое, с кружившими высоко птицами.       — Смотри, сын! — воскликнул он. — Это Олух, наш дом! И однажды ты поплывешь в логово драконов, и изничтожишь этих летающих демонов!       И как это понимать?!       Я умер… но не совсем.       Теперь у меня другой отец — здоровенный мужик с бородой, заплетённой в косицы, и громогласным смехом, от которого, кажется, дрожат стены. И, судя по всему, это совсем не мой мир.       Хотя… если присмотреться внимательнее…       Викинги. Чисто вылитые викинги!       Высокие, широкоплечие, с могучими руками, увешанными браслетами. Шумные? Нет, не просто шумные — громкоголосые! Их разговоры больше похожи на перекличку боевых рогов: каждый старается перекричать другого, и эхо от их голосов гуляет по бревенчатым стенам, как ветер в ущельях.       — Сынок… — грубый голос отца прорезал мои чувствительные уши, словно скрип мела по недавно вымытой школьной доске.       «Да заткнись ты наконец!» — мысленно взмолился я. — Сын, так сын! — «Дай уже мне тишины, а то голова пухнет от твоего громкого голоса…» Но он не умолкал. Ни на миг.       — Расти большим и стань великим драконоборцем! — басил он, подбрасывая меня в воздух так, что крошечное тело замирало от ужаса. — Ты будешь грозой морей, Грегор! Ты…       «Что ты заладил, „вырасту, вырасту я!» — думал я, стискивая кулачки. — «Только вот за то, что ты меня трясёшь без устали, я тебе потом по бороде твоей настучу… если, конечно, доживу до того дня!»       — Оставь Грегора в покое, а то я тебе потом припомню! — раздался наконец мелодичный голос — мамин. Хоть что то успокаивающее в этом хаос — Положу угря в еду, идиот!       Отец замер, опустил меня на руки и с деланным испугом схватился за бороду.       — Угрей в еду?! Хельга, ты же не посмеешь…       — Ещё как посмею, — она улыбнулась, но в её взгляде читалась твёрдость. — Ребёнок и так напуган. Посмотри, как он дрожит.              Я действительно дрожал — не от холода, а от переизбытка ощущений. От грохота голосов, от запаха дыма и рыбы, от тяжести чужих рук, от осознания, что всё это… реально.       Отец вздохнул, погладил меня по голове — неловко, но бережно — и пробормотал:       — Ладно, ладно. А то бы…       — А то бы что? — она приподняла бровь.       Он лишь рассмеялся, покачал головой и отошёл к очагу.       А я, лёжа на маминых руках, наконец смог перевести дух.       «Так… — подумал я. — Значит, меня зовут Грегор. Я младенец. Вокруг — викинги. И тут всерьёз относятся к драконоборцам… Что ж. По крайней мере, скучно не будет». 2 года спустя…       Я сидел у очага, погружённый в свои мысли.       Я по-прежнему чувствовал себя чужим в этом мире — среди громогласных викингов, их суровых обычаев и бесконечных разговоров о битвах, добыче и драконах. За два года я научился скрывать своё непонимание, кивать в нужных местах и даже улыбаться, когда этого ждали. Но внутри… внутри я всё ещё оставался Егором — мальчиком, который помнил другую жизнь, другую реальность.       Сейчас я разглядывал узор на дубовой кроватке — вырезанных переплетающихся змей, чьи глаза, казалось, следили за ним. «Как они вообще додумались такое вырезать над детской колыбелью?» — мелькнуло в голове. В его прежнем мире над кроватями развешивали мобили с мягкими игрушками, а не символы вечного противостояния.       Он не слышал ни тревожного рога, ни криков, возвещающих о нападении драконов. Не замечал, как по деревне забегали люди, хватая оружие и щиты. Не видел, как небо потемнело от крыльев десятков чудовищ.       Всё это осталось где- то за гранью его сознания — там, где ещё жила память о холодной кухне, о матери, о ноже в дрожащих руках. А потом… Грохот.       Оглушительный, сокрушительный, такой, что зазвенели медные котлы на стенах. Крыша над головой треснула, доски полетели вниз, осыпая щепками и пылью.       И прямо в очаг, с рёвом и скрежетом, рухнуло что- то огромное, чешуйчатое, всё в шрамах и с металлическим блеском на крыльях, телом. Громмель.       Сбит кинутым молотом одного из викингов — и теперь, оглушённый, но всё ещё опасный, он дёргал лапами, пытаясь подняться. Огонь в очаге зашипел под его горячим дыханием, дым повалил в комнату, заполняя её едким запахом горелой чешуи. Похожий на запах жаренной рыбы.. И я очнулся от оцепенения.       