Broken roar

      Прошел почти месяц как Чонгук жил в доме Чимина. Чимин проснулся от ощущения пустоты, той особой, когда тишина такая, что бывает перед бурей. Простыня рядом холодная, Чонгука не было.       Он втянул воздух и нос тут же наполнился знакомой горечью: кровь, соль и страх.       В гостиной, залитой лунным светом, Чонгук сидел, прижавшись спиной к стене, словно пытался провалиться сквозь неё. Его человеческие руки, но с выдвинутыми когтями, впивались в собственные запястья, оставляя красные дорожки.       «Снова кошмары. Он опять думает, что находится там. В той клетке.»       Чимин не бросился к нему. Не заговорил. Он сбросил одеяло и упал на четвереньки, тихо подбираясь к парню он позвал его:       — Чонгук. Flashback       Тогда, в первые дни, когда Чонгук только появился в его доме, Чимин чувствовал тот же запах: кровь, гной на ранах, отчаяние.       Чонгук тогда свернулся в углу, шерсть в колтунах, лапы изранены, и разрывающий душу скулеж. Чимин трансформировался почти беззвучно, рёбра ломались тише, чем дыхание пантеры.       «Не напугать. Только не напугать.»       Он упал на живот и пополз, хвост поджат, зрачки расширены. Поза покорности, которой его не учили, но так он всегда успокаивал своего младшего братишку, когда тому порой снились кошмары.       Чонгук попытался зарычать реагируя, но это был не рык, а что-то сломанное, как скрип ржавых петель. Барс приблизился и замер. Потом очень медленно опустил морду. Его холодный, мокрый нос коснулся разодранной лапы. Пауза. Дрожь и вдруг Чимин впился зубами в основание лапы — ровно там, где пульс.       «Так делают матери. Так говорят: «Все хорошо. Ты со мной».       Чонгук тогда взвыл — его первый искренний звук за годы молчания. Барс положил морду на его израненные лапы и поток его слез тихонько смешивался с грязью на чёрной шерсти. The end of the flashback       Чимин ощутил вкус крови во рту и понял, что уже впился зубами в запястье Чонгука. Точно в то же место. Чонгук вздрогнул, но не отдернул руку.       — Ты… — его голос сорвался, стал ниже, грубее, резче.       Чимин отстранился, его губы были в крови. — Видишь? — он тихо произнес. — Ты не там. Ты здесь. Со мной.       За окном что-то грохнуло, скрежет металла, как будто хлопок двери машины.       Чонгук вдруг рванулся вперёд, лбом ударившись в плечо Чимина. — Они идут, — прошипел он, и Чимин почувствовал по дрожи, по оскалу, по когтям, впивающимся в его кожу, что Чонгук не боится. Он помнит. Он ждёт. Он готов. А еще он очень зол.       Ветер ворвался в дом, принеся с собой: запах дешёвого одеколона, лёгкий оттенок бензина и что-то кислое, связанное с лекарствами… У кого-то рана или это запах наркотиков?       Чонгук замер на пороге, кожа покрылась мурашками, его тело не могло решить, остаться человеком или трансформироваться здесь и сейчас.       Трое внизу у калитки. Первый — высокий, с шрамом через всю губу. Чонгук хорошо помнил его, это именно тот, кто выжигал звезду на его груди. Второй — пахнет мокрым асфальтом и электрошокером, от него парню частенько доставалось даже не за провинность, а просто так, потому что весело. Третий… пантера втянул воздух и понял.       — Они привели нового.       Молодой. Напуганный. Пахнет кровью и свежей татуировкой, может быть метка стаи?       Шрамогубый поднял голову и ухмыльнулся. — Ну что, наш звёздный мальчик, скучал? А мы очень. Думали ты уже не жилец, а ты смотри-ка выжил, это хорошо, это отлично, а то какое бы было расточительство.       Чонгук задрожал, но не от страха. Его пальцы впились в дверной косяк, трансформированные когти оставили борозды в дереве.       — Я… — голос порвался, превратившись в хрип. — Я не ваш.       Чимин шагнул вперёд, заслонив его собой. — Вы услышали его. Уходите.       Но шрамогубый только хмыкнул и начал доставать что-то из-за пояса. Металл блеснул в лунном свете. Не нож. Хирургические щипцы… Для вырывания клыков? Когтей?       И тогда… Кости затрещали. Кожа порвалась. Чонгук рухнул на четвереньки, но поднялся уже не человеком. Чёрная пантера взревела так, что стёкла задрожали в рамах.       А Чимин… Чимин тоже не сдерживался больше. Его трансформация была быстрой и страшной: рёбра ломались с громким хрустом, морда вытягивалась в беззвучном рыке.       Два зверя на пороге. Одна цель.       Шрамогубый не ожидал, что этот запуганный ими омега, так долго подвергавшийся дрессировке осмелится пойти против них, он в шоке отступил на шаг. Но было поздно. Луна над ними казалась окровавленной. А первый крик разорвал ночную тишину…       Повсюду кровь на снегу. Луна освещала вниз, освещая три вещи: щипцы, брошенные в сугроб, клочья одежды и двух зверей, стоящих над местом, где была битва.       Чонгук дышал часто, пасть приоткрыта, чужая кровь капала с клыков. Чимин подошёл ближе, некогда белая как снег шерсть, местами стала красной, как победа.       Он ткнулся носом в бок пантеры — проверяя. Ран нет. Страха тоже не ощущается.       — Р-р-р… — Чонгук прижал уши, но не отпрянул.       И тогда Чимин поднял морду и завыл — длинно, громко, как делают вольные звери, которые знают, что такое собственный дом. Чонгук замер. Его горло дрогнуло. Годы молчания, страха, цепей сжали его лёгкие.       Но…       Первый звук был тихим, сорванным, как крик новорождённого.       Второй — громче. Третий — уже не остановить.       Они выли вдвоём — белый барс и чёрная пантера, их голоса сплетались в один, который нёсся над лесом, над полями, над всем, что теперь было их.       А потом…       Чонгук упал в снег, измотанный, но лёгкий, как будто наконец сбросил то, что таскал на себе слишком долго. Чимин лёг рядом, прикрывая его своим телом — шерсть к шерсти, сердце к сердцу.       Боль прошла. Ярость утихла. Страх растворился. Осталось только это — ночь, снег, двое. И вой, который больше не был сломленным, немым и одиноким.

