Répètez après moi

«Il n’est pas toujours nécessaire d’écouter les gens, mais il est toujours nécessaire qu’ils soient entendus»

Он задержал дыхание, прежде чем войти. Металлическая ручка была прохладной, чужой — как будто не в его ладони. Дверь открылась с лёгким щелчком, пропуская в себя поток голосов, шелест тетрадей, звон ложек в стаканах с кофе, движение ранцев и запах кофеина, вперемешку с духами и маркером. Ллойд вошёл в аудиторию. Большая, светлая, как ангар. Люди сидели вразброс, кто-то с ноутбуками, кто-то с книгами. Один парень ел круассан. Девушка на первом ряду расписывала поля конспекта розовыми сердечками. Слева у стены — автомат с водой. Экран мигал синим: вставьте купюру. Он сделал несколько шагов, стараясь не скрипеть кедами. Ощущение, что он здесь лишний, не покидало. Где-то между первым и третьим рядом он его увидел. Кай. Сидел, как всегда — наискось, одна рука свешена за спинку стула, нога покачивается, в пальцах телефон. На губах — намёк на улыбку, как будто кто-то только что скинул дурацкий мем. Волосы чуть длиннее, чем раньше. Вид абсолютно прежний. Абсолютно. Сердце сжалось. Что он здесь делает? Почему он здесь? Почему Ллойд не знал, что он будет? Почему… он так спокойно сидит? Кай поднял голову — прямо на него. Улыбнулся. Не в полсилы — по-настоящему. Ллойд замер. Он сделал шаг. Потом второй. Всё внутри дернулось — руки вспотели, лопатки свело. Он шёл к нему. Глаза в глаза. Несколько шагов — и он будет рядом. И в этот момент он развернулся и пошёл прочь. Он разрезал толпу, как нож. Люди оборачивались. Кто-то что-то говорил. Он не слышал. Ноги двигались сами. Дыхание в горле застревало. Он не думал — он бежал. — Ллойд! Его голос. Звонко, на взрыве. — Ллойд, стой! Где-то позади — его голос. Люди расступались, но не до конца. Звук шагов глушился. Он рванул к выходу, толкая дверь, выскакивая в коридор. — Ллойд! И всё вдруг — размывается.

***

Ллойд вздрогнул, когда что-то щекотно тёплое скользнуло по его шее. Он рефлекторно втянул голову в плечи. — Кай… — пробормотал он хрипло. — Дай поспать... — Нет, — прошептал кто-то прямо возле уха. — Сегодня — великая судьбоносная дата. Подъём, звезда моя. Ллойд не открыл глаз. Ему нужно было ещё чуть-чуть — пару секунд повисеть между сном и реальностью. Чтобы успеть пережить то, что только что было. Чтобы вспомнить, где он на самом деле. И кто рядом. Нос Кая вжался в его шею. Мягко, тёпло, щекотно. Как кот, устраиваясь ближе. — У тебя будильник через минуту, — проворчал Кай, и губы скользнули по коже. — Но я не мог ждать. — Иди обнимай подушку, — Ллойд повернул голову, не открывая глаз. — Подушка не пинается, когда я вдыхаю у неё за ухом, — фыркнул Кай. — Где в этом веселье? Он окончательно навалился сверху, крепко прижимаясь, утыкаясь лицом в шею. Руки Ллойда инстинктивно скользнули под футболку Кая, тёплая спина — под пальцами, всё настоящее. Никакой аудитории. Никаких дверей. Только запах постельного белья, легкий скрип матраса и дыхание в такт Ллойд замер в этих объятиях