Сердце колотилось где- то в горле. Я сидел в своей дубовой кроватке, всего в шаге от разъярённого дракона, и понимал: если тот повернёт голову…       Но Громмель пока не замечал младенца. Он рычал, дёргал крыльями, пытаясь освободиться из- под обломков крыши. Одна из балок придавила ему лапу, и от боли дракон извергал короткие струи пламени — не прицельно, а хаотично, то в стену, то в пол.       «Он же сейчас всё сожжёт!» — мелькнуло в голове у меня. — "И я в придачу!"       В дверь ворвалась Хельга — с мечом в руке, волосы разметались, лицо в саже. За ней, с топором наперевес, спешил Торвальд.       — Грегор! — выкрикнула мать, увидев его в кроватке у самого очага.       Торвальд выругался на древнем наречии — таком грубом, что даже драконы замерли бы от изумления.       — Отойди! — крикнул он, замахиваясь топором. — Я добью эту тварь, пока она не… Но не успел он закончить.       Громмель, почувствовав угрозу, резко развернул голову — жёлтые глаза с вертикальными зрачками уставились прямо на Торвальда и Хельга. Пасть приоткрылась, обнажая ряды острых зубов, в глотке заклубился огонь… Время будто замедлилось.       Грегор смотрел в эти глаза — и вдруг понял: дракон не просто зверь. В его взгляде была ярость, боль, страх… и что-то ещё. Что-то знакомое. «Так же смотрел отец… перед тем как…» Мысль оборвалась. Громмель выдохнул пламя.       Но в тот же миг Торвальд бросился вперёд, толкнул деревянную кроватку в сторону — и струя огня пронеслась мимо, опалив только край одеяла.       — Уводи его! — рявкнул Торвальд, замахиваясь топором.       Хельга схватила Грегора на руки — крепко, до боли, но я не возражал. Она бежала к выходу, а за спиной раздавались удары металла о чешую, рёв дракона и крики других викингов, уже окруживших дом.       Только когда они оказались на улице, под холодным дождём, Хельга остановилась и прижала Грегора к груди. Её сердце билось так же часто, как и его.       — Ты жив… — прошептала она. — Слава Одину, ты жив.       Я молчал. И смотрел назад, на горящий дом, на силуэт дракона, всё ещё сражающегося внутри, и думал: «Как приручить дракона, серьёзно! Это же мультик, так как это может быть? И как я не догадался раньше… Олух, драконоборцы и Стоик Обширный, я же его узнал! Только вот из-за своей тупости не хотел принимать это. Думал, что это совпадения, но лишь обманывал себя.»       - РРррахрА! – Рык, и тьма. Я потерял сознание от удара об землю, даже не успел понять, что со мной произошло.

***

      Щёлканье огня и запах дыма вывели меня из тьмы. Я не мог понять, где оказался и чьи голоса звучат рядом. Сначала слова были неразборчивы, словно далёкий шум прибоя, но постепенно обрели чёткость, а голоса показались знакомыми…       В полумраке я различил два массивных силуэта у очага. Пламя бросало на их лица неровные отсветы, то высвечивая глубокие морщины, то пряча глаза в тени. Один из них — Плевака — нервно расхаживал взад вперёд, его сапоги глухо стучали по земляному полу. Он то и дело проводил ладонью по седеющей бороде, хмурился и поглядывал на собеседника с плохо скрываемым раздражением.       — Стоик! Твои принципы достойны твоего отца! — воскликнул Плевака, резко остановившись. — Но Олух на грани голода! Лучше отдать детей родственникам, а не оставлять их у нас… И кто за ними присмотрит, а? Не ты же, вождь…       Стоик Обширный даже не повернул головы. Он сидел неподвижно, как изваяние, на массивном дубовом стуле с резной спинкой, изображавшей переплетение драконов. Его огромные руки покоились на подлокотниках — пальцы с толстыми, загрубевшими подушечками слегка постукивали в такт мыслям. Когда он наконец заговорил, голос его прозвучал ровно, без тени эмоций, но в этой сдержанности чувствовалась непоколебимая сила:       — Эх, дружище… Ты же помнишь моего отца, да? И ты на своей шкуре прочувствовал то время. Мой отец ещё тогда дал слово Олуху: рождённый на Олухе викинг останется тут, пока сам не решит уйти… или не будет изгнан за гнусные деяния против Олуха! — Стоик резко выпрямился, и пламя костра отразилось в его глазах стальным блеском. — История, что случилась почти сорок лет назад, повторяется, и ты, Плевака, знаешь: детей лучше оставить на Олухе.       