Исток

꧁☥꧂

Вертя на пальце прядь, выбившуюся из пучка туго затянутых волос, Равия нехотя допивает свою настойку, с раздражением подмечая, что к вечеру посетителей в заведении дяди заметно прибавилось, даже стук глиняной посуды перебивается их галдежом. Она села специально как можно дальше, но и здесь люди уже успели облепить все ближайшие к ней места. Наконец, по прошествии большей части дня, зной постепенно начал спадать, в планах девушки было вырваться из храма, заглянуть к дяде на перекус и традиционно повидаться с другом перед началом его работы. Примерно три раза в неделю они устраивают короткие встречи, всего на час или два, часто этого не хватает, чтобы выговориться и обсудить волнующее, но иного выбора у них нет. Он работает с вечера и до ночи, а она освобождается только к закату. Ещё совсем недавно они играли в прятки и соревновались в ловле жуков, а теперь с огромным трудом подстраивают время для короткой встречи. Но Равия даже не думает жаловаться и относится ко всему с пониманием. Как бы она ни хотела чаще видеться с другом, это попросту невозможно. Жизнь у Чонгука сложная, за что его чудесному братцу отдельное спасибо. Потягивая хмельной напиток, она рассеянно слушала гул голосов. Рабочие обсуждали цены на зерно, двое писцов у дальней стены спорили о новых указах нома, а за соседним с ней столиком... — ...я ему заплатил. Половину сразу, половину после того, как получу товар, — хриплый, маслянистый голос заставил Равию насторожиться. Она покосилась в сторону. За столиком сидели двое. Один — толстый, лоснящийся от пота купец. Второй — тощий, вертлявый тип с бегающими глазками и тонкими, обветренными губами. — Ты уверен, что он того стоит? Цена... немалая. — Стоит, почтенный Па-шед, — заверил тощий, и Равия с запозданием, но узнала его. Это был мелкий торгаш, вечно отирающийся возле храмов и пристаней, сбывающий краденое и промышляющий сомнительными сделками. — Голос у него — чистый мед. Вельможи из Фив специально приезжают послушать. А уж как он выглядит... — тощий мерзко ухмыльнулся, обнажив редкие зубы. — Сам понимаешь, за такие деньги товар должен быть первосортным. Мой братец Йонэн постарался, вырастил его... для дела. Ещё в детстве пытался сбыть, да тогда не выгорело, старик вмешался, отец их. Но теперь-то отца давно нет, а птичка-певичка выросла и похорошела так, что заезжие вельможи головы сворачивают. Йонэн говорит, что самое время. Он у меня теперь главный по таким сделкам. У Равии мигом похолодело всё внутри, несмотря на духоту. Она вся обратилась в слух, вцепившись в кружку так, что побелели костяшки. Певичка — прозвище, прилипшее к Чонгуку вредной колючкой. Чтобы не стать очередной «жрицей любви» под руководством собственного старшего брата, ему приходилось изворачиваться что есть мочи. Равия помогала ему в силу своих же возможностей, спасала когда единственный близкий друг оказывался в шаге от непоправимого кошмара. Её пытливый друг рвал задницу, выбиваясь в свет, чтобы не пришлось рвать её иным путём. Однажды Йонэн уже пытался продать своего двенадцатилетнего брата на одну ночь обеспеченному стражнику, но повезло, что их отец прознал о сделке за час до кошмара. Через пару дней их единственного родителя нашли мёртвым, забитым до смерти на берегу Нила. Чонгук ни секунды не сомневался в вине Йонэна, он был развит не по годам, жизнь вынудила повзрослеть быстрее, чем нужно нормальному ребёнку. Ему хватило мозгов сбежать из дома и попроситься к подруге. — Твой Йонэн тот ещё пройдоха, знаком я с ним, — хмыкнул купец Па-шед, оглаживая живот. — Но своё дело знает. У него целый храм удовольствий, ходит миф, что лучшие омеги во всём Мемфисе у него проходят обучение. Говоришь, мальчику уже двадцать два? В самом соку. И омега, да? — Чистокровный, — гордо подтвердил тощий, довольно потирая руки. — В роду ни одной бабы, только альфы и омеги. Живёт сейчас сам по себе, работает... думает, что свободен. Глупый. Йонэн ему не говорил, конечно, что давно уже его продал. Ещё когда мальцу девять было, первый договор составили, да тогда тоже не вышло. Но договор-то остался. По старым записям. Формально мальчик давно уже не себе принадлежит, просто не знает об этом. Йонэн всё эти годы ждал, следил, присматривал. Дождался, пока вырастет и расцветет. Сегодня ночью, после выступления... Мои люди его перехватят. Тихо, без шума. Ты получишь свой товар, почтенный. — А если заартачится? Омеги… они же кусачие, — хохотнул купец. — На то есть опиум, — осклабился тощий. — Йонэн ещё и снадобье приложил. Порошок в платок и сладкие сны гарантированы. А утром проснется уже в твоем доме, почтенный. И делать ему ничего не останется, кроме как смириться и принять в себя… настоящее мужское внимание, — и тут же гадко захихикал с собственной пошлой шутки. Кровь бросилась Равии в голову. Ярость, холодная и острая, как кинжал, полоснула по горлу. Тот же мерзавец, тот же почерк спустя столько лет. Всё это время он ждал, вынашивал свой гнилой план, точил зуб на брата, который посмел выжить, посмел вырасти красивым и жить свободно. И теперь, когда Чонгук с концами расцвел, Йонэн решил дожать. Не-ет. Этому не бывать. Она резко поднялась, едва не опрокинув скамью. Дядя Небкед удивленно посмотрел на племянницу, но Равия лишь отмахнулась и, не допив своё пиво, вылетела из заведения. Солнце почти село, тени стали длинными и