Исток

꧁☥꧂

Незримый гул, шум беспощадно ледяного ночного ветра, шорох песка. Холод, страх, отчаяние. Смерть наступает на пятки… Физические чувства сливаются с желаниями, ступни заледенели, приобретя красноречивую синеву, каждый шаг пробивает окоченевшее тело болью, ноги всё сильнее вязнут в песке. Чонгук хотел бы в нём утонуть. Увязнуть, задохнуться, исчезнуть без следа. Когда тебе навязывают любовь, когда ты перестаёшь принадлежать себе, когда твоя жизнь превращается в чужое желание… Собственное существование теряет ценность. Когда, живя в своей детской призме, внезапно сталкиваешься с миром взрослых желаний, сознание рушится. Когда всё, чего требует сердце, это спокойствие и свобода, когда этой свободы хотят нагло лишить, возникают мечты о смерти. Долгожданной, желанной всем искалеченным естеством. В свои тринадцать Чонгук мечтал лишь о новых папирусах и пишущих принадлежностях, о наступлении периода, когда дорогой брат вновь прибудет из Фив в их тихое поселение, чтобы отвлечься от безропотного служения матери Исиде и провести время с семьёй. С ранних лет мальчик мечтал пойти по стопам брата, ибо служение богам есть наивысшая благодать. Сия истина неоспорима. Стать жрецом — великая почесть, удостоиться ей подсилу не каждому. И брат смог. Вопреки запретам матушки, он делал всё, чтобы попасть в храм Исиды: отдавал всего себя служению милостивой матери магии, терпя колкие слова от собственной, нарёкшей сына предателем и лгуном. В первые годы после решительного ухода брата матушка крайне ожесточилась. В редкие выходные своего старшего сына она безжалостно гнала его за порог их дома, веля не приближаться к единственному, что у неё осталось. Она боялась, что Чонгук последует его примеру. Боялась вновь остаться одна. Лишь спустя долгих два года женщина смягчилась, не смогла стерперь нескончаемых слёз младшего сына и позволила старшему входить в дом. Но простить чужой уход так и не смогла. Так продлилось до тринадцатого дня рождения Чонгука. Брат приезжал раз в год, всего на три дня, и уезжал с обещанием отложить больше денег с жалования и подарить на следующий день рождения что-нибудь ещё более красивое. Но в этом году брат приехал не один. Ноги мальчика подкосились. Задрожав всем телом, Чонгук свалился на ледяной песок. Мелкие крупицы тут же с болью впились в кожу маленьких ладоней. Взгляд расплывается от пара, выходящего со рта вместе с каждым натруженным выдохом, и вместе с ним уходят последние крохи тепла худого тела. Ночи в пустынях зверски холодные, в корне противоположные жару под дневным солнцем. Имея голову на плечах, люди не суются в самый центр пустыни ни в ночное время, ни в дневное. Изжариться или замёрзнуть насмерть лишь две из наиболее вероятных причин смерти, куда хуже станется, если набрести на песчанную бурю или проезжающий тайком караван работорговцев. Чонгуку путь в Дуат заказан. Он добровольно вышел в пустыню, закутавшись в одно лишь прохудившееся покрывало, и теперь шагает, куда глаза глядят, звеня ржавой цепью. Звенья болезненно перетирают лодыжку, но от холодного онемения это сейчас уже почти не чувствуется. И плевать ему на боль, на холод и голод. Это всяко лучше, чем терпеть постоянные срывы матери или вечно сбегать от настойчивых господ, непринятие ухаживаний от которых для него, безродного омеги, будет приравненно к смертном греху. Он не хочет молча терпеть непристойные касания, не хочет больше позволять чужим губам касаться бледной кожи, не хочет попадаться в кандалы непрошенной любви. Лучше уж предстать перед судом мертвых, или вовсе подвергнуться забвению, ведь если пройти испытание весами, то следующий этап — перерождение. Чонгук не хочет перерождаться, не хочет опять жить, терпеть, смиренно подставляться, чтобы вновь и вновь оказываться закованным в обязательства перед чужими желаниями. Дыша хрипло и часто, мальчик больше не чувствует присутствие лёгких в груди. Губы пересохли, истрескались, пуская из сухих трещин на язык едва ощутимый привкус крови. Омега прикрывает глаза, сворачиваясь на холодном песке. В сознании спокойствие. Смерть им желанна. Когда ты из низкого сословия, тебе не остаётся иного выбора. Ты либо записываешься в жрицы любви, либо служишь в домах знатных господ, либо… даёшь себя поймать на продажу, становишься рабом. Безусловно, есть вариант «идти по головам», чем не побрезговал в своё время старший брат, но для этого нужен внутренний стержень, коего у Чонгука от рождения нет. Матушка прачка в доме зажиточного купца, младший сын там же в услужении среди хмурых поваров. Крутясь как белки в колесе, день ото дня, год за годом, изворачиваются просто чтобы наскрести гроши на отчаянное существование. От подачек старшего сына женщина грубо отмахивалась, гордая словно царица и упёртая как мул. Но от этой гордости страдала вовсе не она. Заботясь только о работе и своей нескончаемой обиде, матушка упустила нечто важное. Сжимая в кулаке крохотную золотую подвеску, Чонгук невольно вспоминает лицо брата. Это был его подарок на одиннадцатый день рождения мальчика, медальон размером с мизинцеву фалангу, хранивший в себе маленькую тонкую иглу. Шанс на спасение, самая крайняя мера исключительно на случай, если нужно будет обороняться от нападок низменного характера. Мальчик не думал, что воспользуется им так рано, для него это было драгоценным талисманом, и его содержимое он использовать не думал вплоть до тех пор, пока, расцветя, не станет привлекать излишнее внимание. В свои тринадцать мальчик, очевидно, «расцвести» всё ещё не успел, но вот привлечь внимание… Негнущимися пальцами Чонгук отщёлкивает механизм на медальоне. Внутри пусто, игла уже израсходована, теперь по всему Египту он объявлен в розыск за отравление высокочинного воина. Можно было бы скрываться, передвигаться от деревни к деревне, понадеявшись, что до туда ещё не дошло распоряжение о розыске, но каков толк? Он убил человека, и плевать всем на причины, плевать на свинские попытки мужчины сорвать его честь. А будет ли мама волноваться? Обеспокоится ли брат его пропажей? А что станет с дедушкой, всю жизнь прослужившим писарем при царе, подвергнут ли его наказанию за деяния внука? В памяти мелькают любимые лица. Мальчик уже ничего не слышит, вязнет во мраке беспамятства, прокручивая в голове все встречи с братом, и ещё более редкие с дедушкой. Хотелось бы вспомнить и о маме что-нибудь хорошее, но память такого дара не подкидывает. Мама всегда была строга, всегда недовольна, да и была ли она вообще когда-нибудь счастливой? Улыбалась ли? Брат рассказывал, что до ухода отца она была другой. Какой была мама? Была ли она доброй, говорила ли ласковые слова, подобно брату? На неком тонком, совершенно неосязаемом уровне мальчику чудятся объятия. Тело словно обволакивает чем-то ласковым, но сыпучим и холодным. Песок? Неужто сам Осирис смилостивился, протянул свои руки из-под красной зыбкости, чтобы любезно уволоксти в своё царство? Хорошо, если так. Чонгук никогда не жаждал с ним встречи, но нынче… …он бы предпочёл раствориться без следа, не дойдя до судной встречи с ликом божественного.