чуть дольше, чем собирался. Уткнулся носом в плечо, вдохнул запах — смесь стирального порошка, тёплой кожи и чего-то такого, что всегда пахло именно Каем. Постель была чужой, но за год она стала слишком знакомой: чуть мягче матраса у дяди, подушка пахнет не им, а этим домом, окна выходят на улицу, где по утрам слышно, как сосед ругается с голубями на балконе. Каникулы. Он остался у Кая ещё с пятницы — «на пару дней», как обычно. Дядя Ву уже давно перестал удивляться, только качал головой и ворчал что-то. Лето тянулось медленно, липко и лениво. Но сегодня было то самое «сегодня». — Ты уже смотрел, да? — Ллойд приоткрыл один глаз, лениво прищурился. Кай расплылся в слишком довольной улыбке и, не торопясь, потянулся к тумбочке, где лежал его телефон. — Я? Нет, конечно, — сказал он с той интонацией, которая значит ровно обратное. — Кай, — протянул Ллойд, чувствуя, как тревога и азарт начинают бодрить лучше любого кофе. — Скажи, что я поступил. — А если я не скажу? — Кай хитро приподнял бровь. — Тогда я... — Ллойд попытался придумать угрозу, но Кай в этот момент уже опрокинулся на спину и зажал телефон над собой, как трофей. — Ладно, — протянул он, явно растягивая удовольствие. — Я посмотрел. И, между прочим, ты мог бы меня поблагодарить за то, что разбудил, иначе проспал бы этот исторический момент. Ллойд приподнялся на локтях. Сердце, кажется, било сильнее, чем надо. Он протянул руку, но Кай резко потянул его за запястье, дёрнул к себе — и Ллойд буквально упал грудью ему на бок. — Ну? — выдохнул он. — Ну, — Кай улыбнулся так, что стало всё ясно. — Добро пожаловать в один университет, звезда моя. Ллойд шумно выдохнул и уткнулся лбом в его плечо, пряча улыбку. И только потом понял, что Кай, конечно же, уже знал это с самого утра — и, скорее всего, сдерживал себя, чтобы не разбудить его ещё в шесть. Ллойд ещё пару секунд лежал, впитывая каждое «на самом деле всё получилось» в этой улыбке Кая. Потом резко сел, забрал телефон и сам нашёл письмо. Чёрные буквы на белом фоне. Имя. Факультет. Переводческое отделение. — Да ну… — пробормотал он вслух, будто это могло поменять строчки на экране. — Это не со мной. Это… другой Ллойд. Более ответственный. Кай рассмеялся и ткнул пальцем в его бок: — Ну да, конечно. Случайно приняли парня, который за год заставил меня заговорить на французском так, что учитель чуть аплодировать не начал. Ллойд не смог сдержать улыбку. Ему даже нравилось слышать это вслух — «переводчик». Слово, в котором есть и что-то серьёзное, и чуть-чуть романтики. Письма, языки, города, где никто не знает тебя по имени. И всё это теперь вроде как его будущее. Он огляделся: комната Кая, заваленная тетрадями, где лежали и его собственные учебники; пара словарей на краю стола; кружка с остывшим чаем, на которой маркером было выведено «monsieur drama». Кай тем временем зевнул, сполз с кровати и, на ходу натягивая футболку, бросил: — Ну что, monsieur, пошли отмечать. Или ты хочешь сначала поплакать над своим гениальным будущим? — Сначала кофе.