густыми. Прохладный ветерок с реки шевелил пыль на дороге. Чонгук шёл по направлению к заведению дяди, как и всегда, неспешно, наблюдая за последней светлой полосой на горизонте. В простой, но чистой льняной тунике, перехваченной на талии тонким кожаным пояском. Длинные, чуть вьющиеся волосы были перевязаны в пышный хвост бечевкой на затылке, открывая лицо. Лицо, которое Равия знала лучше собственного. Красивое, слишком красивое для этого пыльного, жестокого города. Тонкие, словно выточенные скульптором черты, большие темные глаза, в коих всегда таилась какая-то необъяснимая, глубинная печаль. За тринадцать лет, что она его знала, он ни разу не позволял себе расслабиться. Всегда в работе, всегда в напряжении, словно ждал удара из темноты. Равия знала эту его черту — он готовился к худшему каждый день, ибо слишком рано узнал, какой может быть подлость, и что помощи от других ждать не стоит, что нужно рассчитывать только на себя. Он улыбнулся, заметив её, и улыбка эта была светлой, открытой, такой... уязвимой. Будто он и не подозревал, какая тень нависла над ним. В его жизни каждый поворот круче и страшнее предыдущего, будь на то воля Равии, все невзгоды бы уже давно перешли с хрупких, но сильных плеч друга на её собственные. Он ей словно брат, и меньше всего она хочет наблюдать его страдания. — Всё хорошо? — негромкий голос Чонгука почти успокаивает. — Ты какая-то нагруженная. — Всё в порядке, — выдохнула она, заставляя себя улыбнуться. Нельзя, чтобы он знал, ему и без того в последнее время нелегко. — Просто день был долгий. Свитки, отчеты... Знаешь, пойдём к воде? Хочу погулять по берегу. Проводи меня немного, посмотрим на звёзды. Ты ведь ещё не опаздываешь? Чонгук удивленно моргнул, но согласно кивнул. — До смены ещё есть время. Они пошли вдоль реки, туда, где причалы заканчивались и начинались заросли сухой травы. Вода в последних тонких лучах заката казалась расплавленным золотом, редкие лодки бесшумно скользили по поверхности, словно изящные призраки. Красиво. Но Равия не замечала красоты, она лихорадочно соображала. — Странные дела в городе творятся, — начала она, чтобы занять время разговором и отвлечь друга от своей нервозности. — В храме Тота все записи сейчас об одном и том же. Ты даже не представляешь, что творится в последние дни. — Что именно? — Чонгук со мгновенно вспыхнувшим интересом вскинул глаза на подругу. Он любил слушать её рассказы, впитывал информацию, как сухая земля драгоценную воду. — Староверы нынче сильно активны, — Равия понизила голос. — Не просто как какие-то безумцы, приносящие жертвы в заброшенных храмах. Это организованные группы. Они бродят по ночам, оставляют какие-то символы на стенах, крадут старые папирусы из хранилищ. Недавно вообще нашли тело стражника у входа в гробницу времён Древнего царства. Говорят, ритуальное убийство, и староверы как-то с ним связаны. Но никаких доказательств нет, пришлось записывать сухие показания. Чонгук задумчиво смотрит на воду, жуя свои губы, и в голове чередою размытых рисунков крутятся воспоминания. Староверы… их сложно не узнать. Высокие люди в чёрных облачениях, а из-за глубоких капюшонов не увидеть их лиц. Чонгук встречал их пару раз. Поздно ночью, когда возвращался с выступлений. Они ходят группами, и никогда по одному, а если проходят мимо, то моментом к коже липнет морозное чувство. Холод пробирает до костей, хотя ночи сейчас теплые. Странное ощущение... Словно нечто маленькое, но мощное, в глубине нутра откликается на знакомую энергию. — Держись от них подальше, — только и сказала она. — Это не люди, Чонгук. Вернее, люди, но уже не те. Говорят, они служат каким-то древним богам, о которых все забыли. Бродят по ночам, ищут что-то... или кого-то. — Иногда мне кажется, что они ищут меня, — и в голосе его прозвучала такая неподдельная тоска, что Равия невольно поёжилась. — Глупость, конечно. С чего бы им искать простого певца? — Глупость, — согласилась Равия, но на душе у нее стало неспокойно. Они ещё немного постояли у воды, глядя, как последняя яркая полоса от солнца угасает в реке, на долю секунды окрашивая воду в яркий багрянец. Равия, как и всегда, проводила друга до дверей заведения, где он должен был петь до позднего времени. Но сегодня она не ушла. — Я посижу внутри, — заявила она, когда Чонгук вопросительно вскинул бровь, заметив её торможение у дверей. — Послушаю твое пение, хочу отдохнуть от храмовой суеты. Он не возражал. Ему было приятно, что друг будет рядом. Равия смотрела на него и чувствовала, как отчаянно бьется сердце. Он был таким прекрасным, таким светлым в этом темном, пропитанном хмелью и жадностью месте. И такие, как тот тощий уродец и купец Па-шед, хотели его осквернить, купить, использовать. До чего же скверно это понимать и признавать. Она сканировала взглядом зал, и когда среди гостей в дальнем конце увидела жирную тушу купца Па-шеда, её сердце пропустило удар. Он сидел, пялился на Чонгука масляными глазами и довольно улыбался, предвкушая. Склизкий старый слизень. Равия медленно, стараясь не привлекать внимания, поднялась и подошла к управляющему. Невысокий загорелый мужчина средних лет стоял недалеко от кухонного помещения, скрестив руки на груди, и внимательно вслушивался в мелодичный голос певца. — Почтенный, — тихо обратилась девушка, коснувшись его рукава. — Видите того человека в углу? С животом, похожим