꧁☥꧂

— …маленький совсем! — …омега?… — …зачем господин его укрыл? Пожалел?… Незнакомые голоса доносятся до сознания словно через вату. Слышатся приглушенно и ощущаются ненавязчивым шелестом. — …да чего тут думать? Жалко неприкаянного стало, у господина слабость к детям, он никогда не терпел вида их боли… — …я думала, что он давно слился с самим понятием забвения и о делах людских уже не сведует. — …если он предпочёл существование в соседстве с самим собой, это ещё не значит, что человеческий мир ему стал совсем чужд. Тем более, мальчик прям над его храмом помереть собирался, вот господин и сжалился… Щеки касается нечто тёплое, почти невесомо, словно боясь потревожить беспокойный сон. — …и всё же, красивый ребёнок. — Да тише ты, вдруг разбудишь! — шипит недовольно один из уже более четких голосов. По мере возвращения слуха Чонгуку становится понятно, что женские голоса, звучащие наперебой, на самом деле льются вкрадчивым шепотом. Он ворочается, морщась от неприятного гудения плоти. Каждая мышца, каждый кончик его тела словно только сейчас вспомнили, что могут двигаться. Особенно неприятно от колкого ощущения в ступнях. Видать, последствия обморожения? Чонгуку неоткуда знать, прежде ему не доводилось лезть в пучины красных земель ночью, почти без одежды. С попыткой встать, опираясь на дрожащие руки, по залу эхом пронеслись испуганные вздохи, а следом — затишье. Переждав отдачу задубевшего тела, мальчик через силу заставил себя раскрыть глаза и… замер, уставившись на двух масивных рыжих кошек, у ног которых крутится один пухлобокий гусь. Большие кошки, округлив глаза, застыли в пугающей близости. По размерам хищники напоминают леопардов, Чонгук видел их только издалека, в личном вольере старшего сына купца, пока бегал между залами и кухней в банкетные вечера. Они его всегда завораживали, но из-за их печального вида в неволе мальчик леопардов чаще только жалел. А здесь целых две крупных рыжих кошки, ничем не уступающие уже знакомым пятнистым хищникам, сидят вплотную, вылупившись на него как на дар божий. Что это за хищники? В Египте таких не бывает. И чего от них ждать? Неспроста ведь у них клыки торчат, поди и загрызть могут. И почему он здесь один, в огромном, пугающе роскошном зале, в каких-то странных, до безобразия мягких льняных тканях, с непредсказуемыми хищниками? Кто его принёс в этот… храм? Беспокойные мысли омеги звонким кряком разбил буйный, кощунственно всеми забытый гусь. Негодяй, забившись крыльями в воздухе, как бы случайно шлепком прошелся по крупным кошачьим мордам и, откровенно негодуя, запрыгнул Чонгуку на укрытые меховой накидкой бёдра, чтобы больно клюнуть грудь. — Ау! — воскликнул мальчик, валясь спиной обратно. Да тут не кошек бояться надо было. Тихий грудной смех — новое потрясение, новый испуг. Гусь так и остался восседать на человеке, умастив свой пернатый зад на заморские меха, и на нового человека внимания не обратил. Мужчина. Высокий, слишком. Можно даже сказать, что внушительный. Подобных людей в своей кроткой жизни Чонгук не видел. Роста в нём не меньше двух метров, и кожа белоснежная, с едва заметным розовым подтоном. Одет вычурно, его серые глаза ярко подведены, а улыбка на первый взгляд кажется хитрой, но на деле в ней очень много тепла. Таких людей не бывает. — Она просит тебя не вставать, — большой человек, операвшийся плечом об арку, оттолкнулся, чтобы неспешным шагом двинуться в его сторону. Она… Значит, не гусь, а гусыня. Словно в подтверждение, наглая птица показательно кивнула и, спрыгнув с меховой накидки, помчалась наматывать круги вокруг большого человека. — Как себя чувствуешь? — голос незнакомца казался слишком глубоким, пронизывающим, от его ощущения на слуху мигом стало некомфортно, словно он не тот, кому позволено внемать словам сего необыкновенного по своей сути существа. — Своим появлением ты всех обитателей храма на уши поднял. — А… — с попыткой издать первый звук вырвался громкий, болезненный кашель. Большие кошки с обоих сторон напугано засуетились, а одна более беспокойная схватился зубами за полы схенти большого человека и стала тянуть в понятном только ей направлении. Мужчина позволил приволочь себя к небольшому столику и, быстро смекнув, подхватил графин с водой и налил жидкости в более маленький позолоченный сосуд. К любезно поданому стакану с водой мальчик жадно присосался, прикончив содержимое за пару глотков. — С-спасибо вам, — судорожно выдыхая, Чонгук вернул стакан в руки мужчине. На его лице была всё та же хитро-мягкая улыбка. И как настолько разные понятия могут уживаться на лице одного человека? — большое, — добавляет с заметной задержкой. — Не стоит благодарности, — в отрицании качнул головой большой человек, — я ведь просто подал стакан воды, и поверь, не сделай я этого, меня бы закопали живьём, — свои слова мужчина закрепил нервной усмешкой. Растеряно кивнув, Чонгук прошёлся взглядом по залу. Многое здесь выполнено из белого камня, литые колонны удивляли своим идеальным блеском, растительность в специальных горшках казалась странной, новой, в пустыне такой он не встречал, а в городе так тем более. На низком столике небрежной горкой собраны свежие фрукты, большинство из них обычные, вполне известные Чонгуку, но некоторые из них он в жизни не видел. И меха, откуда они? Шерсть длинная, но очень мягкая, с какого животного такое диво могли снять? Однозначно нечто заморское! И… письмена, те, что на стенах, мальчик не может прочесть. Его дедушка писарь при Царе, брат по долгу службы Исиде грамоте обучен, да и матушка образована. Сам он в такой семье читал всегда много, брат с ранних лет вкладывал ему в голову египетскую грамоту, но эти письмена... Да, они египетские, глаза часто цепляются за редкие знакомые символы, но они разбросаны и разбавлены другими, странными и доселе невиданными. Прочесть это невозможно. — Где я? — шепчет, чтобы вновь не потревожить раздраженное горло. — В храме, — едва земетно нахмурившись, отвечает большой человек. — Чей? — мальчик не перестаёт бегать глазами по стенам, надеясь выцепить хоть одно знакомое слово или чей-то узнаваемый лик, но всё бестолку. — Храм. Чей он? — Одного древнего божества, — улыбка большого человека вдруг стала казаться ещё более снисходительной, словно даже знающей. — Но имя его я сказать не могу, прости уж. И даже если бы сказал, в этом был бы мизер смысла, сейчас люди его имя используют неправильно. Об истоках ныне народ не сведует, людям было удобно всё забыть, а ему было угодно оказаться в забвении. Это всё очень сложно, поэтому просто прими его заботу, ему будет отрадно. Новую информацию мальчик впитывает как губка. Сложно сказать, это в силу маленького возраста, когда всё вокруг кажется неимоверно интересным, или же из-за страха оступиться, упустить что-то важно. — А… вы, — с запинками, с хрипом, но лучше уж так, чем оставить волнующие вопросы при себе, — вы кто? — О, я? — глаза большого человека мгновенно округлились, — да я тут мимо пролетал, заскочил отдать старому другу на подпись документы из храма Ра, а тут все уже метались в панике и… если совсем коротко, можешь считать меня давним другом божества этого храма. — Вы как он? — сопутствующие вопросы возникают сами собой. — Тоже бог? — Нет и да, — большой человек неопределённо покачал головой, — Я не как он, таких больше не существует, но тоже бог. И своё имя так же не назову, я тебе и без того скормил слишком много пищи для размышлений, нужно меру знать. Раз так говорит бог, то кто такой Чонгук, чтобы сей истине противиться? В его сознании нет шока, нет благоговения от встречи с ликом божественного. Культура его царства испокон веков пропитана песнями и историями о них, существование богов считается непреложной истиной. Видать, потому суть нового знакомого не воспринялась усложнённо. Бог? За сим и уверовали. Всё равно нет поводов сомневаться, ибо если он не божество, то и не человек тоже, а дать определение чему-то среднему знатная проблема. Потому, пусть он лучше будет богом, нежели чем-то сложным и требующим разгадки. Хотя отрицать, что сознание в нервном онемении от поглощённой информации, глупо. — Уж прости, но более задерживаться я не могу, жена голову откусит, — мужчина спускает с рук наглую гусыню и поправляет свои одежды. — Пока что рассказать тебе больше ничего не могу, о делах в его владениях я не сведую, если нужно что-то узнать, спрашивай у Луизы и Карины. — Кто это? — носителей этих имён Чонгук ещё не встречал, единственным «человеком» после пробуждения был этот мужчина. Но если припомнить, он слышал чьи-то женские голоса до того, как заставил себя открыть глаза. Прежде, чем ответ успел зародиться, ему в плечо боднулось нечто тёплое. Одна большая кошка настойчиво тёрлась об руку человека, словно пытаясь что-то донести. — Это Луиза, — кивнул Бог на кошку, — и её сестра Карина. Они и сами могли это сказать, но смею предположить, что от беспокойства застыли зверьём. С громким раскатистым «Кря!» спокойное лицо большого человека исказилось, весь он затрепыхался, запрыгал на месте, поджав колено к груди, и запричитал, отскакивая от озлобившейся гусыни. — Стерва пернатая! — Рада стараться! — Чонгук не успел опомниться, как на месте птицы уже стояла загорелая миниатюрная женщина, уперев руки в боки. — Господин Тот, в храме господина Ра вы — неотъемлемая единица, посему прошу, не замедляйте мировой порядок своим отсутствием на рабочем месте и уходите. — Ну конечно, прям весь мировой порядок на мне, — обижено надувшись, Бог скрестил руки на груди и неохотно поплёлся к выходу, — Змеёй тебе быть подобает, а не гусыней, — всё же не удержался он от комментария. — В следующей жизни, обязательно. Чонгук не видел огней, но чувствовал искры. Ещё вчера он был готов отдать Осирису душу, сбегая от возможности преследования за отравление высокочинного воина, а сегодня лежит в храме неизвестного древнего божества, укрывшись мехами, и в немом оцепенении наблюдает за огромным мужчиной не человеческого содержания, который дуется обиженно на прелестную девушку в две головы ниже него. Будет ли в его жизни нечто ещё более чудесатое? И правильно ли он рассуждает, когда мысленно утверждает, что всё случилось именно вчера? По онемению в мышцах можно сделать вывод, что в беспробудном сне он прибывал явно больше одной ночи. В конечном счёте мужчина удаляется и только девушка-гусыня стоит, причитая в спину ушедшего. И… как вообще буйная птица смогла за один миг перекинуться человеком? Тоже божество? Но большого мужчину она называла «господином», разве будет один бог звать так себе подобного? — А вы чего расселись, глазками хлопаете? — внезапно гнев девушки-гусыни низвергнулся на двух водночасье встрепенувшихся кошек. — Пастью беседу вести затея тухлая, лучше обернитесь. Надоело мне за вашими огромными задницами битые осколки подметать, все вазы уже угробили! Покачивая фигурными бёдрами, девушка медленно и уверенно приблизилась, чтобы занять место ушедшего мужчины. Кажется хрупкой на первый взгляд, но дерзкие глаза и жар, ощутимый от её тела даже на приемлемом расстоянии, говорят о наличии некоторой силы. Рядом с большим человеком она казалась Чонгуку миниатюрной, но увидев её вблизи, мальчику стало ясно, что это слово из всех живых существ в этой комнате применимо только к нему самому. Пара мгновений, несколько взмахов ресницами, и перед Чонгуком уже на двух красивых девиц больше. На смену большим кошкам — две рыжевласых прелестниц чужеземной красоты. Стройные, высокие, одинаковые лицами. За всю жизнь таких людей не видовал. — Я, — и тут же запинается, смущаясь под давящим вниманием трёх пар сверкающих глаз, — уже мало что понимаю. Почему я жив? — По милости господина, — ответ гусыни прилетает быстро, без утайки. — Он не любит, когда дети страдают. — Вы… — новая заминка, но только чтобы свести мысли в кучу, — или ваш господин, не сдадите меня суду Фараона? Глаза всех троих как по команде округлились, брови взметнулись до линии роста волос. — Разве есть повод? — осторожно интересуется одна женщина-кошка. — Ты очень мал и я не чувствую на тебе тяжести греха, — добавляет гусыня, — Почему тебя страшит суд Фараона? Чонгук не отвечает сразу, сперва задумываясь, стоит ли рисковать и делиться с незнакомками сложившейся истиной. И вдруг сразу так стыдно стало. Он ведь… убил человека. Пусть и спасая свою неприкосновенность, пусть тот мужчина и заслуживал наказания, но кто он такой, чтобы вершить чужую судьбу? Взял и отнял чью-то жизнь. В памяти всё ещё свежа склиская сырость стен в подземном продуктовом складе мужчины, свежо ощущение отчаяния, страха, животной паники. Его трясло, он сидел у тела того человека, едва прекратившего подавать признаки жизни, и лил слёзы, борясь с удушьем от слёз и конвульсивной дрожью. Он помнит, как скользкими пальцами, едва различая картинку сквозь слезы, вытаскивал из-за пояса трупа ключи, чтобы выбраться, помнит как плёлся на подкашивающихся ногах по узком коридору, как на панике от приближающихся шагов стражи выскочил в узкое оконце, оставив кусок оборваной ткани на остром столе отсыревшкей рамы, растарапав бедро впридачу. Помнит, как поднялся шум за спиной, как раздались гневные приказы солдат, заметавшихся в панике по округе. Рядовые стражники искали его, убийцу, и они знали, что это именно он Они его туда загнали, заперли в клетке с похотливым зверьём. Они по прихоти господина заманили маленького и робкого прислужника в сырой погреб, подальше от глаз посторонних, чтобы ни в коем случае не подорвалась репутация их высокопоставленного генерала. В момент, когда поиски вышли за пределы резиденции, мальчик уже ступил на красные земли, решительно бредя вперёд, вперёд и ещё раз… …вперёд. Не важно, куда бы привели его ноги, не важно, привели бы они его в хорошее место или нет. Быть может, неосознанно он был готов к тому, что умрёт, так никуда и не добравшись. Возможно, он этого хотел. Где-то глубоко внутри, ещё до того, как ощутил на себе все прелести гостеприимства ночных просторов Египта. — Не думай о плохом, — низкий женский голос, по-кошачьи мурчащий, словно за крючок выдернул омегу из гнёта воспоминаний, — что бы с тобой ни случилось, здесь тебя не тронут. Можешь отдохнуть ещё немного, поспать если надобно. И голодом себя не мори, говори когда нутро еды затребует. У этих существ местами странный говор. Вполне понятный, но нотки чего-то старинно заумного проскальзывают. Если бы Чонгук не был образован и не проводил бы в детстве много времени с дедушкой-писарем, то мог половину слов кошек и гусыни просто не понять. — Отдыхай, если понадобимся просто позови, — женщина-гусыня, улыбаясь любезно, поправляет мех на ногах мальчика и смотрит при том до тревожащего тепло, — крикни «сестрица» и я сразу приду. — А почему это именно ты «сестрица»? — внезапно возмутилась кошка. — Потому что вам, мохнатые морды, ума до этого звания не достаёт. — А ну ещё раз, что ты там крякнула? — возмутилась вторая кошка. — Я гусыня, а не утка, безголовые вы… Чонгук их больше не слушал. Безусловно, за их спорами забавно наблюдать, но сон, увы, поглощает без остатка на осознанность. Он вырубается как по щелчку, более ничего не слыша и не чувствуя.