***

Прошедший год был… странным. Ллойд мог прожить его совсем по-другому — тише, ровнее, дальше от всего, что напоминало бы ему о Кае. Он мог уехать к дяде Ву и никогда больше не видеть этого человека. Мог построить новый мир без него. Но всё вышло иначе. Это началось с того самого утра, когда Ллойд сидел в машине у здания мэрии, ожидая Ву, который пошёл за документами. Было тепло, утреннее солнце отражалось в лобовом стекле, в руках тёплел телефон. Он не ждал никого. И точно не ждал, что дверь вдруг распахнётся, и в салон заглянет Кай. Он помнил этот момент в деталях — свет за его спиной, чуть растрёпанные волосы, осенний запах улицы и что-то решительное в его взгляде. Он не кричал, не умолял. Просто сказал, чтобы Ллойд вышел. И Ллойд вышел. Возможно, из любопытства. Возможно, потому, что сердце всё ещё реагировало на него, как ни крути. Потом было то самое неловкое объяснение на тротуаре — чужие шаги мимо, шум машин, ветер, и слова Кая, вперемешку с долгими паузами. Он говорил о том, что их спор тогда был глупостью, что со Скайлор у него всё закончилось задолго до того. Ллойд слушал, но не комментировал. Хотел уйти, но Кай стоял слишком близко, и, как оказалось позже, слишком твёрдо решил не отпускать его снова. Через пару дней Кай появился снова — с цветами. Потом ещё раз. И ещё. Эти букеты будто стали языком, на котором он разговаривал, если Ллойд отказывался его слушать. Иногда это были аккуратные, почти скромные композиции, иногда — яркие и огромные. Ллойд прятал их в вазах, на подоконниках. Но на следующий день появлялся новый. И всё чаще — он сам. Зима сблизила их окончательно. Под Новый год, когда город был завален снегом, Кай снова пришёл — уже без цветов, но с плоским свёртком, перевязанным бечёвкой. Внутри оказалась книга, которую Ллойд когда-то долго рассматривал в витрине той маленькой кофейни в центре — «Отверженные» на французском, старое, красивое издание. Он помнил об этом. Этот жест был точкой, после которой они начали проводить время вместе по-настоящему. Кофейня стала их убежищем. Небольшое место с деревянными столами, окном на улицу и постоянным запахом корицы. Они занимали один и тот же стол у окна, заказывали привычное: Ллойд — свой неизменный кофе, Кай — каждый раз что-то новое, от чего бариста удивлённо приподнимала брови. Там они переждали почти всю зиму: готовились к экзаменам, читали, просто сидели рядом, иногда молча, иногда споря о глупостях. Весной ночёвки стали чем-то обычным. Ллойд всё чаще оставался у Кая на пару дней подряд, особенно на каникулах. Его вещи начали появляться в ящиках и на стуле у окна. Дядя Ву лишь качал головой и шутил, что скоро племянник вообще перестанет бывать дома. Ах да — Ллойд чуть не забыл упомянуть. Зимой суд наконец вынес приговор, и отца отправили в тюрьму на три года за кражу и участие в продаже краденого. С тех пор он официально жил у дяди. Когда к весне у них с Каем всё более-менее наладилось, Ллойд начал ловить себя на тяжёлых мыслях: а правильно ли он поступает, что не ходит к отцу? Что матери не пишет? И вообще — правильно ли он позволяет себе о них вспоминать? Под давлением этих вопросов и на фоне накопившегося стресса он стал всё чаще выпадать из реальности. Кай заметил это быстрее всех — и, испугавшись, что Ллойд снова начнёт замыкаться и причинять себе вред, настоял на том, чтобы он пошёл к психологу. Ллойд упирался, говорил, что это пустая трата времени, но впереди были экзамены, и он понимал, что в таком состоянии не вытянет. Это решение стало одним из лучших за год. Летом даже смог съездить к отцу. И, к собственному удивлению, почувствовал после этого какое-то облегчение Вместе они прошли и через экзамены. Это были недели, когда на столе всегда стояли кружки с кофе, стопки тетрадей и чужие записки на полях: короткие напоминания попить воды, сдать задание, сделать перерыв. Кай умудрялся втиснуться в его график даже тогда, когда Ллойд пытался закрыться от всего мира. Когда экзамены закончились, наступило лето — тихое, медленное, с редкими поездками и долгими днями в тени. Они оба ждали результатов поступления. Оба подали документы в один университет — на переводческий факультет, но с разными