на пивной бурдюк? Управляющий, прищурившись, кивнул. — Он известный вор. У него дурная слава на пристани, — соврала Равия без тени сомнения. — Я записывала показания пострадавших. Он выслеживает слабых людей, часто женщин и омег, а потом грабит их по дороге домой, похищает и продаёт в рабство. Сегодня он явно положил глаз на Чонгука. Прошу вас, когда мой друг закончит выступление, не выпускайте этого человека с его другом сразу. Задержите его под любым предлогом. Хотя бы на несколько минут, пока мы не уйдем. Управляющий забеспокоился. Скандалы в заведении ему были не нужны, но и позволить навредить своему певцу он не мог. С Чонгуком они сотрудничают давно, малец исправно приносит ему хорошую прибыль и богатых клиентов, не хотелось бы его упускать. — Так и быть. Но на месте долго не возитесь, как закончит — сразу дуйте по домам. Равия благодарно кивнула и вернулась в свой угол. Когда он закончил, зал взорвался аплодисментами. Чонгук поклонился, собрал несколько брошенных монет и направился к выходу, где его, нетерпеливо топчась на месте, уже ждала Равия. Как только они выскользнули за дверь, сзади послышался громкий, разъяренный рёв купца Па-шеда, коему перегородили дорогу слуги с вениками и корзинами. Равия внутренне ухмыльнулась, заметив картину краем глаза, но не оглянулась. — Что там? — Чонгук попытался обернуться на шум. — Да ерунда, — девушка беспечно махнула рукой, беря его под локоть и увлекая в темноту узких улочек. — Наверное, какой-то пьяница недоволен, что закрываются. Пойдем скорее, я ужасно хочу спать. Они шли быстро, почти бежали, петляя между домами. Равия то и дело оглядывалась, но погони не было. Видимо, чтобы дать сигнал к действию своим людям, им нужно было выйти из заведения и передать распоряжение напрямую. У дверей его убогой лачуги, прилепившейся к стене богатого дома, она остановилась. — Спокойной ночи, — девушка посмотрела другу в глаза и крепко сжала его ладони своими. — Будь осторожен. Если почувствуешь что-то неладное — сразу беги в наш дом, со мной и дядей безопаснее. Чонгук улыбнулся, но в глазах его мелькнула тревога. — Что на тебя сегодня нашло? Нервная вся какая-то. Точно всё хорошо? — теперь уже и сам омега не на шутку забеспокоился. — Всё хорошо, — соврала девушка. — Просто устала. И за тебя волнуюсь. Ты же меня знаешь, мне для волнения поводы не нужны, я всегда излишне бдительная. Когда Чонгук вошел в дом, она ещё долго стояла под дверью, вслушиваясь в тишину. А потом, убедившись, что всё тихо, побежала домой, молясь всем богам, чтобы её уловка сработала и завтра.

꧁☥꧂

Дядя Небкед жил не один. С ним в маленькой комнатке в задней части заведения обитал его папа, совсем уже древний старик по имени Юнги. Равия знала, что дедушка когда-то был жрецом в храме Исиды в Фивах, но потом что-то случилось — поговаривали, что он потерял кого-то очень близкого, ушёл из храма и завёл своих детей. С тех пор прошли десятилетия. Теперь он не вставал с плетёного кресла, лишь тихо сидел и смотрел куда-то в пустоту мутными от старости глазами. Он почти не говорил, только иногда мычал или выдавливал из себя одно-два слова, от которых у Равии сжималось в сочувствии сердце. Чонгук никогда его не видел. За все тринадцать лет, что омега прожил в тесном общении рядом с их семьей, он ни разу не заходил в комнатку к дедушке. Сначала был слишком мал и напуган, потом слишком много работал, а потом съехал и появлялся у них только по делу или чтобы повидаться с Равией. Да и зачем молодому парню старик, который только мычит и смотрит в стену? Равия рассказывала о дедушке, но водить Чонгука знакомиться как-то не приходило в голову. Дедушка всё равно никого не узнавал и не реагировал даже на своё имя. Но сегодня старший жрец вручил ей корзину с финиками, лепешками и кувшинчиком пальмового вина. — Возьми, девочка. Передай брату моему Небкеду, что мы его помним, пусть заглядывает к нам почаще. И папе его поклон. Говорят, старик совсем плох стал. Равия взяла корзину и, вместо того, чтобы идти домой, отправилась в заведение дяди. По пути она заскочила в лавку, купила немного сладкого сыра, который дедушка Юнги когда-то любил, в редкие минуты просветления. Сегодняшний день был слишком тяжёлым, полным переписей старых судебных дел, и ей хотелось отвлечься, сделать хоть что-то хорошее. А ещё она хотела забрать Чонгука с собой, чтобы не оставлять его одного ни на минуту. Хотя бы не в ближайшие дни, пока ажиотаж вокруг его «покупки» не уляжет. — Чонгук! — окликнула она друга, заметив его фигуру у прилавка с рыбой. — У тебя сегодня выходной? Я как раз к дяде иду, несу гостинцы из храма ему и дедушке. Пойдем со мной, ты же его ни разу не видел? Всё рассказываю о нем, а показать не показывала. А он сегодня, говорят, плох совсем. Может, это последний раз... Она осеклась, но Чонгук и без продолжения всё хорошо понял. В его глазах мелькнуло сочувствие. — Пойдем, — вздохнул омега. — Проведаем дедушку. Ты столько о нем рассказывала, а я действительно ни разу его не видел. Стыдно даже — столько лет знакомы, а с твоим дедушкой пересечься мне так и не довелось. Они вместе дошли до заведения. Дядя Небкед, увидев племянницу с корзиной и Чонгуком по правую руку, расцвел, но в глазах его была тревога. — Равия, дедушка сегодня... сам не свой. С утра проснулся, глаза ясные, смотрит на дверь и ждет кого-то. Я его