꧁☥꧂

Так началось большое исследование маленького, но очень любопытного мышонка. Шли дни, недели, а к сегодняшнему дню закончился месяц. Мальчик порывается уйти, но его не пускают, апеллируя переживаниями, а Чонгук, честно признаться, уходить и сам не хочет. Любопытство одолевает. За сим мышонком его и прозвали. Маленьким в сравнении с величиной целого храма, и проворно любопытным. В этом огромном месте он терялся, подобно песчинке, ненароком залетевшей в бескрайние пространства дома большого человека. Величественные колонны, высотой в десяток таких же мальчиков. Он словно попал в логово великана. Какой толк от такой высоты? Кому это понадобилось и как, черт возьми, оказалось возможным создать настолько выглаженные округлые формы? Людские храмы всегда меньше, даже главные обители Ра и Осириса, считающиеся самыми величественными среди всех областей царства, и близко не стоят с этим местом. Здесь Чонгук чувствует себя никчёмной песчинкой. Отнюдь не в плохом понимании. Ощущение своей крошечности вызывает более трепет, нежели тревогу и удрученность. Чувство, словно тебе открылось некое таинство, не слагаемое прежде ни в сказках, ни в мифах. Стены сплошь исполосованы письменами. Храмы всегда украшены историями Богов, их подвигами и рассказами об их заботе за египетским народом. И тут, по всей видимости, на камне тоже выскоблена история, все стены обвиты чудаковатыми иероглифами, прочесть которые мальчику так и не удаётся. Но вот что странно… Среди всех строчек он не видит ни единой гравюры. Ни фигуры божества, ни изображения его подвигов. Просто сплошь символы да чёрточки. Бывает, что от стен Чонгук долго не отходит, изучает так, словно вот-вот сможет прочесть хоть слово. Иногда даже прикасаеться к тиснениям, только кончиками пальцев, даже не трогая полноценно. Словно боится, что случайно испортит контуры символов. Интересно, о чём здесь рассказано? Кто здесь главный, насколько стар этот язык и что… — Мышонок! Чонгук крупно вздрагивает, моментально отдергивая руку от стены, и оборачивается так же резко, встречая нового обитателя храма. Мальчик. На вид ровесник, больше четырнадцати ему не дать. Чуть выше «мышонка», едва сантиметров на пять. Кожа на тон светлее, а волосы… чёрные такие, блестящие. Когда-то очень давно Чонгук видел змею такого же цвета, такую же блестящую. Он тогда играл в песке с соседним мальчиком, она его укусила и больше гулять он не выходил. Брат тогда первым выбежал на крик, накрыл змею горшком и долго трясся и ругался. Только сейчас Чонгук понял, что змеёй, возможно, была аспидовая кобра, а они, как известно, ядовиты, особенно для маленького ребёнка. Теперь, столько лет спустя, несложно догадаться, как несложилась судьба соседского ребёнка. На мгновение омеге почудилось, что этот темноволосый чем-то похож на того мальчика из детства, но, хорошо присмотревшись, он нашёл ещё с десяток различий. Этот новый, совсем не знакомый. Но очень красивый. — Нашёл что-то интересное? Чонгук опешил. Этот беззаботный тон и миролюбивая улыбка… мальчик ведёт себя с ним как давний друг, хотя омега наверняка знает, что никогда прежде его не встречал. — Я п-просто рассматривал стены, — к своему огромному стыду, Чонгук запнулся, мигом покраснев, чем вызвал у нового знакомого мягкую усмешку. — Здесь столько слов, но я ничего не могу прочесть. — О, — мальчик словно действительно удивился. Склонил голову на один бок, заглядывая за спину мышонка, и вдумчиво прошелся взглядом по письменам, — здесь история о сотворении Египта, ничего особенного. История стара как мир. Ра возник из первозданных вод хаоса, называемых Нун. Он создал себя, а затем породил первых богов, завершив создание мира таким, каким его ныне знают египтяне. Пробежавшись взглядом по стене в последний раз, Чонгук медленно шагнул дальше. — А там? — тычет пальцем в текст, полусокрытый тенью от колонны. — Рождение Ра, — ответ без толики раздумия. Застыв на месте, Чонгук нахмурился и словил диссонанс. — Разве… — обернувшись, он желал обратиться к мальчику с ещё одним вопросом, но запнулся, чуть не прикусив себе язык, когда застал его ближе, чем ожидал. — Р-разве это не одно и то же? Новый знакомый даже не изменился в лице, его эмоции оставались статичными, только блестящие глаза выдавали его участливость и интерес. — Ра вышел из хаоса, но ведь до этого его кто-то создал, — не смея более стеснять мышонка, мальчик отвернул голову и бегло просмотрел надписи на стенах. — Хотя, есть ли толк в этом знании? Людям свойственно менять историю, заменять правду об изначальных истоках новой, более интересной или удобной. В то время как старая уходит в забвение. Но это не плохо. Если так случается, значит, это правильно. Говорит он красиво. Точно не человек. Не Чонгуку, конечно же, судить, но исходя из опыта минувшего месяца доводы сами всплывают на поверхность. Этот мальчик, видимо, как Зула и близняшки, тоже душа в добровольном услужении неизвестного бога. Таких, по рассказам Луизы и Карины, в храме много, и до появления Чонгука это место было куда оживлённее. Теперь все прячутся, ходят тихо, наблюдают издалека. Этот мальчик первый, кто сам к нему вышел. Даже по прозвищу окликнул. Чонгуку оно погоды не делает, даже немного милым кажется. Всяко лучше, чем животные клички, которыми людские богатеи любят награждать особенно приглянувшихся слуг. — Ты знаешь много необычного, — вздыхает себе под нос омега. Пусть и было это сказано тихо, словно мысли вслух, мальчик всё равно услышал и не сдержал добрую усмешку. — Я ведь толком ничего и не рассказал. Ну и пусть, думается Чонгуку. Для него один новый необычный факт уже подарок. Он здесь целый месяц, гуляет с Кариной и Луизой, часто отходя от них по вечерам, пока его не находит Зула и не волочет обратно, в любезно ему выделенные покои. Общаться с новыми для себя существами, безусловно, интересно, но ничего нового они ему не рассказывают, даже если спросить. Утаивают. Понять бы только, зачем? Хочется пораспрашивать, почитать, но как на зло ничего из этого не представляется возможным. Он голодает по информации, а маленький необычный факт с уст нового знакомого равен долгожданному глотку свежего воздуха. — Я даже этому рад, — честно признается Чонгук, впервые полноценно улыбаясь. — В этом месте интересно и я безусловно благодарен, что мне позволили временно здесь пожить, но невозможность читать и самостоятельно понимать хотя бы ту информацию, которую веками выскабливали на этих стенах, быстро выбила меня из колеи. Не стану скрывать, мне тревожно из-за этого. Рабов не учат читать, простолюдины не тратят время на образование, с ранних лет отдаются работе. Чонгук же, родившись в семье, где дедушка писарь при Царе, а матушка в прошлом из ряда жрецов в храме Тота, привык к своей способности. Он мог читать и никогда не упускал шанса развернуть один из редких папирусов дедушки или тех стареньких, оставшихся у мамы со службы. После встречи с отцом женщина ненадолго попала в храм Тота, на год от силы, ушла когда узнала о первой беременности, занялась семьёй и бытом, но некоторые вещи решила с собой забрать. Может, планировала продать, а может оставила просто как память. С ранних лет мышонок приучен к состоянию постоянного любопытства. Часто молчаливого, скрытого за спокойным беспристрастным лицом. И в свои слова он вложил исключительно искренность, встретив в ответ крайне странное выражение лица нового знакомого. Чонгук не может его прочесть и не понимает, что именно испытывает мальчик, когда глядит неотрывно, с невольно приоткрывшимися губами. — Мышонок, откуда ты родом? — вопрос омеге показался не менее внезапным, чем появление мальчика. — В твоём лице угадываются иностранные черты. Сперва Чонгук задумался, будет ли безопасно раскрывать свою подноготную и не сыграет ли это в будущем против него, но быстро опомнился. Он в храме какого-то древнего божества, среди существ давно не человеческой природы. Они не люди и сдавать властям чуть что не побегут. Тем более, он на чужой территории задаром, пользуется всеми здешними благами и впервые живёт не впроголодь. Меньшее, что он может сделать в благодарность — быть честным. — Матушка изначально из Ливии, в Египет попала через караванщиков, — в их царстве, в зависимости от региона, у людей разные типажи внешности, но в целом друг на друга похожие, любое отхождение от традиционного быстро выдаёт в человеке иноземную кровь. Кому, как не Чонгуку, полукровке и простолюдину, знать об этом. — Она говорила, что была дочерью кого-то знатного, но больше ничего не рассказывала. Отец же отсюда, родился в Фивах, оставил дедушку и стал скитаться по разным городам, звал себя исследователем. В одном из своих путешествий он и встретил маму на аукционе. Мальчик слушал его внимательно, чем Чонгуку очень льстил. Всю жизнь его слушал только брат, мама отмахивалась, вечно ссылаясь на усталость, дедушка всегда только притворялся, что испытывает интерес к росказням внука, а отец… отца он не застал. Мужчина ушёл от мамы после рождения второго ребёнка, сказал, что пускается в новое путешествие и обещал вскоре вернуться, но неделю спустя к дому доставили письмо. В нём отец сухо признался, что не желает больше возвращаться и хочет жить свободно. Даже попросил то же самое дедушке передать, мол не ищите меня больше, нам с вами не по пути. О чём бы мальчик не спросил, Чонгук ему честно рассказывал, следуя попятам. В его обществе омега чувствовал себя ведомым, пока отвечал на новый вопрос, пока позволял вести себя в новую, неизведанную комнату, оказавшуюся крайне странной библиотекой. Просторный зал, заполненный свитками и папирусами был совмещён с подземным озером широкими арками. Невольно возник вопрос, как всё содержимое библиотеки ещё не отсырело от непрерывного контакта с влагой, но удивительная красота этого места затмила все вопросы. Чонгук был заворожен. Мальчик привёл его сюда, держа за запястье. В любое другое время он бы покраснел и смутился, но слишком погряз в восторге, чтобы снизойти до ощущения пролива стыда и неловкости. Стоя в полумраке, тянущем свои щупальца из самых недр пещеры с озером, Чонгук не чувствовал чужую руку на своём запястье, не ощущал пристального внимания. — Как это возможно? — едва шепчет одними губами. Мальчик слышит каждый издаваемый омегой звук, каждый вздох, шорох одежды, сердечный стук, и даже призрачный голос, по ошибке сорвавшийся с уст. — На истоках спрятано много вещей, о существовании которых нынешние люди могут только грезить. Чонгуку невдомёк, о каких истоках обмолвился новый знакомый, но сего ответа ему пока хватило. Они гуляли по библиотеке достаточно долго, доставали с высоких полок разные папирусы, среди которых омеге так и не удалось хоть что-то самостоятельно прочесть. В этом ему помогал новый друг, зачитывая разные истории по его прихоти. Он терпеливо рассказывал о многом из того, что вызывало любопытство, придерживал за руку, когда Чонгуку хотелось пробраться через каменистую местность пещеры, к мерцающему озеру, и не отпускал до тех пор, пока к ночи не пришлось проводить омегу до временной спальни. И за всё это время Чонгук даже не задумался, почему ни Луиза, ни Карина или Зула даже не пытались его искать. Единственное, о чём внезапно вспомнил омега, прежде чем распрощаться с новым знакомым — имя. К своему стыду, он забыл спросить его имя! Настолько был поглощён впитыванием всего нового и необычного. — Зови меня Тэхёном, — обиды в голосе мальчика не было, только присущая ему мягкость и спокойствие. …Тэхён. Звучит необычно, контрастно на фоне ныне используемых в Египте имён, но, несомненно, очень красиво. Это имя Чонгук точно не сможет забыть даже когда настанет время покинуть гостеприимный храм. В комнате его встретили двое уже хорошо знакомых рыжих кошек. Луиза и Карина лениво приоткрыли глаза, огладывая омегу, и, поворочавшись на ковре у ножек скамьи для сна, обложеной подушками и мехами, уснули. Чонгук не стал их тревожить, осторожно обошёл и забрался на своё место, укрывшись с головой. Заснуть сразу он не смог, полночи ворочался, думая о своём новом знакомом, и часто крутил его имя в голове, упрямо игнорируя учащенное биение своего сердца. Только две любопытных кошки в непонимании слушали его беспокойный стук, топясь любопыством.

꧁☥꧂

На озере в библиотеке безумно красиво. Для Чонгука это место стало чудом сбывшейся мечтой. Большую часть свободного времени он проживал именно здесь. Иногда Луиза и Карина пытались затащить его в воду, если не получалось они обиженно дулись и исподтишка пускали брызги, когда омеге удавалось задремать. Засыпая у озера, он часто просыпался уже у себя в комнате. Близняшки и Зула отрицали, что как-то причастны к этому перемещению, когда же Чонгук додумался прямо спросить, кто его постоянно переносит, так те разом, всем трио, словно воды в рот набирали. Его самую малость злит эта периодическая таинственность с их стороны, но высказывать недовольство мальчик не спешит. Его истерики ведь ничего не изменят, не заставят всех говорить, да и Чонгук не такой человек. Слишком вдумчивый и эмпатичный, чтобы выбивать из окружающих информацию такими стервозными способами. Иногда, оставаясь наедине с озером в библиотеке, он пересекается с Тэхёном. Именно его компания, пожалуй, всегда самая желанная. Порой омеге кажется, что только из-за нового друга он перестал поднимать тему своего ухода. Здесь они часто вместе читают. Тэхён всегда ровным и терпеливым тоном озвучивает ему тексты с папирусов, часто под его тёплый голос Чонгук засыпает и, о чудо, всегда просыпается уже в своей комнате. Так со временем он догадался, что к чудесному перемещению руку приложить вполне мог и его любимый друг. Иногда Тот, тот самый большой и бледный мужчина, встретившийся в самый первый день в храме, приносит свитки с более знакомым Чонгуку языком, более современным. Оказалось, что будучи одним из немногих вхожих в этот храм божеств, он был наслышан о постоянной скуке мышонка со слов служителей. В первый раз Тот принёс папирусы с историей самых первых правящих династий Египта, специально переписанных с древнего языка на новый. Этой информации в царстве людей днём с огнём не сыщешь, потому подаренные свитки Чонгук прочёл минимум трижды, и теперь хранит как реликвию. Позже Тот принёс ещё парочку, а затем ещё, и ещё. Так и укоренилась их дружеская традиция. — Сегодня опять скучаешь? — знакомый голос мужчины вынудили омегу встрепенуться. — Извини, совсем забыл, что люди по природе пугливые. Вдохнув побольше воздуха для успокоения, Чонгук зачем-то кивнул. Сам не понял, для чего, то-ли в ответ на первый вопрос, то ли чтобы дать понять, что принял извинения. Не суть важно. До прихода божества он был занят глубокими размышлениями. Сидел, проглотив все звуки, водил рукой по воде, задумчиво разглядывая следующие за пальцами мерные колыхания. Очень красиво, впрочем, как и всё здесь. — Нравится озеро? — вновь коснувшись тёплой воды, Чонгук с улыбкой кивнул. — Мёртвые любят сюда приходить, говорят, что это место их греет. Не так давно Тот скормил ему новую тайну. Все здешние жрицы на самом деле когда-то были людьми, служившими в обычных храмах божества, в мире людей. Зула, Карина, Луиза, Тэхён и многие другие, кто предпочитает не показываться человеку, на самом деле в прошлом жрецы, посвятившие жизнь преданому служению хозяину этого храма. После смерти им открылась возможность стать ближе к своему покровителю и продолжить служение в другой форме и другом пространстве. И всё на добровольной основе. Если жрец того не желал, его без нареканий допускали к пути через Дуат, прямиком на суд Маат, а там, если боги посчитают душу достойной, пускали на круг перерождения или на вечный покой. — К слову, я всё время задаюсь одним вопросом, но всё никак не могу подгадать момент, чтобы задать его вам, — выдернув руку из воды, Чонгук слегка поворачивается боком, чтобы обратиться к мужчине. Тот всё ещё втрое больше него, даже сидя в полуприсяде. — Для чего вы так часто сюда наведываетесь? Помню говорили, что передаёт некие вести из главного храма Ра, но зачем? Помнится вы, боги, устраиваете какие-то собрания, где обсуждаете самое насущное. Разве здешний бог туда не ходит? На вопрос Тот скорчил весьма печальное лицо. Нахмурился, губы сжал и покачал головой. — Он давно присытился их обществом. Среди нас он дольше всех варится в делах сохранения египетского мира, не мудрено, что мой дорогой брат устал. Ушёл в истоки, воссуществовал в хаосе — в первородной своей сути, почти растворившись в забвении. И я его хорошо понимаю! — уверенно заявляет мужчина, глядя прямо в глаза. — Изначально нас было восемь, я, брат и ещё шестеро наших братьев и сестёр. И все они, один за одним, стали уходить. Знаешь, боги ведь не умирают, мы растворяемся, постепенно сливаемся с бесконечным вечным, пока не стираются наши имена. Братья и сестры из нашей восьмёрки давно превратились в обычные явления, люди перестали их обожествлять, причислив к чему-то самому собой разумеющемуся. Подобное бы не случилось, не хоти они того. Они сами позволили, сами ушли. А мы наблюдали. Смиренно смотрели, как существование им наскучивает, как исчезают друг за другом, как уступают места новорождённым богам. От новой информации Чонгук сморщился. Это давление. Оно отнюдь не в голове, словно от сложности восприятия. Оно в груди. Сердце сдавливает. Этот Бог… он ведь молча смотрел, как его братья и сестры добровольно отказываются от своего «я» в пользу забвения, подобного человеческой смерти. Он ведь наверняка пытался их отговаривать, наверняка терпел неудачи, но в итоге беспомощно, смотрел, как редеет его семья. Даже думать о подобном больно, Чонгук всего на мгновение поставил себя на чужое место и тут же зажмурился из-за мгновенно накативших слёз. — Мы, даже повзрослев, оставались для него детьми, — грустно успехнувшись, Тот меняет позу с полуприсяда и полноценно усаживается на камянистую землю. — Он первый из нас, видел каждого ещё крошечными, наблюдал за нашим ростом. А затем терпел уход каждого драгоценного брата, каждой любимой сестры.

Будучи царём богов чувствовал себя беспомощным.