***

      Утро. Тишина, густая и тяжёлая, как одеяло после долгой ночи.       Чонгук сидел на крыльце абсолютно голый, перевоплотившись после отдыха, руки обхватили колени, пальцы вцепились в собственную кожу, будто проверяя — всё ещё здесь, всё ещё человек.       Чимин вышел на улицу и бросил ему одеяло — грубо, без нежностей, но именно так, как сейчас было надо. Он должен был решить с Чонгуком один вопрос, теперь, когда он полностью свободен.       — Холодно, накройся.       —…       — Ты можешь уйти, если хочешь, — внезапно сказал Чимин, голос ровный, без дрожи, без просьбы. — Их нет, тебе ничего не угрожает, ты… ты теперь свободный.       Чонгук поднял глаза на альфу. Дверь дома оставалась открытой. Как в первый день. Он встал и прошёл мимо Чимина в самом конце хватая его за руку и дергая за собой внутрь дома, а после просто захлопнул дверь.       — …Не хочу.       Чимин не улыбнулся. Не обнял. Просто кивнул, коротко, чётко, как будто это не меняло ничего, хотя меняло абсолютно все.       — Ладно.       Но глаза его светились голубым, как самое чистое озеро, как всё, что теперь было между ними. Без слов. Без обещаний. Просто — факт. Год спустя.       Снег хрустел под лапами, рассыпаясь алмазной пылью. Чонгук вышел во двор, его чёрная шерсть резко выделялась, но он больше не прятался, не пытался сливаться с тенями.       Чимин сидел на крыльце в человеческой форме облокотив локти на колени, его дыхание клубилось в морозном воздухе. — Ну что, гроза мышей, может по кролику?       Пантера повернула голову, серые глаза прищурены от солнца. Потом резко рванула вперёд, лапы взметнули снежную пыль, следы оставались глубокие, размашистые. Не как у прирученных. Не как у тех, кто забыл, что такое бег.       Чимин засмеялся, сбросил куртку и превратился в одно движение. Белый барс легко догнал пантеру, толкнул плечом в бок, играючи, без злобы, без борьбы.       Они упали в сугроб и шерсть мгновенно покрылась снегом, дыхание смешалось в горячее, живое, общее.       Чонгук вдруг перевернулся на спину и впервые подставил живот. Чимин замер, ведь это было такое искреннее доверие, уязвимое, мягкое. Барс пристроился рядом на снегу и ткнулся мордой в шею пантеры, смущенно зарычал что-то — не слова, но важнее — и вдруг…       Чонгук заурчал. Настоящим, омежьим урчанием с мягкими игривыми нотками и сладко тянущейся ррррр.       Потому что так говорят омеги:       «Я дома.»