спрашиваю, мол кого ждёшь? А он мычит и жестом прогоняет меня. Воистину необычно… это в некоторой степени пугает. Дедушка Юнги сейчас самый старый житель их города, и слышать, что он вдруг оживился и смотрит в дверь, кого-то ожидая… хотелось бы верить, что ждёт он свою внучку в гости, а не открытия тропы в Дуат. — Мы как раз проведать его пришли, — бодро заявила она, беря Чонгука за руку и утягивая в тесную комнатку. — Пойдем. А комнатка уже давно пропахла травами и старостью. Дедушка Юнги сидел в своём неизменном кресле, укрытый выцветшим льняным покрывалом. Он был очень худ, кожа обтягивала череп, руки, похожие на птичьи лапы, нервно теребили край ткани. Но глаза... сегодня они не были мутными. Они смотрели на противоположную дверь с таким напряжением, словно старик ждал кого-то очень важного всю свою жизнь. Сорок два года, именно столько прошло с той ночи, когда его мир рухнул. Он старался жить, даже смог повстречать достойного альфу, родить двух замечательных сыновей, но годы шли, а его надтреснутое сознание, так тщательно зашлефованное на местах глубоких сколов, со временем вновь стало крошиться и обрастать новыми трещинами. — Дедушка, — ласково позвала Равия, ставя корзину на низкий столик. — Я принесла тебе сладкого сыру. Помню, что ты любил. И еще гостинцы из храма Тота. Старик медленно, очень медленно повернул голову в сторону вошедших. Его взгляд скользнул по фигуре Равии, равнодушно прошелся по корзине с гостинцами... и остановился на Чонгуке. Дедушка Юнги вздрогнул. Всем телом. Руки его перестали теребить покрывало и вцепились в подлокотники кресла так, что побелели сморщенные костяшки. Глаза, только что ясные, расширились до предела, в них вспыхнул свет, яркий и осознанный, полный такого глубокого невыразимого чувства, что у Равии перехватило дыхание. Из горла старика вырвался звук. Не мычание, не сиплый выдох, а нечто среднее между стоном и всхлипом: громкий, рваный, полный боли, копившейся долгими десятилетиями. — А... а-а... — губы его с усилием зашевелились, он протянул к Чонгуку дрожащую, иссохшую руку. Омега замер на пороге, не зная, что делать. Ему стало не по себе от такого пристального и пронзительного взгляда. — Дедушка? — растерянно позвала Равия. — Ты чего? Это Чонгук. Ты испугался? Он хороший, он мой друг. Но старик не слышал её. Он смотрел только на Чонгука. Смотрел так, словно видел перед собой не чужого молодого певца, а самое дорогое, что у него когда-то было, но что он потерял много-много лет назад. Смотрел так, словно ждал этой встречи всю свою жизнь. — Чо-о... — выдавил он из себя с нечеловеческим усилием. Голос был хриплым, рваным, едва слышным. — Чон... г-гу... к... У Чонгука встал ком в горле. Болезненный, режущий нежные стенки сотней мелких острых игл. До чего же странно. Такое чувство… неприятное. Не омерзение, нет, просто неприятно и почему-то печально. Равия изумлённо переводила взгляд с деда на друга. Заметив необъяснимую гамму эмоций на лице Чонгука, она встала, думая подойти и тихо справиться о его мыслях, но, отойдя, быстро поняла, что её решение было несвоевременным. Старик сделал отчаянную попытку встать, опираясь на трясущиеся руки, и его ноги, давно отказавшиеся служить, подкосились. Он начал валиться вперед, прямо на пол. — Дедушка! — вскрикнула Равия, но подбежать обратно к дедушке не успела. Чонгук оказался быстрее. Он метнулся вперед и подхватил падающее тело, не дав ему рухнуть на каменную твердь. Старик оказался на удивление легким, словно перышко, иссушенное временем, обтянутое пергаментной кожей. Он повис на руках Чонгука, вцепившись иссохшими пальцами в его тунику, и поднял на него переполненные влагой глаза. В этих глазах Чонгук увидел такое... такую бездну боли, тоски и любви, что у него самого сердце сжалось в болезненный ком. Старик смотрел на него почти осознанно, и по его глубоким морщинам потекли крупные и частые соленые слёзы. Он плакал молча, сотрясаясь всем телом, и из его горла вырывались только тихие, сиплые звуки, похожие на скулеж раненого зверя. — Чонгук... Чонгук... — снова и снова сипел он, вглядываясь в лицо молодого омеги так, словно пытался навсегда запечатлеть его в своей угасающей памяти. — Про...сти... Прост-ти... Я не смог... в-всё искал... думал, ты у-ушш-ел... а ты, т-ты здесь... Чонгук ничего не понимал. Этот старик видел его впервые в жизни, они не были знакомы. Но от его слов, от его слез, от этого пронзительного взгляда у Чонгука самого защипало в глазах. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Всхлипнув, старик разжал одну руку и трясущимися, непослушными пальцами коснулся шеи Чонгука. Там, на тонком кожаном шнурке, висел маленький золотой медальон. Единственная ценная вещь, которая была у Чонгука. Отец говорил, что это память от мамы, хотя Чонгук подозревал, что он лжет, ибо сам не знает откуда взялась безделушка, — мама происходила из семьи бедняков, откуда у неё такое золото? Но он носил его, не снимая, сколько себя помнил. Было что-то в этом медальоне, словно… родное, теплое, как часть его самого. Его просто хотелось всегда иметь на груди и не терять. Пальцы старика нащупали медальон. Он провел по нему подушечкой большого пальца, и его лицо исказилось такой мукой, что Чонгуку показалось — ещё немного, и его собственное сердце разорвется от чужой боли. Старик Юнги поднял на него глаза в последний раз. В них