Чонгук бы не смог после такого жить дальше. Это ведь то же самое, что наблюдать за смертью? От одного представления, что бы он испытывал, если бы брат добровольно ушёл из жизни прямо на глазах, тянет выть. А тут сразу шестеро из семи, друг за другом. Бог или человек, суть одна, эмоции подобны. Боль идентична. — Я, наверное, должен тебя поблагодарить, — внезапно признаётся Тот, — Мне было боязно, что среди первых богов я останусь последним, каждый раз летел сюда с опасением, что однажды брат уйдёт, а храм на этом месте растворится, не оставив мне ничего на память. Но с твоим появленим он оживился, стал хоть немного похожим на себя прежнего. Не до конца, конечно же, но нынешние подвижки уже дорогого стоят. Не поверить в благодарность Тота было невозможно, ибо более искренней исповеди Чонгук за всю свою короткую жизнь не слыхал. С ним вцелом мало кто делился чем-то сокровенным, потому откровение божества кажется ему чем-то очень ценным. — И, знаешь, я не хочу наглеть, честно, но пойми меня и мою просьбу правильно, — мужчина вытягивает из-за пазухи несколько новых свитков и кладёт рядом, на землю, ближе к мышонку. — не уходи. Знаю, что звучит эгоистично, и всё же. Он всё, что у меня осталось от прежней семьи. Пусть сейчас я и женат, в моей жизни присутствует самая прекрасная женщина во всей вселенной и держит меня в этом мире мертвой хваткой. Но уход брата я себе не прощу. Уж не знаю, что ты сделал, но он оживает, с каждым новым своим визитом я это чувствую всё ярче. Чонгук поджимает губы, бесконечно сочувствуя. Он понимает, всё понимает и даже слишком хорошо. — Эти тексты меньшее, чем я могу тебя отблагодарить, — кивает божество на принесённый подарок, — прими их, как и раньше, и не смей чувствовать себя должным. Я тебе многим обязан. Было невозможно не проникнуться чужим откровением. Оказывается, даже для богов семья может быть больным местом. — Знаете, меня ещё беспокоит одна вещь, — не став ходить вокруг да около, Чонгук поднимается с земли. В полный рост он оказывается наравне с сидячим мужчиной. Величина их тел всё ещё кажется неправильной, неестественной. Пусть и прошло уже много времени, к этому всё равно сложно привыкнуть. — Я уже слишком много знаю о вас и о хозяине этого храма, но так ни разу и не услышал его имя. Почему вы раскрываете мне самые сокровенные истины, но имя держите в настолько глубокой тайне? Разве ныне есть в этом смысл? Впервые в глазах Тота Чонгук узрел нечто схожее с паникой. Пускай всего на долю секунды, но это точно была она. — О, я… не думаю, чт- — Опять он забивает тебе голову древними глупостями, мышонок? От громогласного низкого голоса, разнесшегося эхом по пещере, встрепенулись оба. Тэхён… Любит же он выходить из ниоткуда, но Чонгук ему всё прощает. Пусть делает что угодно, лишь бы и дальше продолжал возвращаться. Но Тот, видимо, совсем другого мнения. Если в первый раз в его глазах паника возникла всего на долю секунды, то теперь его лицо застыло в явной обескураженности. Рот раскрылся, глаза на выкате. — Ты?! — тон его голоса прозвенел до того агресивно-неверяще, что впору забеспокоиться. И глубоко задуматься. Разве пристало древнему богу ошарашено вздрагивать при виде жреца? Или, быть может… у них двоих какое-то более запутанное совместное прошлое? От возникших в голове глупостей Чонгук густо краснеет, но сразу старается отречься. Они ведь не могли в прошлом быть любовниками?. Глупости какие. Нет, и ещё раз нет! У Тота есть госпожа Маат, а Тэхёну на вид не больше четырнадцати! Безусловно, он только выглядит столь юно, на деле наверняка прожил больше, чем омега может хотя бы предположить. И всё же, а вдруг… — Мышонок, я чую грязь в твоих мыслях. Чонгук второй раз подпрыгивает на месте, не ожидавши услышать волнующий голос друга прямо у самого уха. Тэхён смотрит на него с открытым подозрением, из-за которого невозможно не пристыдиться. Отпрянув, омега набирает побольше воздуха в лёгкие и выдаёт чёткое и громкое: — Извини! Прищур Тэхёна стал ещё более напрягающим. — Я понятия не имею, за что ты извиняешься, но на сей раз допытывать не стану, — ему явно любопытно, Чонгук знает наверняка. За всё время их знакомства он своего друга во многом изучил. — И я, хах! — неловкий смех Тота чудом разбавил стыдливую обстановку. — Домой мне, пожалуй, надо. Да! Рад был с вами повидаться. С тобой, Чонгук, особенно, но мне пора, — бог тараторит, явно спеша. — Тэхён, спроси у моего брата, когда он наконец явится на общее собрание. И ответ требуется в ближайшее время, ладно? Чонгуку на мгновение почудилось, что Тэхён закатил глаза. Ошибка зрения? Наверняка. Ведь даже Зула, позволяя себе относиться к Тоту небрежно, никогда не проявляла такого яркого неуважения. Странные они какие-то, их точно связывает некое интимное прош… — Мышонок! — обиженно воскликнул Тэхён и ткнул омегу пальцем в предплечье. — Я ни о чём плохом не думал, честно! — Лукавишь ведь, — порицающе цокнул мальчик, вновь сощурившись. — Да кем ты меня считаешь? — мгновенно насупился Чонгук, вздёрнув подбородок. От этого детского жеста Тэхён смягчился почти мгновенно. Вместе у озера они пробыли до глубокой ночи. Сперва наперебой рассказывали друг другу обо всём подряд, сидя в пещере, и только чуть позже переместились в библиотеку, чтобы, по словам Тэхёна, мышонок не замёрз. Чонгуку иногда кажется, что друг ведёт себя с ним как с маленьким ребёнком, словно старший брат. Он куда взрослее, чем выглядит, омега это прекрасно осознаёт, но от понимания чужого отношения почему-то странно колет в груди. Тэхён потрясающий, с ним невозможно соскучиться, в его компании приятно даже молчать. У него тёплые руки, мягкая улыбка и глаза, переполнение безграничной заботой и, если приглядеться, с не сходящей тоской. Чонгук для него словно несмышлённый младший брат, Тэхён для Чонгука — причина сердечной истерики. Впервые он доверяет мужчине, впервые испытывает к нему не опасения. Пускай этот «мужчина» и выглядит как четырнадцатилетний юнец. Рядом с ним хочется раскрыться, хочется быть честным до самого конца. Да и, если подумать, пусть лучше уж хоть кто-нибудь будет знать его полную историю. Так ведь он оставит о себе хоть какой-то след, и это будет правильнее, чем унести все свои переживания с собой, в могилу. — На самом деле, я очень боюсь мужчин. Чонгук практически шепчет. Тэхён, как и прежде, впитывает каждый издаваемый мальчиком звук. Они взобрались с ногами на скамью, удачно стоящую в теснении между полок с папирусами. Достаточно уютное и укромное место. Уместив щёку на плече друга и чувствуя, как тот также уложился своей на его макушке, Чонгук представляет, что в этот миг, в этой вселенной они только вдвоём. Наверняка это очень по-детски. Омеге сложно судить, в его жизни почти не было такого же детства, каким других детей обеспечивали родители. — От взрослых мужчин я никогда не получал ничего хорошего, — Чонгук играет с податливыми длинными пальцами Тэхёна, стараясь хоть как-то разделить своё сознание, чтобы невольно при откровении не поймать себя на непрошенной тревожной реакции, — Я с ранних лет работал в доме того же господина, что и мама. Она прачкой и поварихой, я — слугой. Выносил господам еду, прибирался, иногда помогал на кухне. Но будучи на виду, я всегда привлекал много внимания. Интересно, какое сейчас лицо у Тэхёна? О чём он думает, какие выводы сделает, когда сложит полную картинку в голове? Где-то глубоко в душе мальчик боится вызвать в своём ныне единственном близком друге отвращение. — Простым людям нельзя отказывать господам, иначе вспорют как буйную овцу и на яства пустят, — Чонгук проходил через показательную порку, и даже не раз, и знает, о чём говорит. — Поэтому, когда сын хозяина хотел меня трогать, я был обязан терпеть. Далеко он никогда не заходил, но на публике лишнее себе часто позволял. Мне повезло, что я всегда сбегал прежде, чем ему захотелось бы чего-то большего. От воспоминаний внезапно становится так мерзко. Руки, будучи чистыми, вдруг покрываются призрачной грязью. Тяжело сглотнув, Чонгук отпускает руку Тэхёна и сцепляет ладони в замок на своих коленях. Почему-то больше не хочется трогать друга этими руками. — Он часто дарил мне цветы и сладости, заверял, что когда мне исполнится шестнадцать, то обязательно сделает меня своим. Сказать хоть слово против мне было нельзя, поэтому я просто терпел. Но к этому я привык. Куда страшнее мне стало, когда в город приехал новый мужчина. Чонгук невольно сжал пальцы, вспоминая всё ещё слишком свежие события. В какой-то момент на его сцепленые руки легла ладонь Тэхёна. Наверняка он чувствует дрожь, проходящую по пальцам, какие мысли это у него вызывает? Противно ли ему? Что случится, когда он узнает, что по его вине умер человек? — Он был проездом в нашем городе. Генерал, планировавший остаться ненадолго в доме того самого господина, у которого мы с мамой работали. Мой брат был его сопровождающим, выделенным от храма Исиды. Дальнейший рассказ об их случайных стычках в доме господина, о ловушке в сыром погребе, об уколе ядовитой иглой и побеге, прошёл как в тумане. Чонгуку очень хотелось посмотреть на лицо друга, но было боязно. Рука Тэхёна на его сложенных в замок ощутимо сжалась. — Скажи, разве я выгляжу как зрелый омега?.. — глаза уже слипаются, но в полудрёме высказывать всё, что сидело внутри, оказалось проще. — Я ведь ещё ребёнок. У меня из красивого только лицо, в остальном я угловатый мальчишка, и сам это прекрасно вижу. Зачем же тогда я всем им сдался? Как можно взрослому человеку любить ребёнка? Последние слова разносят эхом по безлюдной библиотеке. Взгляд не отводится от ладони Тэхёна на сложенных взамок руках. Не отпускает, держит, пусть и слишком крепко. — Это не любовь, мышонок, — вздыхает Тэхён, притираясь щекой к его мягкой макушке. — Это скотство. И не называй тех людей «мужчинами», они того не достойны. Слишком громкое нарекание для людей, что используют своё превосходство для удовлетворения своего… эго. О каком «эго» говорит Тэхён омега не понимает, больше зацикливаясь на другом. Его любимый друг впервые о чём-то просит, разве Чонгук может ему отказать? Он больше не будет называть тех людей мужчинами. Тэхён не стал порицать его за убийство, не стал брезговать, чего омега боялся больше всего. Вопреки, он наоборот крепче сжал его руки, притёрся ближе и теперь выражает к тем незнакомым не-мужчинам открытое презрение. Чонгук не ждал сочувствия, когда решил рассказать свою историю, а то, что друг всё ещё с ним после услышанного, уже воодушевляет. — Тэхён, научи меня читать на вашем древнем языке. Резкой сменой темы омега ясно дал понять, что не хочет продолжать вытягивание своего прошлого. Вместо того он решил озвучить ещё одну свою небольшую прихоть, уже зная, что Тэхён ему не откажет. — Если ты действительно хочешь, я научу. Он мог сказать, что Зула, Луиза и Карина тоже его знают, что эту просьбу можно озвучить и им, но вместо того Тэхён без раздумий дал свое согласие. В эту самую минуту Чонгук наконец сам себе признаётся — он влюблён. Впервые и накрепко. Сильно и надолго. Опасно и неправильно. Но ещё об этом даже не догадывается.