Я открыл глаза шире, пытаясь разглядеть их. Два викинга — две горы мышц, воплощённое дикарство. Между ними на полу валялся сломанный гребень с выщербленными зубьями, а у стены устроился опрокинутый деревянный кубок, из которого ещё сочилась тёмная лужица мёда.       Они сидели возле костра, который дымился и трещал, рассыпая искры. Дым уходил вверх, прямо в отверстие в крыше — оно давало тягу и вытягивало дым из дома. Где то за стеной завывал ветер, а сквозь щели в брёвнах пробивался холодный предрассветный свет.       Плевака сжал кулаки, его лицо побагровело. Он сделал шаг к Стоику, но замер, будто наткнувшись на невидимую стену.       — Один, помоги! Избавь его уже от этой твердолобости! — взмолился он, запрокинув голову к потолку, словно обращаясь к самому богу.       Стоик медленно повернул голову. В его взгляде не было гнева — только усталость и решимость, выкованная годами власти.       — Я уже решил, Плевака, и моего решения не изменить… — он замолчал, глядя в огонь, и когда заговорил снова, голос его звучал тише, но от этого казался ещё весомее. — Да и должен я Торвальду, так что его сын… станет моим приёмным.       — Что?! — Плевака отшатнулся, будто его ударили. — О Тор всемогущий! Олухчане же не поймут твоей выходки, Стоик! Будет куча вопросов по поводу твоего поста вождя…       Вождь не ответил сразу. Он взял кочергу и неторопливо поворошил угли. Искры взметнулись вверх, закружились в воздухе, как огненные мотыльки, и погасли.       — Я знаю, но не изменю своего решения, — произнёс он наконец. — Попытаюсь объяснить народу Олуха своё решение и услышу ответ людей. А догадки эти ни к чему. Всё, Плевака, разговор окончен. Ступай в кузницу — тебе ещё чинить пол Олуха.       Плевака замер на миг, сжал и разжал кулаки, потом резко развернулся.       — Ах, Стоик, друг… баран ты и есть баран! Тебя даже сам Один не переубедит, — бросил он через плечо и вышел из дома, с силой хлопнув дверью.       Тишина опустилась на хижину. Стоик Обширный вздохнул, провёл ладонью по лицу, будто стирая невидимую паутину, и с грустью уставился в костёр, ковыряя его кочергой. Пламя дрогнуло, рассыпалось на сотни крошечных огоньков и снова собралось в единый жаркий клубок.       — Уаауа? — я, до этого лежавший беззвучно — даже для самого себя, — вдруг издал нелепый звук.       Стоик вздрогнул, обернулся. Его лицо, прежде каменное, дрогнуло.       — Грегор? Ты чего не спишь? Ах да… Точно. Рыгала, точнее его жена, Хемгильда согласилась вас с Иккингом покормить. Потерпишь? Завтра с утра вас покормят…       Он наклонился ко мне, и я увидел, как в его глазах, обычно холодных и пронзительных, блеснули слёзы. Стоик, который прежде казался мне несокрушимой скалой, вдруг словно уменьшился. Плечи его ссутулились, а взгляд стал… жалостливым.       Видимо, трагедия случилась сегодня. Валка, Иккинг, дракон… пропажа. И мои родители — Торвальд и Хельга… Скорее всего, отдали души Вальгалле. И я остался сиротой.       Не знаю, что сделал мой отец, раз сам Стоик взял меня на своё попечение — буквально усыновил. И это решение пошатнёт его положение вождя. Народ Олуха верит, что только кровь от крови может наследовать пост вождя. Но я и не претендую на это — да и в будущем не хотел бы брать на себя ответственность за целый остров.       Где то снаружи раздался крик чаек, а потом — отдалённый звон колокола, созывающего совет. Стоик выпрямился, смахнул слёзы тыльной стороной ладони и снова стал вождём.       — Спи, Грегор, — сказал он жёстче, чем раньше. — Завтра будет трудный день.       И в его голосе я услышал то, чего не уловил Плевака: не упрямство, а тяжесть долга. Незавидная судьба у вождя, поэтому и не хотелось бы становится вождём целого острова викингов.       Стоик Обширный, вышел тихо, удивит ельно тихо. С таким то телом, но меня уже это не волновало, я снова проваливался в царство Морфея. Надеюсь сегодня мне приснится что-то хорошее, а то последние дни я спал без сновидений.