стояла такая бездонная, всепоглощающая любовь, смешанная с отчаянием, что Чонгук на мгновение позабыл, как дышать. Губы старика беззвучно прошептали что-то, похожее на имя, чужое, но такое знакомое, такое родное, что у Чонгука зазвенело в ушах, а перед глазами на миг все поплыло, словно он проваливался в сон, который никогда ему и не снился. Тело старика обмякло в его руках. Повисла тишина. Только всхлипы Равии, застывшей в дверях, просачивались в её вязкую глухоту. Чонгук медленно опустился на колени, всё ещё прижимая к себе легкое, уже неживое тело. Он смотрел в лицо мертвого старика, и по его собственным щекам текли слезы, но он их не замечал. Он никогда в жизни не видел этого человека. Никогда. Но с его смертью внутри него, в самой глубине души, что-то надломилось. Что-то важное, огромное и теплое, что он даже не осознавал, что носит в себе, вдруг пошло трещинами. Мелкими, тонкими, болезненными. А потом эти трещины стали расширяться, надтрескиваться по краям, углубляться, и драгоценная, неведомая ему часть его существа начала осыпаться, превращаясь в холодный пепел. Этот пепел падал куда-то в бездну, оставляя за собой кровавые, незаживающие царапины прямо на голых ступнях его души. Он чувствовал эту боль физически. Остро, невыносимо. Словно у него отняли что-то, принадлежавшее ему по праву рождения, по праву крови, по праву той самой любви, что он только что видел в умирающих глазах. Любви, что некогда принадлежала ему всецело. Словно вместе с этим стариком ушла часть него самого, о которой он даже не подозревал. Равия закричала сквозь слёзы, заметалась, а потом выбежала вон, крича: — Дядя Небкед! Дядя Небкед! Скорее! Дедушка! Дедушке плохо! Ее голос затих в коридоре. А Чонгук так и остался сидеть на полу, прижимая к себе мертвого старика, глядя в его спокойное, навсегда умиротворенное лицо. На его щеках всё еще блестели дорожки от слез, он смотрел и чувствовал, как внутри него рушится мир, о существовании которого он даже не догадывался, но когда обнаружил, то было уже поздно. …на шее старика, доселе укрытой грубой тканью, блестнуло золото. Тяжело сглотнув, Чонгук коснулся пальцами блеска и застыл, осознав, что держит в руке тот же медальон, что прямо сейчас болтается на его собственной шее. Палец скользнул к ребру золотого изделия, нажал на маленький механизм, абсолютно такой же, как в его собственной подвеске. Медальон со щелчком открылся. Внутри него Чонгук нашёл маленькую иглу с жёлтой прожилкой. А его медальон пуст. В нём ничего нет, но, быть может, когда-то в нём тоже была такая же маленькая загадочная игла? И если это действительно так, то для чего она там, и как это связано с ним самим? До чего же всё… …странно.

꧁☥꧂

— Чонгук. Голос Равии звучал тихо, почти шёпотом. Она стояла в дверях, бледная, с красными глазами, и сжимала край льняной туники так, что побелели костяшки. Дядя Небкед уже унёс тело дедушки — осторожно, бережно, словно тот был сделан из тончайшего папируса, готового рассыпаться от любого неловкого движения. — Тебе нужно встать, — она шагнула вперёд и протянула руку. — Пойдём, я провожу тебя до дома. Чонгук моргнул, возвращаясь в реальность. Взгляд его был расфокусирован, словно он всё ещё видел перед собой не стены убогой комнатки, а что-то другое, далёкое и почти забытое, но вдруг ожившее с такой силой, что даже стало трудно дышать. Она помогла ему подняться. Ноги Чонгука затекли, в коленях кололо тысячей мелких игл — там, где он так неудачно рухнул на глиняный пол, пытаясь подхватить падающее тело. Он неловко переступил с ноги на ногу, и Равия, не спрашивая, подставила плечо. — Пойдём. Здесь уже ничего не сделать, а завтра будет новый день. Они вышли из задней части заведения дяди в ночную прохладу. Улицы города опустели, лишь редкие тени шныряли между домами, где-то вдалеке слышались пьяные выкрики и бренчание глиняной посуды. Чонгук шёл, глядя себе под ноги, и молчал. Равия не торопила, только крепче сжимала его локоть, ведя по знакомым с детства переулкам. — Расскажи мне о нём, — наконец выдохнул Чонгук, когда они завернули за угол и оказались на узкой улочке, где пахло жареным луком и размокшей глиной. — О твоём дедушке. Я столько лет слушал о нём, но никогда… никогда не спрашивал сам. А теперь уже поздно. Равия вздохнула. В голосе её проскользнула давняя, притушенная годами боль: — Он не всегда был таким, — начала она тихо. — Мутным, немым, потерянным. Дядя Небкед рассказывал, что в молодости дедушка Юнги был самым жизнерадостным и упёртым человеком во всём Мемфисе. Он работал писцом при храме Исиды в Фивах, и в целом провёл много лет в должности жреца. А потом… Она запнулась, и Чонгук почувствовал, как её пальцы дрогнули на его рукаве. — Потом случилось что-то ужасное. Дядя никогда не рассказывал подробностей, только обрывками. Но я знаю, что у дедушки был младший брат. Совсем юный, на много лет младше. Он умер. — Умер? — Чонгук поднял голову, вглядываясь в её профиль, освещённый тусклым светом масляного фонаря, висящего у входа в чей-то скромный дом и мерно качающегося на ветру. — Замёрз насмерть в пустыне, — Равия отвела взгляд. — Ему было всего двенадцать или тринадцать. Он сбежал из дома, потому что… потому что какой-то мужчина хотел надругаться над ним. Высокопоставленный военный, кажется, дедушка по настоянию главного жреца сопровождал его в свой родной