꧁☥꧂

Тихий рык и размеренный плеск от масивных тигриных хвостов, бьющих по поверхности водной глади в игровой манере, тёплые лучи солнца, в которых Чонгук ныне часто испытывает нужду, шелест дивной растительности, землянисто-песочный запах этого места, смешанный с влагой из ручья и привкусом египетского жара. Без всей этой оравы ощущений он жизни более не видит. Луиза, будучи куда игривее по природе, вертится вокруг сестры, кусая её за мерно качающийся хвост, забиячески провоцируя ленивицу на игры. Чонгук напевает невнятно мелодию, свесив длинные ноги с камня и болтая ступнями в нагревшейся под солнцем воде. Вьющиеся тёмные волосы, даже лёжа веером вокруг головы, лезут в глаза, приходится постоянно сбрасывать их с лица, чтобы не мешали вчитываться в древние тексты. В тот день, шесть лет назад, Тэхён, всё же, сдержал своё обещание. Теперь Чонгук самостоятельно может читать самые старые письмена. Потребовалось убить целый год, но это того стоило. Омега сворачивает папирус, откладывает рядом с собой, на камень, — специально подальше, чтобы тот ненароком не скатился в воду, — и с кряхтением отрывает спину с нагретого места. Близняшки тут же вздёгривают свои большие кошачьи морды, мигом позабыв о прятках в разбросаных по воде листиках да цветочках. Усмехнувшись, Чонгук наклоняется ближе, чтобы потрепать проказниц по вздыбленной шерсти. Луиза и Карина редко принимают человеческий облик, предпочитают больше вести себя по-кошачьи. Первое время омега этого не понимал. Жрецы ведь, по словам Тэхёна, в первую очередь бывшие люди, зачем бывшим людям постоянно щеголять в зверином теле? Зула этим не увлекается, Тэхёна Чонгук так вообще ни разу в животном облике не застал. Только через несколько лет, в архивах он нашёл учёт жрецов внутреннего храма, и оттуда уже сам узнал, что судьба близняшек изначально совершенно необычная. Они не люди, обрёдшие новый статус и животном форму. Изначально девочки были котятами. По записям их смерть случилась до года жизни, двое детёнышей Амурского тигра, привезённых в Египет караванщиками, но брошенные в красных землях из-за болезненной вялости, ставшей ответной реакцией на чрезмерную жару. — Это был большой скандал, — поделилась однажды Зула, наблюдая, как взрослые тигрицы цапаются и рычат в попытке поймать одну бабочку. — Ты не представляешь, насколько хрупок мировой порядок, чтобы держать баланс нужно следовать чётким правилам, у богов нет права на оплошность. Люди должны жить, умирать и становиться на круг, ведущий к суду и дальнейшему его исходу. Такова закон порядка. Но наш господин его нарушил, причём до того бесчинным образом, что вся правящая эннеада стояла на ушах, — женщина-гусыня поджимает губы, невольно вспоминая, как часто наведывался Тот, неустанно передавая послания с собраний и высказывая свои опасения. — Он извлёк их души, наделил естеством, подобным жреческому, и позволил вырасти, как если бы они были живыми. И знаешь, я никогда его за это не осужу, — в заявлении не было и грамма сомнения. Она смотрела на двух огромных игривых кошек, улыбалась умиротворённо. Словно всем своим видом говорила «ни о чём не жалею». — Я рада, что они с нами, их появление одна из лучших вещей, что случались со мной с момента начала новой жизни в этом месте. С того случая этот древний бог и прекратил одаривать эннеаду своим присутствием, и только с появлением Чонгука пошла молва о его возможном возвращении, о чём без устали трезвонит Тот вот уже шесть лет. Сейчас «мышонку» девятнадцать, он заметно вытянулся, похорошел. …и так и не смог покинуть храм. К концу первого года проживания в обители древнего бога, в один из вечеров к нему заглянул Тэхён, принеся неблагую весть. Хозяин храма приказал ни при каких обстоятельствах не пускать гостя в человеческий мир. На вопрос «Почему?», друг лишь поджал губы, покачал головой и выдал расплывчатое: «Время ещё не пришло». Время чего? Зачем ждать? Чонгук очень хотел домой. Обнять брата, узнать о делах матушки, справиться о самочувствии дедушки, но всего этого ему не давали. Мальчику было позволено существовать только в стенах храма. Видя неприкаяное состояние омеги, Тэхён всячески пытался сгладить углы, разбавить тягучие дни чем-то интересным. Так, к примеру, на пятнадцатый его день рождения, когда со стороны омеги участились жалобы на постоянный холод, Тэхён показал ему новое место — реку под палящим солнцем. Ещё одно воистину удивительное место в центре необъятных владений таинственного древнего бога. Оно будто было сделано по прихоти. Словно в угоду чьим-то спонтанным желаниям. Слишком уж идеально всё совпало: удачное место в красивейших развалинах, под палящим солнцем, всюду растут диковиные растения, а средь всего сего великолепие стелется быстротечная река с кристально чистой водой. Удивительное совпадение… но свои подозрения Чонгук удержал при себе, и по сей день не забыл. Решил, что на их почве попробует самостоятельно копнуть глубже, а там уж как дело пойдёт. Чем дольше он здесь обитает, тем больше вопросов и подозрений назревает. Даже если выстроить всё по пунктам, выйдет слишком много слов. 1) Чонгук всё ещё не понимает, в чьём храме живёт. Как бы ни пытался, имя божества он не нашёл ни в одной книге, ни в единой надписи на стене. Словно специально от него прячут, и отгораживают даже от достаточно безобидной правды просто чтобы любопытный нос мышонка не сунулся куда-то, где может застрять навсегда. 2) Тэхён стал для него отдельной, ходячей загадкой. В списке с учётом жрецов внутреннего храма Чонгук изначально искал информацию не о Карине и Луизе, тогда его целью было разузнать хотя бы чуть-чуть больше о своём скрытном друге. Ни об одном Тэхёне среди жрецов не было никакого упоминания. Чонгук предполагал, что увидит там хотя бы годы, в которые тот жил, узнает точный возраст, в котором его не стало, однако… Тэхён тоже рос. Омега этого сразу не заметил, изменения шли медленно и долго, но когда вопросы уже было невозможно держать в себе, Чонгук спросил. И к своему бескрайнему ужасу узнал, что на самом деле его настоящее тело отнюдь не детское. То был первый раз, когда мышонок по-настоящему злился на любимого друга, и первый раз, когда они крупно повздорили. Где-то неделю из своей комнаты Чонгук не выходил, но вскоре сам сдался. И нашёл Тэхёна за кормлением рыбок у подземного озера. В тот момент он показался омеге настолько простым и невинным, что злиться как прежде перестало получаться. Как по щелчку. Да, возможно, его напугало неоднозначное признание, в памяти сразу вспыхнули все воспоминания, связанные со взрослыми мужчинами и их вечно одинаково сомнительным поведением, а со стороны Тэхёна ещё и чувствовался обман. Одно наложилось на другое: на короткое время укрытая правда, старые воспоминания. Было страшно. И при всем этом, как ни посмотри, нельзя сказать, что друг ему врал. В его привычках всегда фигурировала любовь вечно что-то не договаривать, либо качать головой и отказываться отвечать на некоторые вопросы. Но ещё не было ни разу, чтобы Тэхён врал. Испытывать к нему страх было неправильно. Безусловно, он взрослый мужчина, посчитавший, что притвориться ребёнком для попытки сдружиться с тринадцатилетним омегой, это правильно, звучит сомнительно, но, по большей степени, это был удачный ход. Тэхён угадал с этим, в то время Чонгук действительно не смог бы подпустить к себе незнакомого взрослого мужчину, но мальчика ровесника — запросто. Он никогда не пользовался этим в неправильных целях, омега всегда ощущал себя с ним в безопасности, чувствовал, что его понимают и слушают. Тэхён вёл себя с ним как с любимым младшим братом и ни разу не намекнул на что-то непристойное. Был добр и улыбчив, потакал всем его прихотям, во всех его действиях чувствовалась какая-то родственная нежность. Тэхён никогда не смотрел на Чонгука так, как омега смотрел на него. Мышонок был влюблён, и позднее полюбил ещё больше, когда друг раскрыл перед ним назревшую правду. Истина и грела, и огорчала до глубины души. Его объект воздыхания был искренен во всех своих проявлениях, не укрывал бесстыдные мотивы. Но и не любил так, как мечталось юной и совершенно невинной душе. Вдохнув в лёгкие побольше горячего воздуха, Чонгук подобрал лежавшую рядом накидку и укутался в неё по самую шею, поднял с камня папирусы, встал на ноги и свистом призвал тигриц выходить из воды. Нужно, наверное, вернуть письмена в библиотеку, а то в прошлый раз Зула ругалась, когда омега не вернул повзаимствованное в срок. Оказалось, что жрецы из библиотеки при регулярном пересчёте свитков не досчитались парочки и уже готовились к повторной мумификации, представляя гнев хозяина храма, когда придётся доложить, что некоторые папирусы из его драгоценной библиотеки где-то затерялись. Не хотелось бы вновь их нервировать. Как только Чонгук возвращается в храм, лишаясь ощущения тепла от прямых солнечных лучей, тело пронзает холодом. С каждым годом всё холоднее. Начиная с того момента, как он очнулся в стенах этого храма, мороз его не покидал. Сперва всё было прекрасно, но с ходом времени по ночам в его месте для сна стали появляться новые шкуры, одежда подбиралась более плотная, волосы, которые омега всю жизнь обрезал из-за вечной жары, перестали подвергаться пытке ножницами, а когда Тэхён показал реку в развалинах, где постоянно шпарит солнце, Чонгук там почти поселился. Даже бывая в библиотеке больше не заходил дальше, в пещеру, ибо в ней холодом вдвойне накрывает. Место там красивое, но, увы, новообразовавшиеся проблемы больше не дают задерживаться у теплой воды в озере надолго. Даже сейчас, зайдя в библиотеку, Чонгук грустным взглядом окидывает виднеющееся в дали начало пещеры и крупно вздрагивает, случайно сжимая в руке хрупкий старый папирус. Где он изначально лежал? Омега уже не помнит, здесь слишком много секций со сложными названиями, заплутать среди них как нечего делать. Он медленно шагает вдоль рядов, восстанавливая в памяти вчерашний вечер примерно в том времени, когда заглянул, чтобы прихватить что-нибудь на чтение. Не успев даже определиться, куда следует свернуть, Чонгук ойкнул и моментально отскочить в сторону, чуть не столкнувшись с огромной фигурой. — Мышонок, оправдываешь своё прозвище, — Тот, схватившись за грудь, глядит с широко распахнутыми глазами на не менее напуганого омегу. — Я даже не заметил тебя. Какими судьбами? Ищешь что-то конкретное? — Вы так вылетели из ниоткуда, что я уже обо всём позабыл, — нервно усмехнулся Чонгук, тяжело дыша от испуга, — куда несетесь? Случилось что-то срочное? И чего омега уж точно не ожидал, так это внезапной нервозности божества. Мужчина за долю секунды изменился в лице, распахнул глаза широко, скулы напряг. — О, нет, э-э… — даже заикаться вдруг начал. Странно, это, однако. — Прятал просто кое-что по наказу брата, уже уходить хотел. — Прятали? — искренне удивился Чонгук. — Прятал? Что я прятал? — Тот хихикнул, и тут же поджал губы. Как это вообще понимать? — Ничего я не прятал, просто вернул на полку взаимствованные материалы. Бог знаний, располагающий всеми возможными тайнами и истинами, взаимствовал что-то в чужой библиотеке? Сощурившись, омега медленно кивнул, притворившись, что принял на веру, но подозрения уже закрались. Странно. Слишком много непонятного накопилось, так ещё и новое что-то возникает. Тот в спешке прощается и убегает, явно чувствуя пристальный взгляд в свою спину. Чонгук сразу понимает — опять какие-то тайны, о которых ему никто не поведает, даже если спросить напрямую. Он привык притворяться, что ничего не замечает, но, честно, уже осточертело. Да, он простой человек, да, ему не должно быть дела до божественных тайн, но когда всё это крутится под носом хочется просто чихнуть. На всех и на всё. И уйти! Домой. Встретить брата, обнять дедушку. И маму… нет, её лучше не видеть. Наверняка женщина уже заклеймила его предателем, как отца и брата. Поджав губы, Чонгук стискивает в руке кулон, подаренный старшим братом, и заглядывает в секцию, с которой Тот так стремился убежать. Жреческий архив. Здесь омега уже бывал, когда искал информацию о жизни Тэхёна. Что здесь можно прятать, а главное, от кого? Луиза, замурчав, прошествовала вперёд, вдоль рядов, Карина же осталась сидеть и оглядываться. И Чонгук не знал, чьему примеру последовать: расслабиться и не морочить себе мозги, или психануть и продолжить копать в неизвестном направлении? Каков вообще шанс, что в итоге он нароет что-то дельное? Он же человек, обычный ребёнок, которому повезло разжалобить таинственного древнего бога, насколько гуманно будет разведывать здесь тайны, пользуясь его милостью? Застряв в раздумиях, Чонгук не сразу отреагировал на рык Луизы. Тигрица копалась под одним из шкафов со свитками, пытаясь что-то яростно вытянуть зубами. Рычала, фырчала от усердия. Омега настороженно подошёл ближе, пытаясь разглядеть, что происходит. Из-под шкафа Луиза пыталась вытянуть кожаный ремешок. Не сразу сложив, что к чему, Чонгук просто застыл, не став мешать тигрице. Она долго и занудно тянула на себя ремешок, пока плита, наконец, не щёлкнула, и не провалилась в уровне на пару сантиметров. Ещё один рывок за ремешок и она с глухим скрежетом отъехала. В воздух поднялась пыль. Отпрянув, Чонгук закашлялся и зажмурил глаза, а когда открыл, то чуть не упал от увиденного. Это был рычажок от люка. Тёмное и холодное пространство, от вида которого, честно признать, подташнивает. Чонгук никогда не был неженкой, с ранних лет работал руками, но сейчас, едва приходя в себя от пыльного выброса, понимает, что если спустится, то ненароком и задохнуться может. И холодом оттуда веет сильным, пробирающим до костей. Омегу трясёт, он крепче кутается в накидку. Поджимает пальцы на голых ногах и в моменте борется с совестью. Спуск вниз по каменной винтовой лестнице. Ему безумно интересно исследовать то место, забраться в новую щель как настоящему мышонку, но пальцы на ногах уже покалывает от холода. Память подкидывает недавнее столкновение. «…прятал просто кое-что по наказу брата…» — голосом Тота в голове. Решение принимается мгновенно. Отвернувшись и вдохнув напоследок побольше чистого воздуха, Чонгук ступает на первую ступеньку, затем на вторую. Сверху беспокойно скулит Луиза. А, точно, кошки. Он совсем о них забыл. В своих животных телах они в люк не полезут, а в человеческие им запретил перекидывать сам Чонгук, апилируя тем, что сгорит со стыда, если близняшки ещё раз предстанут перед ним в чём мать родила. Он уже хотел обернуться и мягким тоном попросить немного подождать его здесь, но не успел. …некто очень сильный одним литым движением выдернул его с выбранного пути за ворот накидки. — Что за самодурство, мышонок? Мышонок еле сдерживает предательскую дрожь. В это мгновение ему сложно определить, что её вызвало: не сходящий холод или низкий голос друга. Сердце мгновенно ускоряет ритм, и Чонгуку остаётся только молиться, чтобы Тэхён не заострил на этом внимание, ибо, как показали годы их совместного сосуществования, этот невыносимый образец совершенства слышит и чувствует вообще всё. Вытянув омегу из люка, он поворачивает его к себе лицом и наклоняется так, чтобы почти упереться своим носом в чужой, чтобы мышонок даже не думал глаз отвести. Он разозлился, Чонгук не мог это не понять. Тэхён редко злится, и каждый раз омега отмечает эти моменты красным в календаре, потому что любит его видеть таким. Даже сейчас нервное напряжение в груди спускается горячим уколом ниже, провоцируя нечто низменное и крайне неуместное. — Со мной можно разговаривать и более простыми словами, я не обижусь, — задрав голову, Чонгук не сдерживается от язвительного замечания. Тэхён на это лишь привычно закатывает глаза, — я хочу туда. — Нельзя, — сказал как отрезал. Большую часть времени Чонгук просто очаровашка. Большеглазый ласковый мышонок с нескончаемой энергией и не сходящим любопытством. Но когда на горизонте маячит что-то таинственное и новое — пиши пропало. Пока не утолит любопытство, не успокоится. — Почему? Там скрываются какие-то тайны мирового уровня? — А ты думаешь, что в храме древнего бога просто так в глубине библиотеки запрятан тайник? — Тэхён напрягает челюсть. Он ненавидит отказывать Чонгуку, и ещё больше ненавидит хранить от него секреты, но не может иначе. — Быть может, он здесь как раз, чтобы не дать чьему-то любопытному носу залезть куда его не звали? — Значит, мне туда ещё больше надо! — шипит омега, в возмущении шлёпая друга ладонью по груди. А тому хоть бы что, стоит, смотрит с высоты своим дурацким прищуром. Когда он вообще успел так вымахать? Это его конечная форма, или есть ещё какая-то другая? — К чему вся эта скрытность? Разве мир рухнет, если один несчастный человек узнает чуть больше положенного?— Чонгук и сам не замечает, как повышает тон. Он не хотел грубить и кричать, точно не на Тэхёна, но бесится бесконтрольно. За шесть лет устал копать и натыкаться на стальные ворота, увешаные угнетающими замками с дурацкими головоломками. Эта странная забота, скрывающая море недосказанностей, эти умасливающие слова, звучавшие разным тоном множество раз, всё лишь бы отвлечь. — Тебе нельзя, — Тэхён повторяет уже более вкрадчиво, скрипя зубами. — Может, ты хочешь сказать, что только мне нельзя? — усмехается Чонгук отнюдь не добро. — Ты сам понимаешь, что я не это хотел сказать. Не смотря на холод, Чонгук кипит. Бесит его, с каким невозмутимым лицом ему отказывают, как терпят все его капризы и никогда не возмущаются в ответ. Ему что, так нравится улыбаться, пока в лицо желчь летит? Совсем дурной? — Если хотите и дальше что-то утаивать, просто выпустите меня. Прищур Тэхёна моментально исчезает, ему на смену приходят широко распахнутые глаза, подлаченные тревогой. У него всегда такой взгляд, когда омега пытается завести разговор о своей семье и желании выйти из храма. — Теперь молчишь? — сухо усмехается Чонгук, отступает на шаг и оглядывается на люк. — Я устал ничего не понимать. Не выпускаете, на вопросы не отвечаете, зачем я здесь вообще, для чего меня держат? Какой в этом смысл?.. Какой-то бог запер его в своём храме и не хочет выпускать. Как бы Чонгук ни искал выход, его просто нет, все двери ведут в бесконечные пространства. Это место словно живое, выстраивает лабиринты, облагораживает само себя, выдумывает новые комнаты. Его морально удерживает здесь только Тэхён, но даже с ним внутри холодно. Постоянно. Каждый день. Он долго молчал, смотрел на омегу пристально, вдумчиво, пока не выдал: — Хорошо. — Ну вот опять, ты… — Чонгук по привычке стал причитать, помня, как всегда прежде отвечал Тэхен, но сегодня, видимо, произошёл сбой. — Что? — застыл, уставившись на друга в недоумении. — Ты… отпустишь меня? — Нет, — отвечает резко, без лишних раздумий. — Ты, видимо, думаешь, что я из прихоти тебя здесь держу, но… хотя, в некоторой степени, так оно и есть, но теперь через выход отсюда тебя будет ждать только тропа в Дуат. Чонгук мгновенно заступорился. Он в целом понимает, что до него хотят донести, однако форма подачи резко сменилась. Почему он говорит об этом так, словно сам причастен ко всему?. — Ты… — Всё время я боялся тебя спугнуть, — Тэхён намеренно перебивает едва раскрывшего рот омегу, не позволяя вставить хоть слово между частями своей речи. Словно боится, что этим допущением потеряет настрой. — С момента, как я извлёк тебя оттуда, мне страшно. И мне жаль, что я сделал это, не спросив, хотел бы ты того, но в моменте я слышал, как ты мечтаешь о забвении и просто не смог дать тебе уйти, — не хотел видеть, как ребёнок, так похожий на его собственных братьев и сестёр, молит судьбу об их участи. — Ты не хотел ступать на круг перерождения, думал только о забвении, хотя на деле с нынешней жизнью по своей воле ни за что бы не расстался. Уши словно ватой набили. Слова Тэхёна воспринимаются с большим трудом. Что? О чём он вообще? Хочется посмеяться, похвалить друга за хорошее чувство юмора. Или закрыть лицо руками, отвернуться и упасть. Он ещё ничего не сказал напрямую, ничего не подтвердил, но Чонгук уже понял, к чему клонит Тэхён. Какую тайну, наконец, решил раскрыть. Просто немыслимо. — Спускайся, — итоговое заявление — удар ниже пояса. — Отныне тебе я позволяю вообще всё в пределах храма. Хотел бы я пойти с тобой, но боюсь, что после своего исследования ты больше не захочешь меня видеть, — Тэхён печально усмехается, задерживаясь взглядом на удивлённом лице омеги дольше, чем планировал. Ещё никто прежде не вводил Чонгука в такой яркий ступор. Тэхён ушёл, за ним следом, виляя хвостом, последовала и Карина. Луиза вертела головой из стороны в сторону, не решаясь определится, но вскоре, заскулив, помчалась за сестрой. Даже когда все трое скрылись, Чонгук ещё долго смотрел им вслед. Всё стало только сложнее. Это словно бред, сон, галлюцинации. Что угодно, только не правда. И пока Тэхён не подтвердит все свои кричащие намёки прямым текстом, сам омега не поверит. Почему-то сразу перехотелось спускаться в люк. Слова Тэхёна, его согласие и печаль в голосе, вызвали странное чувство вины. Но за что? В теории, Чонгук ведь не сделал ничего, за что должен стыдиться, так почему же теперь морщится от навязчивого чувства вины? Омега подходит к холодному проходу, заглядывает вниз, обнимая себя руками, и решает, сейчас или никогда. По лестнице он почти бежит. Не идёт медленно, оглядываясь по сторонам, только стремится поскорее спуститься. Добравшись до нужной точки, Чонгук… не встречает ничего удивительного. Это просто продолжение той же библиотеки, что и наверху. Комната меньше, мрачнее, да и сырость здесь гуще, но шкафы те же, хоть папирусы внизу и выглядят куда старее. Стены очень похожи на те, в складе продуктов в доме господина, из которого Чонгук сбежал, оставив после себя труп военного и клочок своей ткани, застрявший в старой раме маленького узкого оконца. От воспоминаний омега морщится, отгоняя старые испуги, и насильно возвращает фокус внимания на скрытую часть библиотеки. Он проходит вдоль рядов, его шаги по каменной кладке отстукивают эхом от стен. Названий у секций нет — ещё одно отличие от основной библиотеки. Конкретно эта меньше и шкафы здесь набиты свитками очень плотно. И… если задуматься, там, наверху, полки всегда были очень свободными и между папирусами оставалось приличное пространство. Раньше Чонгук думал, что это место, специально оставленные на дальнейшее пополнение коллекции, но теперь, смотря на содержимое шкафов в нижней части, начинает задумываться, не были ли все эти письмена раньше на полках верхней библиотеки? Остановившись на месте, Чонгук с подозрением оглядел полки и схватил свиток наугад. «Хотел бы я пойти с тобой, но боюсь, что после своего исследования ты больше не захочешь меня видеть» — неспроста ведь было сказано. Всё, что здесь спрятано, каким-то образом, по мнению Тэхёна, могло «спугнуть», так? А значит, любой из папирусов здесь — отдельная тайна, посему не важно, за какой первым браться. Развернув папирус, Чонгук наугад цепляется взглядом за наиболее красивый столбец, и читает:

«Царь богов,

Он — символ всего тайного и непостижимого, прибывающий внутри Нуна и вне его, незримый, сопричастный всему сущему, возникший прежде богов творения, и пораждённые самим собой.

Тот, кто создал сам ядро собственное.

Найбожественнейший бог, в одиночестве вссуществоваший.

Истинным обликом своим богам не ведомый, истинным образом своим на свитках не запечатлённый»

От смысла прочитанного Чонгук малость дезориентировался. Какие-то хвалебные оды. Наверное, всё же, неправильно было выдерать что-то из контекста. Чонгук читает свиток с самого начала. Вдумчиво, внимательно. Проходит минута, пять, двадцать, он уже сидит на полу, подобрав до себя ноги, и читает. Здесь зверски холодно, пальцы на ногах и руках почти не чувствуются, колени с каждой минутой всё сильнее теряют чувствительность. Впервые омега игнорируют холод, погрузившись полностью в поглощение текста, а дочитав ещё долго размышляет. Потом кладёт папирус рядом с собой, на пол, берём новый с полки, всё также наугад, и принимается читать. Сложно сказать, сколько времени пролетело. Но одно понятно наверняка — это было продуктивно. От новых знаний мировоззрение не поменялось кардинально, многие размытые факты Чонгук знал и раньше. Бог солнца Ра, почитаемый, якобы, издревле как творец египетского мира, оказывается, был тоже кем-то создан. Не по прямому хотению кого-то высшего, но однозначно с его подачи. Его и семерых других древних божеств. Вымершая огдоада, восемь древнейших божеств, творцы и правители хаоса. И ныне в мире живых упоминания о них стерты. Это свойственно людям, уходить от истоков, замещать память о старых событиях новыми. Сперва они просто откладывают историю в дальний ящик, а сверху накапливают кучу новых событий, а следом ещё, и ещё, и ещё… до тех пор, пока первоисточник не затеряется, а память о прошлом, исказившись с течением времени, не деформируется бесповоротно. Что-то начинает стираться, детали плавно перекачёвывают в новую историю, и тогда люди начинают помнить и почетать новую, возможно более красивую, чем первоначальная истина. Это естественно, а всё, что естественно, — есть правильно. Мир сам себя строит, жизнь и хаос, пылко сплетясь, циркулируют тонкой энергией и пронизывают время и живую материю. Хаос есть жизнь, анархия есть порядок. Время есть развитие, развитие — рождение новых истин. Такой мир мечтал создать Амон, таким его хотели видеть его братья и сестры. И таким они его покинули, оставив Царя богов наедине со своим главным творением. Амон заперся в своём храме, справляясь с вынужденным одиночеством скитанием по своему лучшему творению. Воды хаоса приняли его как хозяина, забвение с трепетом шептало его имя, с истоков мира божество наблюдало его изменения. Чонгук, шмыгнув холодным носом, трёт заслезившиеся глаза, не позволяя влаге сорваться с ресниц. Он откладывает свитки в сторону, но в руках оставляет только один. Ещё не пожухлый от времени, практически новый и для него самый драгоценный. Книга мёртвых, написанная идеальным, калиграфичным почерком. Чонгук с первого символа узнал творение дедушки. Каждое слово выведено аккуратно и точно, в каждом символе чувствовалась тоска и любовь. В пользу умершего здесь перед богами воспевается робость и невинность детской души, дедушка однозначно постарался, чтобы как можно сильнее и деликатнее смягчить суд мертвых для своего внука. Ещё одна неоспоримая и самая, пожалуй, невероятная истина — его смерть. Чонгук мёртв. Даже в лице перемениться не может. Сердце стучит как бешеное, но дышит он ровно, слёзы не льёт, только гул в голове служит самым ярким показателем медленного разрушения чужого хрупкого мира. В черепной коробке бьётся в сумасшествии рой голодных мух, бедолаги стучатся и колечатся друг об друга, норовят пробить путь на свободу. Его больше нет. Тот тринадцатилетний мальчик остался лежать в песках, замёрзший насмерть и найденный стражей к обеду следующего дня. Его тело доставили семье, царь Египта посмертно простил оплошность мертвеца и отдал его тело в распоряжение семьи. Матушка до последнего откладывала похороны быстро гниющего тела, ожидая пока её старший, и теперь единственный, сын воротится и расправится с похоронами. Из-за срочностей с похоронами никто не успел озаботиться сбором денег на достойную мумификацию, мальчика пришлось хоронить по самым простым мотивам. А книгу дедушка закопать вместе с внуком не успел, уже после похорон передал своей невестке с просьбой принести её внуку на место захоронения, но вместо этого мать просто… спрятала её. Брат нашёл книгу мертвых совсем недавно, поссорился с мамой и сам принёс её как последний, пусть и запоздалый, подарок. Для живых Чонгук навсегда так и остался малолетним преступником, замерзшим насмерть в бегах. И сам себя он всё ещё таким и ощущает, но теперь только ярче.

Мёртв.

Он смотрит на свои руки: красивые ладони, вытянутые пальцы с парой полюбившихся колец. Они достойны симпатичного молодого омеги. Длинные ноги, ладная фигура и привлекательное лицо. Действительно ли он выглядел бы именно так, если бы не умер, если бы вырос в своём, человеческом, мире? Ныне дитя, носившее его имя, мертво, но чем тогда является нынешний «Чонгук»? Имеет ли он право называться этим именем, если его обладатель на деле мёртв уже шесть лет? От новой правды страшные мысли накрывают его словно каменной плитой, в горле ком, в мыслях гул. Омега щипает себя за руку и понимает, что ничего не чувствует. Пробует ещё раз и хмурится, припоминая, что раньше чувствовал боль, но что же теперь?.. Понимание приходит, когда взгляд цепляется за посиневшие подушечки пальцев.

Холодно.

Снаружи и внутри.

Мир водночасье потух. Мелкая надежда ещё хоть раз в жизни увидеть свою семью канула в забвение, и всё, о чём теперь он мог грезить — броситься следом, потеряться в водах хаоса, раствориться без следа. Теперь ничто не имеет смысла.

꧁☥꧂

В последние дни собрания богов мало чем отличаются от всех, что проходили прежде. Галдёж эннеады и всех примыкающих к ним членов божественного совета, надменный вид молчаливого Ра, сидящего во главе стола, препирания Исиды с её невеской Хатхор, с которой, кажется, женщина уже никогда не сможет найти общий язык, ибо каждая их встреча означает рождение новых конфликтов. Осирис никогда не вникал в их перепалки, он и времени с женой особо не проводит, пожизненно застряв в Дуате, а его присутствие в комнате полной богов на деле просто проекция. Из-за неудач прошлого он больше не может пересилить грань между миром мертвецов и их, живым. Он только и может, что царствовать в Дуате и посещать воды хаоса, примыкающие к храму истока. Ему всё это привычно, уже много веков он растворяется в этой обыденности, но каждое отхождение от сложившейся нормы режет глаз. Что-то не так. Тот как-то резко переменился в последние шесть лет. Поначалу Осирис думал, что Маат наконец решилась совместно с мужем привести в мир новую жизнь, но этого так и не произошло, шёл год, другой, Тот всё оставался странно заведённым и каким-то слишком улыбчивым, а на все вопросы отвечал размытым «Брат мой, глядишь, однажды снова подвинет вас за столом, всё нарадоваться не могу». Настораживает, слишком. Вся эннеада и весь её совет уже слишком долго ждут, когда Амон наконец уйдёт в забвение, вслед почти за всеми членами предыдущей династии. У Осириса нет неприязни к старому царю богов, но вот эннеада… если говорить сжато — его боятся. Особенно Ра. Будучи нынешним главой божественного правления он чувствует угрозу. Амон дал ему жизнь и власть, он же может всё и забрать. И размытое откровение Тота для них всех — ощутимая угроза. Только Маат, зная явно больше со слов мужа, пребывает в спокойствии, пока все прячут смятение. Но что по-настоящему настораживает Осириса, это причины перемен Амона. В последний раз он пришёл в движение, когда перехватил души котят из дальних земель, чем ощутимо сотряс мировое равновесие. Хотелось бы верить, что на то не те же причины, что шесть столетий назад. В своей задумчивости бог не сразу слышит, как его окликают. — Осирис, — окликает Тот, — Прости, если отвлёк. — Ничего страшного, — вздыхает названный и потирает переносицу. Даже раз в полгода выслушивать голдёж кучи богов для него, привыкшего к мертвенной тишине Дуата, это слишком. — Тебе что нужно? — Да, помнишь, как я тебе давал пару свитков из своей библиотеке, — на мгновенную хмурость Осириса Тот добавляет в пояснение: — где-то двадцать лет назад, история письменности и структура души, они были нужны тебе для обучения новоприбывших в Дуат низших божеств. — Припоминаю, я разве не передавал их обратно в твой храм? — Тот в ответ качает головой. — Видать, запамятовал, скоро отправлю их обратно. Но почему ты вдруг вспомнил об этом? — У меня просто есть один друг, он зависим от постоянного получения новой информации. Недавно он как раз стал интересоваться этими темами, но в библиотеке брата такие тексты не водятся, а я, как на зло, нужного материала по ним в своём храме не нашёл. Осирис только-только открыл рот, чтобы пообщать вернуть чужое в ближайшее время, но осёкся на первом же слоге, зацепившись сразу за несколько странностей в словах древнего бога. — Твой друг живёт в храме Амона? — Д!-.. — из Тота чуть не вырвалось беспечное «да», но он быстро сообразил, что чуть не сболтнул лишнего. — Это ведь не та жрица-гусыня, — не вопрос, утверждение. Если бы Тот был человеком, сейчас по его лицу струился бы холодный пот. — Насколько я знаю, Амон очень трепетно относится к своей библиотеке, — она для него драгоценна и даже жрецы, выбранные для поддержания порядка в коллекции древнего бога, стараются минимально контактировать со свитками, чтобы ни в коем случае не навлечь на себя гнев господина. — Ей он бы точно не позволил трогать свою драгоценную коллекцию. Растеряное лицо Тота сказало всё само за себя. Осирис даже не ждал от него ответа, ему хватило и реакции. Пусть его приятель и древнее божество, но слишком честное и открытое, иногда даже не верится, что они с Амоном приходятся друг другу братьями. В эту самую минуту Тот мог только крутить в голове одно единственное слово: «…блядь».