языками: Кай выбрал английский, Ллойд — французский. Оба делали вид, что не волнуются, хотя каждое утро первым делом проверяли почту. Теперь, оглядываясь назад, Ллойд понимал: тот сон, где он уходит от Кая в толпе, мог стать правдой. Мог, если бы не решимость одного из них, если бы не бесконечные букеты, та книга, тот стол у окна в кофейне и привычка встречать утро вместе. Этот год не был лёгким. Но он был их. — Ллойд, — голос Кая вернул его в реальность, — ты завис. Он моргнул и увидел перед собой не кадры из прошлого, а тарелку с яичницей. Кай сидел напротив, с вилкой в руке, и смотрел так, будто сейчас ткнёт им в плечо. — Думаю, — буркнул Ллойд, потянувшись к чашке. — Ага, думаешь, как бы увильнуть от того, что мы в одном универе, — ухмыльнулся Кай. — Кстати, какой у тебя будет второй язык? —Немецкий. А у тебя? — Французский. Ллойд чуть не расплескал кофе. — Серьёзно? Опять мне придётся тебя учить? — Во-первых, — Кай лениво откинулся на спинку стула, — ты меня за год неплохо подтянул. Даже учитель сказал, что я молодец. — Это когда мы тот проект сдавали? — прищурился Ллойд. — Ага. Когда он посмотрел на все остальные работы и сказал: «Продолжайте, посмотрим в конце года». Ллойд усмехнулся. Они тогда сидели в кофейне до закрытия, спорили из-за перевода одного предложения, а Кай, в итоге, просто сделал вид, что сдался, лишь бы он успокоился. К концу года Кай уже мог обсуждать погоду на французском так, что бариста с акцентом из Марселя одобрительно кивала. — Значит, — протянул Ллойд, — ты в универ идёшь за мной. — Не за тобой, а за крутыми преподавателями, — поправил Кай, но улыбка выдала его с головой. Ллойд фыркнул и, не глядя, потянулся за его кружкой. Кай сразу перехватил её, но Ллойд успел сделать глоток. — Эй! — возмутился тот. — Считай, что это моя плата за частные уроки, — пожал плечами Ллойд. Они перекидывались фразами, пока на кухне не остался лишь звук ложек о тарелки и солнечные блики на столе. Ллойд откинулся на спинку стула, наблюдая, как Кай доедает яичницу, и поймал себя на том, что уже знает, к чему это всё идёт. Он вспомнил, как пару месяцев назад на столе у Кая случайно наткнулся на коробку с его старыми рисунками. Среди них лист из начальной школы: тема «Кем я хочу стать, когда вырасту». Кривыми, но очень старательными линиями был нарисован мальчишка в костюме, держащий в руках микрофон и переводящий для двух людей на сцене. Сверху корявыми буквами — «Я буду помогать людям понимать друг друга». Тогда Ллойд только посмеялся: мол, вот уж кто не изменился. Но, когда они начали обсуждать, куда поступать, Кай вспомнил именно об этом рисунке. Сказал, что всегда хотел работать с языками, а теперь, когда он смог заговорить по-французски без заикания, — тем более. Ллойд, которому и без того нравилась идея погружаться в чужие языки и тексты, предложил подать в один университет. Так и вышло, что теперь у них не только одинаковый адрес кофейни, но и один и тот же вуз в графике. Иногда Ллойд ловил себя на мысли, что вся их жизнь за этот год сложилась из мелочей: из случайно забытых у него толстовок Кая, из перепутанных кружек, из того, как Кай всегда отодвигал ему стул в кафе, хотя Ллойд каждый раз говорил, что это глупо. И, может быть, именно из-за этих мелочей он уже не мог представить утро без его ворчания или попыток украсть у него кофе. Он отхлебнул из своей кружки и поймал на себе тихое, еле заметное хихиканье. — И чего ты смеёшься? — подозрительно прищурился Ллойд. Кай только качнул головой, будто отмахиваясь: мол, ничего. — Я просто вспомнил… одну вещь, — сказал он тоном, который сразу насторожил бы любого, но не Ллойда, который сейчас был слишком занят тем, чтобы не пролить кофе. На самом деле Кай и не собирался делиться. Ему было достаточно самой мысли: возможно, когда-нибудь Ллойд догадается, что весь этот год он и так знал французский. Просто никогда не говорил. Может быть, найдёт ту самую старую тетрадь и словарь, заброшенные на верхнюю полку. Но это будет когда-нибудь. А пока по его утреннему графику значилось «повторить слова с прошлой темы» — и желательно успеть сделать это до того, как Ллойд поймёт, что их он тоже знает лучше, чем признаётся.