город. Мальчик отравил его — дядя говорил, что у него была какая-то отравленная игла, подаренная нашим дедушкой ему на день рождения. А потом он сбежал в пустыню, чтобы его не поймали. И замёрз. Тишина повисла тяжёлая, как свинцовая плита. Чонгук почувствовал, как по спине пробежал холод, но не тот, что от ночного ветра, а другой, глубинный, идущий откуда-то изнутри. Словно в груди вдруг открылось окно, и в него потянуло сквозняком из неизвестной ему жизни. Из смутно ощущаемой старой смерти. — Дедушка искал его несколько дней, — продолжала Равия, не замечая его состояния. — Сам пошёл в пустыню, когда понял, что брат пропал. Нашёл его уже… ну, ты понимаешь. И с того дня словно надломился. Говорят, он плакал тогда так, что соседи сбегались со всего квартала. А потом просто замолчал. На годы. И только когда родился мой отец, то немного ожил. Но ненадолго. — Как звали его брата? — прохрипел Чонгук так, словно сам находился в шаге от оплакивания чужой нелёгкой судьбы. Равия пожала плечами. — Не знаю. Дядя никогда не называл имени. Говорил только, что дедушка часто звал его «маленький» или «милый». Наверное, слишком больно было даже имя произносить. Они прошли ещё несколько шагов в молчании. Чонгук чувствовал, как внутри него разрастается странное, липкое беспокойство. Тринадцать лет. Замёрз в пустыне. Отравленная игла. Слишком много совпадений для одного вечера. «Это просто сочувствие, — убеждал он себя, пока они сворачивали к его лачуге, прилепившейся к стене богатого дома. — Ты всегда слишком остро воспринимаешь чужую боль. Вот и сейчас — просто примеряешь на себя чужую историю, потому что она похожа на то, что случалось с тобой. Но это не твоя боль. Не твоя». Однако холод не уходил. — Ты как? — Равия остановилась у двери, обеспокоенно вглядываясь в его лицо. — Бледный весь. Может, заночуешь у нас? Дядя постелит в задней комнате. — Нет, — Чонгук покачал головой, заставляя себя улыбнуться. — Со мной всё хорошо. Правда. Просто устал. И этот… вечер выдался тяжёлый. Уверен, тебе пришлось тяжелее. — Не стану отрицать, — вздохнула Равия и в задумчивости на несколько коротких секунд сжала губы в тонкую полоску. — Тогда ложись спать. И запри дверь покрепче. Распрощавшись с подругой, явно подавленной куда больше него самого, он скрылся за дверью своего скромного личного места, что омега привык называть «домом». Жилище Чонгука было до смешного скромным — одна комната, разделённая циновкой на две половины. В одной — грубо сколоченная скамья для сна, застеленная выцветшим льняным покрывалом и парой старых шкур, что когда-то подарила Равия. В другой — очаг, пара глиняных горшков, кувшин с водой и сундучок с самыми ценными вещами: сменной туникой, гребнем для волос и маленьким кожаным кошельком с медяками. Он прислонился спиной к двери и закрыл глаза. В ушах всё ещё звучал тот хриплый, рваный голос умирающего старика: «Чонгук… прости…». Пальцы невольно потянулись к медальону на шее, к маленькому золотому кругляшу, который он носил, сколько себя помнил. Идентичный тому, что был на шее дедушки Юнги. Он открыл его на дрожащей ладони. Пусто. Игла, которую он нашёл в медальоне старика, сейчас лежала в кожаном кошельке. Чонгук не решился её оставить или выбросить. Жёлтая прожилка на тонкой игле казалась почти живой, пульсирующей в тусклом свете масляной лампы. «Слишком много совпадений» — снова подумал он и отогнал эту мысль прочь. Разжечь очаг сил не было. Он просто скинул сандалии, стянул через голову тунику и, оставшись в одних коротких льняных штанах, рухнул на скамью, укрываясь тонкой шкурой с головой. Холод, что преследовал его последние недели, казалось, сгустился ещё сильнее, и даже через грубую шерсть пробирало до костей. «Завтра всё будет лучше, — подумал он, проваливаясь в тягучую, неспокойную дрёму. — Завтра я пойму, что делать с этой иглой и с этим…» Мысль оборвалась. Сон пришёл не сразу, сначала были обрывки видений: песок, холодный и колючий, лунный свет, падающий на чьё-то бронзовое лицо, и голос, шепчущий имя, которое он не мог разобрать. А потом — темнота. Глубокая, вязкая, как смола. И вдруг — жар. Чонгук дёрнулся в полусне, чувствуя, как что-то горячее и плотное обволакивает его тело, сдавливает, тянет вниз. Он попытался вскрикнуть, но горло словно сжали горячие пальцы. Глаза распахнулись, но вместо привычных потрескавшихся глиняных стен он увидел лишь чёрную муть, стремительно затягивающую его в свою глубину. Скамья под ним исчезла. Исчезло покрывало, шкура, даже запах дома — всё растворилось в липкой, пульсирующей тьме. Он падал. Падал долго, бесконечно долго, чувствуя, как ноют разодранные колени, как ветер свистит в ушах, как сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. И когда уже казалось, что падению не будет конца, его тело с силой швырнуло на что-то твёрдое и холодное. Сознание возвращалось медленно, кусками, как осколки разбитой вазы, что пытаются склеить, но никак не могут найти правильный край. Первое, что почувствовал Чонгук — боль. Острая, режущая, разливающаяся по ногам от коленей гадкой пульсацией. Второе — запах. Пыль, ладан и что-то древнее, тяжёлое, щиплющее в чувствительном носу колючей горечью. Он попытался пошевелиться и с болезненным ужасом осознал, что стоит на разбитых коленях. Они скользили по отполированному до зеркального блеска камню, оставляя за собой тёмные влажные