꧁☥꧂

С тех пор Тэхёна не видно. По календарю минуло два месяца. Шестьдесят один день, каждый из которых тянулся долго и нудно. Каждый день в этом храме для Чонгука был особенным, мышонок здесь никогда не скучал. А без Тэхёна заскучал. Первый месяц он горевал, спрятавшись в своих покоях, Зулу не впускал, Луизу и Карину вынуждал скулить под дверью несколько раз в день с некоторой периодичностью. Ему нужно было время, чтобы осознать, принять, понять. И понять оказалось сложнее всего. Только к середине второго месяца он перестал возводить «Амона» в ранг злодея, и спустя ещё полмесяца вынудили себя простить. Как бы ни старался, долго обвинять Тэхёна он не может. Всё же, нашлась одна вещь, в которой его древний друг ему врал. Он притворялся обычным призрачным жрецом, когда на деле был богом. И это Чонгук ему тоже простил. Тэхён для него оказался слишком дорог, чтобы просто взять и возненавидеть. Хорошего в его словах и действиях оказалось больше, чем причин для ненависти. Он не дал ему выйти на тропу в Дуат, и за это омега ему сильно благодарен. Нельзя отрицать, что той ночью в пустыне Чонгук на долю секунды стал мечтать о забвении. Был отчаян и глуп. На деле он бы никогда не отказался от своей жизни. Он любит своё имя, свою семью, свою жизнь тем, кем он являлся, меньше всего на свете он хотел ступить на круг перерождения. Своим решением забрать несчастного к себе на попечение Тэхён неосознанно исполнил его негласное желание. Здесь он приобрёл много совершенно разных и необычных знаний. Тэхён обучил его древнему языку, дал разрешение ходить везде, где мышонку только заблагорассудится, и всегда был рядом. Он облегчил Чонгуку тоску по семье. Зула, кошечки и он — его новые близкие, дорогие друзья. Словами не описать, насколько омега рад их присутствию в своей жизни. Или, вернее будет сказать, «после жизни»?.. Слишком колючая тема. Пару раз Чонгук обходил весь храм в надежде встретить Тэхёна, но так на него и не наткнулся. Он спрашивал у гусыни и кошек, куда подевался хозяин храма, но те только грустно вздыхали и пожимали плечами. И Тота давно не видать. В последний раз он упоминал, что уходит на божественное собрание минимум на два дня, но прошло уже десять, а его всё нет и нет. Сплошь одни разочарования.

…ещё и он прицепился как пиявка.

Сегодня Чонгук снова у реки на развалинах, но на этот раз не ради жгучего солнца и не в компании двух больших кошек. Сейчас он здесь ради звёзд и полуночной грусти. Иногда полезно остаться наедине с собой, своими мыслями. Он взял с собой шкуру, замотался по подбородок и теперь, присев на давно насиженый камень, наблюдает за россыпью мерцающих звёзд. Никто ему так и не ответил, чьи это шкуры, Тэхён на вопрос лишь непонятно усмехнулся и пожал плечами, но Зула обмолвилась, что многое в храме, включая ткани, фрукты и растения, существуют только во владениях их господина, когда как в человеческом мире от всего этого не осталось и следа. Здесь много древнего, вымершего, и если бы Чонгуку не сказали, он бы так и продолжил думать, что всё странное-окружающее просто какие-то иноземные диковинки. Правильно говорил Тот, в истоках скрывается куда больше, чем может охватить воображение. И Тэхён теперь скрывается, чем исключительно раздражает. Наверняка всё видит и слышит, чувствует каждый шерох в стенах храма и вне его. Цокнув на досаду от своих мыслей, Чонгук откидывается спиной на камень и шлёпает ступнёй по поверхности бегущей воды. — Ишак ты упёртый, а не бог, слышишь меня? Эй! — выкрикивает в небо, раскинув руки в стороны, и смотрит на звёзды с не присущей ему злобой. — Ненавижу! Фыркнув возмущённо, он вновь отрывает спину от камня, упирается в него руками и переклоняется, заглядывая в воду. Не может ни усидеть на месте, ни мысли остановить. В сознании раздрай, в сердце буря похуже любой песчанной. Единственное его успокоение — наблюдение за текущей рекой. Пусть это и не устаканивает мысли, но сердце хоть немного успокаивается. Ночь холодит открытые участки кожи, шкура щекочет подбородок и шею. И всё же, хорошее здесь место. Волшебное. Спать тянет неумолимо, время позднее, но Чонгук не спешит уходить. Не хочет. Может, если он просидеть на этом месте ещё пару дней без движения, Тэхён появится? Или это уже совсем по-детски? Чёрт возьми… Взгляд плывёт, картинка мутнеет. Омега всё ещё слышит шум воды и из-за него, видимо, и проваливается в дрёму. Интересно, что будет, если прыгнуть в реку? Тревожная мысль в мгновение ока выдёргивает из сна. Чонгук вздрагивает на месте, шокировано уставившись перед собой. Вода стремится нескончаемым потоком куда-то вглубь руин и уходит под камни вниз, а поток не убийственный, но всё равно достаточно сильный. Больших кошек весом больше восьмидесяти килограмм он не снёс, но что, если туда нырнуть молодой омега небольшой комплекции? Прокатится телом по камням, переломать пару костей, но шанс умереть всё равно не велик. И возможно ли умереть, будучи уже мёртвым?.. Чонгук не знает, чем он стал, но точно понимает, что физической оболочкой наделён. Если и её сломать, что станется с душой? Выберется ли она из храма? Одним богам известно, что его так помутнило. Сам не поймёт, зачем так сильно наклонился над водой, что искал в глубине волшебных буйных вод. Помнит только, что в хмуром изумлении уставился на смутное очертание больших черных глаз. Их взгляд казался проникновенным, властным, холодным и приказывающим. В ближайшей местности не прозвучало ни единого слова, но омега чётко осознавал этот вкрадчивый приказ. Ему нужно было коснуться воды. Спуститься, уйти в глубины. Принять протянутую руку. Он был готов. Когда-то давно Чонгук даже жаждал этой встречи. Знает наверняка, но не помнит, почему. Кого он хотел встретить, на чью милость надеялся? Кажется, это было той ночью, в песках… …кончикам пальцев оставалось совсем чуть-чуть до соприкосновения с речной гладью, ещё бы пару миллиметров и!- — На тот свет торопишься, мышонок? Голос Тэхёна прозвучал с не присущей ему грубостью. Резкий рывок назад, за талию, тоже нечто новое и совершенно несвойственное другу. Чонгук не сразу себя осознал. Ещё секунду назад он тянул руку к очертанию незнакомых пронзительных глаз, теперь же лежит на чужой груди, сильно сдваленый руками по рёбрами, в смешной раскоряченной позе. И только он успевает понять свое положение, как оно тут же резко меняется. Тэхён разворачивает его рывком, притягивает за плечи и смотрит с такой злостью, которую Чонгук, пожалуй, предпочёл бы никогда не видеть на лице спокойного доброго друга. — Ты совсем рехнулся, скажи на милость? — Тэхён эти слова практически цедит в удивлённое лицо омеги. — Что ты собирался делать, захотел подохнуть во второй раз, чтоб уже наверняка?! Единственное, что Чонгук мог делать в этой ситуации — шокированно всматриваться в смутно знакомое лицо божества. Это не тот же друг в форме ровестника, на сей раз Тэхён подобен Тоту, неестественно огромное человекоподобное существо неописуемой красоты. В любое другое время омега надолго бы завис за разглядыванием истинного божественного лика Амона, но обстоятельства располагают на другое. — Тебе здесь так плохо? Чего тебе не хватает? — Чонгук уже с трудом понимает, страх в Тэхёне играет или же злоба. Или одно вытекает из другого? — Почему ты так стремишься уйти от меня? Именно последние слова смогли задеть что-то глубоко внутри. Словно понимание, давно дремавшее в глубинах сознания, наконец всплыло на поверхность. Знаете, а ведь во всех сохранившихся писаниях Амон — фигура грозная и отчужденная, хозяин хаоса и прародитель жизни. Всё и ничего в одном существе, нечто опасное и неприветливое, возникшее прежде богов творения. Но как бы ни были величествены благоговейные описания сути древнего божества, тянущиеся ещё со времён процветания его культа, здесь и сейчас перед ним именно Тэхён. Уставший от потерь и одиночества, с оголёнными страхами и искренней печалью, сокрытой за напускным бешенством. Чонгук в нём видит не первозданный хаос, испокон веков стоящий у истоков мира. Он в нем видит своего давно и горячо любимого друга, свою невзаимную, но бережно хранимую любовь. — Что насчёт тебя? — выкроив удобное мгновение между горячими речами, Чонгук умудряется вставить своё слово. — Почему так стремишься спрятаться от меня? Разве же я просил? Разве же ты не видел, как я слоняюсь по всему храму и через раз бранюсь на одного баранистого божка?! Скинуть тяжеленные руки с плеч просто невозможно, что вынуждает почувствовать себя настоящим мышонком в сравнении с величием истиной формы божества. Но Чонгук не сдаёт позиции, отвешивает звонкий шлепок по чужой груди и мгновенно чувствует отдачу в руке, но даже не морщится, не до того ему. — Ни за что на свете не поверю, что ты ничего не слышал, — уже рыча наравне с Тэхёном. — Ты знал, что без тебя мне будет одиноко, но всё равно исчез, ни о чём не предупредив. А если бы меня в воду не поклонило, ты бы вообще никогда больше не явился? — Я бы никогда не бросил то, за что ответственен, — и слова настолько напористы, что их просто сложно не принять на веру. — Ты мне дорог, пойми, но от стыда меня это не избавляет, и… — его тон понемногу сбавляет градус, хватка на плечах ослабляет. Он смотрит неотрывно в большие чёрные глаза мышонка и невольно находит успокоение, — Мне нужно было время, чтобы подготовить себя к твоей возможной ненависти. — Что за вздор? — Чонгук возмутился мгновенно. — Даже не думай говорить, что этот вариант не был возможен. Я буквально выдернул тебя с тропы в дуат просто из-за собственного бзика. Это неправильно, но понимание ко мне пришло лишь со временем. Назвать тот «жест доброй воли» эгоистичным будет мало. — Но я же ни в чём тебя не виню! — это самоуничижение со стороны божества вовсе не тот результат, на который рассчитывал Чонгук, затеивая этот разговор. — Я благодарен за возможность остаться собой, и мне не хотелось становиться кем-то другим, там, в новой жизни. — Повезло, раз так, но это не отменяет мой проступок. Я увидел в тебе что-то от своей прежней семьи, самолично ввязался в баланс и выдернул твоё естество в самое опасное и незримое место во всех возможных пространствах. Просто потому что ты показался мне похожим на них. Когда он только почувствовал ребёнка, ночью, одного, во враждебной пустыне, едва живого… подействовал он быстрее, чем успел обдумать. Поначалу считал это правильным, Чонгук был просто очаровательным, проявлял недюженное любопытства, совал свой носик во все возможные щели, воистину мышонок. Но потом, с течением времени, стало приходить понимание, вина. Его угнетало содеяное. Тэхён дал ему возможность вырасти, но с каждым годом Чонгуку становилось по-странному хуже. Эффект искусственного вмешательства в душу даёт обратное действие. Он умер, замёрзнув в пустыне, и теперь вновь замерзает прямо на глазах. Ему всегда холодно не потому, что в храм почти не проникает солнце, не потому что сооружен он исключительно из камня. — И что теперь, всю жизнь винить себя за это будешь? К огромному удивлению Тэхёна, Чонгук, задрав голову, усмехается почти презренно. И смотрит так, словно хочет вывернуть его душу наизнанку. Мышонок вырос, с какой стороны ни глянь. Небось, при жизни отбоя от поклонников найти бы не смог. Он сильный, красивый и душой и телом, и даже в следующей жизни, несомненно, он мог бы стать кем-то даже более прекрасным. — Знаешь, что меня действительно бесит в тебе? — омега тычет пальцем ему куда-то ниже груди, выше просто не достаёт, слишком большим Тэхён ощущается в своей настоящей эпостаси. — Ты слишком добрый, слишком ласковый и никогда ни за что не смеешь меня наказывать, никогда не ругаешь. Я вообще впервые услышал твой повышенный голос совсем недавно, но прежде — ни разу. И меня бесит, что такое отношение ко мне прилипло только из-за того, что мой образ наложился на твои старые раны. Лицо мужчины мгновенно исказилось. Да, этого Чонгук и хотел. Ему нужна была отдача, нужно было что-то другое, что-то не подконтрольное. Правда. Её омега научился ценить по-настоящему. — Что значит «прилипло»? — Тэхён сильно наклоняется, чтобы заглянуть в очевидно уставшее лицо мышонка. На его собственном застыла странная досада. — То оно и значит, — вздыхает Чонгук. — Ты сравниваешь меня со своими братьями и сестрами, ты запомнил их детьми и постоянно видишь во мне их отражение. Но упускаешь самое очевидное. Ощутив маленькие ледяные ладони на своём лице, Тэхён теряется. Это… странно. Не ждал он таких разговоров, не хотел слышать такие громкие и колючие слова от дорогого мышонка. Он сильно изменился, стал совершенно другим в сравнении с тем, каким был, впервые очутившись в храме. За это одновременно и гордость берёт, и тревога душит. Чонгук по натуре все ещё человек, но уже едва наполовину, и потому любое его действие ощущается чем-то опасно непредсказуемым. Он держит холодными руками его подбородок, заглядывает в безупречное лицо, выражая глазами возмутительную истину, и тревожит внутренности. Святые воды хаоса, что же это творится… — Я для тебя никто, — словно кувалдой по затылку. — Я не твой брат, не твой друг, не верный подданный. У меня был брат, были близкие друзья, и их мне с головой хватало. Но тебе я никем не прихожусь. Ты бог, а я всего лишь мгновение в твоей бесконечности, посмевшее замахнуться на чувства, которые даже самые преданные жрецы не вправе выказывать своему покровителю. Тэхён понимает его с большим трудом, тратит драгоценные секунду на усвоения слов мышонка, словно его слова шифр, а не кричащая правда. Он не был готов. Не ждал, что когда-то в жизни услышит нечто подобное в свой адрес. Были периоды, когда некоторые боги из нынешнего поколения предлагали выгодный брачный союз, но то было лишь в целях укрепления власти и никак не из искренних побуждений. Естество, свыкшееся с бесконечным одиночеством, с большим трудом принимает правду, ярко плещущуюся на глубине искренних влюблённых глаз. Да быть того не может. — Мне не нужна твоя братская любовь, от неё мне тошно и больно, — добивает последней оставшейся правдой. — Я влюблён в тебя.