следы, кровь сочилась сквозь разорванную кожу, но на фоне возникшей паники и дезориентированности, яркой боли Чонгук почти не чувствовал. Голова была затянута грубой тканью, он понял это, когда попытался оглядеться. Мешок. Грязный, пропахший пылью и чем-то кислым. Сердце пропустило удар и в страхе сжалось. — Убери это, — раздался голос — низкий, тягучий, похожий на раскалённый песок, текущий сквозь пальцы. В голосе этом не было ни спешки, ни любопытства. Только властная, не терпящая возражений скука. Чьи-то грубые пальцы схватили мешок за край и резко стянули. Чонгук закашлялся. Пыль, въевшаяся в ткань, взметнулась облаком, забивая нос и рот. Он зажмурился, прочищая глаза, и когда наконец смог открыть их… …мир в его глазах перевернулся. Место, в котором он очутился, — огромный зал, с массивными колоннами. Нет, не просто огромный, величественный до дрожи в разбитых коленях. Колонны уходили вверх, теряясь где-то в полумраке под самым потолком, и каждая была исписана вдоль и поперёк. Чонгук не сразу сообразил, что именно он видит, а когда понял, то дыхание его уже не слушалось. Иероглифы. Целые истории, вырезанные в камне с такой тщательностью, словно каждый символ был драгоценностью. Восхваления, битвы, победы. Божественные деяния, о которых в мире людей слагали легенды. Чонгук узнавал их фрагментами и кусками по описаниям из свитков, что когда-то читал в открытой библиотеке имени Тота. Это храм Ра. Сомнений не осталось, когда взгляд упал на гигантское изображение солнечной ладьи, плывущей по небесному Нилу, а под ним — сцена битвы с Апопом, змеем хаоса, которого каждую ночь побеждал бог солнца. Но не это заставило кровь застыть в жилах. В центре зала, на возвышении из чёрного базальта, сидело существо. Человек? Нет, не человек. Слишком большой, слишком… безупречный. Перед ним сидел сам Ра. Настоящий Ра — бог солнца, владыка небесной ладьи, царь эннеады. Он был огромен, на взгляд человека под два с половиной метра ростом, не меньше. Бронзовая кожа отливала золотом в свете сотен масляных ламп, расставленных по залу. Тело — изящное, но сильное, как у статуи, вышедшей из-под резца мастера редкого таланта. Длинные прямые волосы, чёрные как смоль, струились по плечам и спине, падая на грудь тяжёлыми прядями. Но самым пугающим были глаза: яркие, янтарные, горящие изнутри таким огнём, что на них невозможно было смотреть дольше мгновения. Глаза были густо подведены чёрным — месдемет, догадался Чонгук. Свинцовая краска, которую использовали жрецы и вельможи, чтобы защитить глаза от палящего солнца и злых духов. На божественном лице она выглядела иначе, не защитой, а оружием. Каждый взгляд этих глаз был подобен удару кинжалом. Ра сидел в вальяжной позе, перекинув ногу на ногу, и рассматривал Чонгука так, словно тот был не человеком, а забавной букашкой, случайно заползшей на священную землю. На нём была лишь традиционная набедренная повязка — схенти, расшитая золотыми нитями, да массивное ожерелье из сердолика и лазурита на груди. Чонгук попытался сглотнуть, но в горле пересохло. И тут же его скрутило. Боль пришла внезапно, резкая, спазматическая, скручивающая внутренности в тугой узел. Он едва удержался на коленях, вцепившись пальцами в холодный камень, и замер, боясь даже дышать. Живот сводило так, словно кто-то вонзил туда грубый зазубренный клинок и теперь неторопливо поворачивал лезвие. Эта боль посещала его в разные периоды жизни, Чонгук пробовал обращаться к независимым друг от друга лекарям, но все как один разводили руками и выносили однозначный вердикт — здоров. И надо же ей было вновь возникнуть именно сейчас… Он заставил себя выпрямиться, насколько позволяли скованные болью мышцы, и поднял взгляд. И только тогда заметил остальных. Слева от Ра, чуть позади, стояло ещё одно существо. Такое же неестественно огромное, но совершенно иное. Кожа его была зеленоватой, цвета увядающего папируса, а глаза смотрели отстранённо, словно сквозь Чонгука, на что-то далёкое и недоступное живому взгляду. Осирис. Бог загробного мира, владыка Дуата. Чонгук узнал его по венцу — белой короне Верхнего Египта с двумя высокими перьями по бокам, такую он видел в изображениях на папирусах в комнате Равии в те редкие дни, когда подруга позволяла ему рыскать по её рабочим материалам. Когда их взгляды встретились, Чонгук заметил странную вещь: Осирис поджал губы и отвёл глаза. Первым. Божество, перед которым трепетали миллионы душ, не выдержало взгляда простого омеги. Хотя Чонгук может его понять, зная себя, он может представить, как зло сейчас выглядит его лицо. Справа от Ра, ближе к колоннам, замерла тень. Чонгук не сразу её заметил, настолько та была неподвижной и молчаливой. Но когда разглядел, по спине пробежал холод, но уже не имеющий ничего общего с болью в животе. Анубис? Бог с головой шакала, проводник душ, страж некрополей. Он был чуть ниже Ра, но от того не менее величествен. Вытянутая морда-маска с заострёнными ушами, чёрная, блестящая, как обсидиан. Тело вполне человеческое, но очень мускулистое, затянутое в узкие льняные полосы. Глаза сияюще жёлтые, с вертикальными зрачками, смотрели на Чонгука через животную маску с непроницаемым спокойствием. Под его взглядом омеге почудилось, что их встреча состоится не впервые, что прежде он его уже встречал. Чонгук открыл было рот, чтобы спросить, где он и что всё это значит, но