Ты бог, а я всего лишь мгновение в твоей бесконечности, посмевшее замахнуться на чувства, которые даже самые преданные жрецы не вправе выказывать своему покровителю.

Я влюблён в тебя.

Каким смелым, однако, вырос мышонок. Признание сдавливает Тэхёну сердце, разом становится так… горько. Он позволил себе совершить слишком много ошибок за слишком короткий период. — Мне жаль, — слетает хриплым тоном практически само по себе. Чонгук горько усмехается, качает головой. И смотрит так пронзительно и ласково, что подневольно наружу лезет жгучий стыд. Больно, мышонку больно, но он улыбается, не отрывает глаз и не выдаёт ни единого намёка на обиду. Словно знал, что так всё и будет. Набрав в лёгкие побольше воздуха, Чонгук быстро тянется ввысь на одних носочках, оставляет короткий, почти детский, поцелуй на толком не шелохнувшихся губах мужчины, и почти сразу же отстраняется, чувствуя странное, холодное покалывание в груди. — Жалей себя, — омега тяжело сглатывает, отнимая руки от лика божественного, — но только не меня. Я не потерплю жалости в свою сторону. И извинений никаких не жду, в них нет нужды. Просто мне показалось важным озвучить давнюю правду. Но вот вопрос, был ли в этом толк? Ты ведь давно должен был знать о моей маленькой тайне, или всемогущему хозяину хаоса просто не хотелось принимать детскую влюблённость мёртвого безродного человеческого мальчишки? — Ты слишком себя принижаешь, — ровный тон Тэхёна звучит непривычно бесцветно. — Всего лишь трезво смотрю на факты, — качнул мышонок головой. — Но не это сейчас имеет значение. Больше всего на свете я хотел бы сказать, что если бы мне дали на выбор: переродиться в лучшее время и в лучшей семье, либо остаться подле тебя, в своём привычном теле на веки вечные… Я бы без раздумий выбрал второе. Но тебе это не нужно, а я не люблю навязывать себя. Чонгук резко разворачивается, стремясь скрыть свои зажмуренные глаза, но Тэхён всё равно замечает. — Поздно уже, время отхода ко сну, — омега резко съезжать с темы. — ступай к себе, где бы ты там не обитал, и я тоже пойду. Утро вечера мудренее. Сложно понять, чем был обусловлен порыв Тэхёна, когда его рука дёрнулась, словно в надежде коснуться ускользнувшей фигуры. Всё, что божеству было ясно наверняка, — что-то не так. На душе тревожно. Чонгук выложил правду слишком внезапно, и выдал её так, словно стремится распрощаться раз и навсегда. Но ведь этому не бывать. Пока он в пределах храма истока, ему не выбраться. Весь он окружён водами хаоса, а за ними — прямая тропа в дуат. Ему не выбраться самостоятельно, человеку не подсилу обнаружить нужные лазейки. Идти за омегой Тэхён не спешит. Чонгуку сейчас меньше всего нужна его компания, а ему — время на принятие, осмысление и попытки придумать, как быть дальше. Вернувшись к себе, Чонгук бесцветным строгим тоном велит Луизе и Карине оставить его одного. Тигрицы, недовольно зарокотав, всё же не смеют ослушаться, и не впускают женщину-гусыню, едва успевая переступить порог, уволакивают за собой. Он сбрасывает с себя шкуру безымянного зверя и, сев на скамью, ёжится от кусачего холода и запаха залежалого праха, бродящего за ним попятам вот уже несколько недель. — Стоит ли мне на сей раз спросить, изменилось ли твоё решение? Вздрогнув от низкого холодного тона, протянувшегося острыми нитями из глубины, казалось бы, самой обыкновенной тени, Чонгук обнимает себя за плечи, глотая липкий ком в горле. Он рядом уже очень давно. Он следует попятам, шепча неприятные правды. Он искушает его пойти с ним, покинуть храм, ступить на уготованную ему дорогу. Ждёт, терпеливо, внимательно следя. — Я люблю его, — искренний шепот в тишине. — Об этом я в известность поставлен, — Чонгуку представляется, как с этими словами божество в собачьей маске склоняет голову в бок, что он уже смел наблюдать множество раз за минувшие дни. — И я не хочу уходить, — всхлип едва не слетает с губ, но Чонгук себе этого не позволяет. — Не хочу его забывать. — Суд эннеады может принять меры против господина Амона в случае ещё большего препятствования естественного течения мирового баланса, — чётко и бесчеловечно, без единой лишней эмоции. — Твоё время всё равно на исходе, он не смог бы держать тебя в этом теле вечно. Чонгук даже не нужно требовать подтверждение, оно и так у него буквально на руках. Взгляд невольно косится вниз, на ладони. Кончики пальцев уже окрасились в синий трупный цвет, и разрастается он по коже слишком стремительно. Ему искренне интересно, что собирался делать Тэхён в случае, если бы Чонгук остался в стенах этого храма, на какие бы метаморфозы толкнул его едва живое тело, чтобы оставить подле себя? Но более нет смысла гадать. Меньше всего он хотел бы сидеть у кого-то на шее, быть чьей-то обузой. Тэхён наверняка так не считает, наверняка он даже обиделся бы, скажи ему Чонгук нечто подобное. Но даже это понимание не помогает ему унять противное зудящее чувство. Ему нужно уйти. Ради всеобщего блага. Ради его блага. На нижней части лица Анубиса, едва заметно выглядывающей из-за маски, появляется почти незаметная ухмылка, когда потерянный человек по своей воле вкладывает свою холодную руку в его, неестественно большую и слишком тёплую как для бога из глубин Дуата. — Уверяю, твой выбор единственно верный, — Чонгук ему не верит, конечно же, но разумно помалкивает, стараясь не обращать внимание на плывущее вокруг пространство. — Более тебе не о чем переживать.

꧁☥꧂

Раскинувшись на своём холодном троне в небрежной позе, Осирис подпирает щеку кулаком и неотрывно наблюдает, как ладная фигура Анубиса поднимается по лестнице к нему навстречу. Он уже знает, зачем он пришёл и что хочет донести. Душа ребёнка уже ждёт в зале суда, пришла добровольно. И Осирис ни на минуту не сомневается, что поступил правильно. Это должно было случиться. Человеческой душе нельзя жить во внутреннем храме, нельзя беззаботно общаться с богами каждый день и жить припеваючи, оберегая свои неправильные чувства. Людям нельзя любить богов, богам воспрещено препятствовать судьбе людей. Эти заветы неприложны, нарушает один — страдают все. И раз уж такое несчастье приключилось, решение надо принимать быстро. Сегодня суд пройдёт без него. Что ещё более удивительно — Осирису страшно. Не просто тревожно, его действительно сковывает страх. Сегодня он ждёт его. Готовится лично встречать. Амон будет в ярости. В его глазах Анубис и Осирис поступили подло, но для них это последнее, что имеет значение. Он придёт, уже подступает. Приближение хаоса невозможно предугадать, но зная характер Амона… уже через считанные минуты придётся вновь вылавливать себя по кусочкам с глубин Нила. Прежде у Осириса был подобный опыт с одним из своих братьев, в последствии привёдший к вечному заточению в Дуате, но какие побочные эффекту будут на сей раз, если он пострадает не от руки равного себе божества, а чего-то более древнего, более злопамятного и разгневаного. Правящая эннеада неспроста боится возвращения Амона. Любой его шаг ставит привычный им мир под угрозу. Одарив их всем, он может и запросто это забрать. Когда-то в правления их землями сидел Осирис, позже Сет, Гор, теперь же всё возглавляет Ра, вернувшись на престол во второй раз. И если у богов к Амону заложен страх на биологической уровне, то у Ра к нему остро стоит особая ненависть. Отказали ему, видите ли, не разделили любовь. Осирису никогда не было дела до его злобы и ревности, но на сей раз воспользоваться ей он не побрезговал. Только благодаря богу солнца Анубис смог вывести душу ребёнка из храма истока. Наверняка Ра испытывает извращённое удовольствие от возможности «устранить» ещё одну неугодную ему единицу, посмевшую приблизиться к его заветному желанию непозволительно близко. Тот мальчик ведь не единственный, к чьему уходу Ра лично приложил руку. Он никогда им не вредил, но всегда успешно проворачивал задуманое окольными путями. Только вот, Амону до этого дела не будет, ибо весь его гнев в первую очередь без разбора… От громогласного грохота, встрепенувшего весть храм, Осирись напрягает челюсть, в волнении хрустя пальцами. …гнев прародителя падёт на него, как на главного зачинщика. Видя, как разлетаются в щепки величественные каменные ворота, как под ногами божества плиты трещат, Осирис до последнего старается себя убедить, что сделал всё ради блага. — Верни мне его. От громогласного голоса Амона сотрясаются стены. Осирис видел его в разных формах, но сегодня, здесь и сейчас, он впервые внушает такой ужас. Глаза заволочены непроглядной чернотой, шаг тяжелый, за разъяренной фигурой тянется призрачный чёрный след. — Исключено, — отзывается ровным тоном. Амон движется слишком стремительно, Осирис не успевает ничего понять, когда тяжёлая рука внезапно с угрозой сдавливает его челюсть. Он способен раздавить её одним нажатием, но не делает этого лишь из-за того, что хочет получить ответы. — Ты влез на мою территорию без приглашения или хотя бы предупреждения, забрал моё и теперь, — Осирис перестаёт дышать, с трудом выдерживая на себе тяжесть чёрного взгляда. Он уверен, в глазах отражается суть Амона, внутри него также черным-черно, пустота укоренилась в самом его зачатке. Как это может быть богом? — Теперь ты смотришь мне в лицо, как ни в чём не было, и даже бровью не дёргаешь. Верни мне его, иначе я вырву твой гнилой мозг из черепной коробки и оставлю его в зале заседания эннеады, прямо по центру стола. Красиво будет, не сомневайся. Улыбка Амона выглядит зловеще. Он продавливает кожу на челюсти и шее до глубоких кровавых борозд от ногтей, и пожирает любое сопротивление взглядом. — Это невозможно, — говорить ему удаётся с большим трудом. — Мальчик изначально должен был попасть сюда, ещё шесть лет назад, но ты поступил эгоистично. Своими выходками ты шатаешь порядок. — Мне ничего не стоит воздвигнуть новый, — шипит Амон, с силой впечатывая голову Осириса в каменное подголовье дурацкого вычурного трона. — Сотру нынешнюю действительность и сделаю новую, где всё опять будет по моим правилам. В этой я поступил глупо, дав вам шанс на самостоятельность. Осирис знает, что хозяин хаоса уже не тот, каким был, когда стоял у самых истоков, сейчас он слабее, но всё ещё слишком сильный. Здесь и сейчас ему не удастся всё стереть и начать заново, но ему ничего не стоит набраться сил и через пару десятков лет воплотить озвученное. — Этого ведь можно избежать. Просто верни мне моего человека и всё останется как прежде. — Нет, — ответ чёткий и раздражающе уверенный. — Он уже прошёл испытание весами, и должен был сделать это с самого начала! — Он был моим! Храм сотрясает чудовищный грохотом. Когда боль пронзает всё тело, Осирис ещё некоторое время пытается прийти в себя. Его трон разбит, стена рухнула, а сам он теперь сокребает себя с земли, почти погребённый под грудной обломков. Быть может, там бы он и остался, если бы не жёсткая рука, выдернувшая его наружу за скудную копну волос. — Какое наказание ему дали? — Осирис всё время стойко молчит, но даже его непоколебимость не безгранична, и когда Амон с силой встряхивает его голову, жалобный стон не удаётся подавить. — Отвечай. — Я сам не видел. Не видел! Знаю только, что Ра хотел поместить его в заточение на двадцать лет, и уже потом допустить к перерождению с ещё более плохой кармой. И это лучшее, на что его уговорила Маат, изначально Ра был серьёзно настроен отдать душу Аммат. На короткий миг рука Амона ослабила хватку. Осирис выдохнул с облегчением, но не посмел дать себе расслабиться. С этим существом нельзя терять бдительность. — Без суда? Он просто заранее уже рассчитывал? — неверяще усмехается. Спустя короткий миг унижения, показавшийся едва не вечностью, Осирис вдруг пришёл к одному любопытному выводу. Совершенно случайно, это просто всплыло в мыслях как факт. — …Ты его любишь. Заявление воистину громогласное. Слова сильно ударили, в ушах разразился натуральный звон. Осирис знал наверняка, он прав. Догадки не безосновательны, а своей заминкой Амон только добавил доводам прочный фундамент. Как же всё чудно завертелось. Внезапно для обоих, хозяин хаоса отпускает Осириса и отступает на шаг. Смотрит презрительно, состроив скорбное лицо. Что это значит? Как расценивать такую реакцию? Нужно быть готовым к защите или лучше пытаться наблюдать? — Тебя это не касается. Наглое заблуждение. Чувства богов не должны влиять на людей, и тем более не должны быть к ним причастны. Это непозволительно, извращённо. Выбравшись из каменных развалин, Тэхён стряхивает с волос осевшую пыль и, не глядя, бросает последние слова, наверняка зная, что Осирис передаст их куда нужно: — Я найду его. Дождусь, когда он переродится, сколько бы времени это ни заняло, а потом снова заберу себе. И… вы упустили кое-что очень важное, — Он с хриплой усмешкой оборачивается через плечо. — В мальчике застряла частица хаоса. Глаза Осириса мигом распахнулись в неверии. Он подбирается на месте, сгребая в кулаки мелкие кусочки камней и песка. — Нет, — выдыхает едва слышимо. — Вы же не думали, что прибывание души в храме истока пройдёт для ядра бесследно? Моя частица намертво пристала к человеку, и ни обнаружить, ни вытащить её никто из вас не в силах. Выходит, если верить словам Амона, прямо сейчас совет эннеады допустил к перерождению ребёнка с частицой хаоса в ядре, и теперь, пройдя трансформацию, хозяин частицы сможет без лишних песноплясок обнаружить носителя. — Я найду его, и после этого все вы, без исключения, сунетесь носом в истоки. Я заставлю вас вспомнить ваше место. Помяни моё слово.

꧁☥꧂