не успел. — Где частица хаоса? — голос Ра прозвучал как удар гонга, громко, резко, болезненно отдаваясь в каждой клеточке человеческого тела. Чонгук поморщился, инстинктивно прижимая ладони к ушам. Звук был не для человеческого восприятия, он давил, заставлял зубы ныть от боли. — Я… — голос сел, превратившись в жалкий скрип. Чонгук прочистил горло, чувствуя, как кровь отливает от лица. — Я не понимаю. Ра перекинул ногу на ногу, костяшками красивой руки подпирая висок, и в этих движениях было столько презрения и беспочвенного неуважения, что Чонгук невольно сжался. — Не притворяйся глупее, чем ты есть, певичка, — в голосе бога проскользнула насмешка, но глаза оставались холодными. — Ты провёл шесть лет в храме истока. Ты дышал воздухом хаоса, пил воду из его источников, спал на шкурах зверей, что давно исчезли из мира живых. Ты думаешь, это могло пройти бесследно? Чонгук молчал, чувствуя, как боль в животе усиливается, становясь почти невыносимой. Частица хаоса? Ему то откуда знать, что это? Ра словно вовсе и не о нём говорит. Может, тут случилась какая-то путаница и на его месте сейчас должен сидеть кто-то другой? — Я не знаю, что вы ищете, — попытка повысить голос далась ему непросто. — Я ничего не крал. Лицо Ра исказила тень злого оскала, уголок губ дёрнулся вверх, обнажая безупречно белые зубы. Бог медленно подался вперёд, опираясь локтями на колени, и его янтарные глаза вспыхнули, что явно не сулило ничего хорошего. — Крал? — хохотнул он таким ледяным и надменным тоном, что мурашки побежали по коже. — Думаешь, я говорю о краже? Я говорю о том, что должно было принадлежать мне. Частица хаоса, застрявшая в твоей ничтожной душе, — она не твоя. И я намерен её вернуть. Даже если для этого придётся… Он сделал паузу, и улыбка его стала шире, значительно более хищной, опасной. — …вспороть твоё хилое тельце и достать то, что я ищу, собственными руками. Чонгук почувствовал, как кровь отливает от лица, делая кожу холодной и липкой. Он не сомневался, что Ра заявил это серьёзно, точно понимая свои желания. Бог солнца, владыка жизни, готов был собственноручно убить человека, даже не поморщившись. — Я… я правда не знаю, о чём вы, — прошептал он, чувствуя, как предательская дрожь разливается по телу. — Я ничего не брал, у меня ничего нет. Ра медленно поднялся с возвышения. Даже без постамента он был огромен — Чонгук, стоя на коленях, едва бы доставал ему до колен. Бог сделал первый выпад вперёд, и каждый его шаг гулким эхом разносился по залу, давя на барабанные перепонки. — Тогда, — произнёс Ра, наклоняясь так, чтобы их лица оказались достаточно близко, чтобы он мог смотреть в дерзкое лицо человека сверху вниз, — ты не имеешь никакой ценности, и я с чистой совестью… Огромные массивные двери в дальнем конце зала распахнулись с грохотом, от которого, казалось, пошатнулись даже колонны. — Почему верховному божеству позволено похищать невинные души, далёкие от их часа смерти, а мне нельзя даже отомстить родному брату за его ужасные поступки? Новый голос был низким, раскатистым, с нотками такой едкой иронии, что Ра замер на месте, медленно выпрямляясь и поворачиваясь к вошедшему, а лицо его исказилось такой неудержимой яростью, что тело не причастного к этому человека в напряжении одеревенело. Чонгук не сразу смог разглядеть того, кто осмелился вторгнуться в храм самого Ра без приглашения. А когда разглядел, то напряжение сгрудилось в нём в двойном размере. Это было ещё одно божество. Такое же огромное, как и остальные, но совершенно иное по своей сути. Если Ра казался воплощением небесного огня, прекрасного и беспощадного, то этот новый был самим буйством земных стихий. Прямые волосы цвета кровавого заката струились по широким плечам и спине, развиваясь при каждом шаге, словно льняное полотно тончайшей обработки. Кожа — смуглая, с красноватым отливом, словно её коснулся сам огненный дух пустыни. На груди и руках вязь татуировок, древних символов, значение которых Чонгук не мог разобрать с такого расстояния, но чувствовал их силу — дикую, необузданную. Сет, бог бури и пустыни, убийца собственного брата. Олицетворение всего тёмного и неконтролируемого, что только есть в этом мире. Чонгук ожидал, что при виде этого существа его скрутит от страха. Что сердце остановится, а разум помутится от ужаса. Но вместо этого… вместо этого он почувствовал странное, почти необъяснимое спокойствие. Словно это божество, которого опасалась вся правящая эннеада, было ему не врагом. — Сет, — голос Ра прозвучал холодно, с едва скрытой угрозой. — Я не давал тебе разрешения вторгаться в мой храм. — А я и не спрашивал, — красноволосый бог развёл руками в притворном смирении, но улыбка его была насмешливой, почти дерзкой. — Ты же не спрашиваешь разрешения, когда вторгаешься в чужие владения, верно? Или ты забыл, как когда-то самолично вытянул из Дуата душу, которая уже по своей воле стояла на пороге перехода и стал назначать тебе угодное наказание? Чонгук перевёл взгляд на Ра. Тот замер, и на лице его мелькнуло что-то… не растерянность, скорее бешенство, кое он с трудом сдерживал. — Это было другое. — Другое? — Сет вскинул бровь, и в голосе его зазвучала откровенная насмешка. — Ах да, конечно. Когда Ра похищает душу и вершит самосуд, это «спасение». Но когда кто-то другой делает то же самое — это «преступление против мирового порядка». Удобно, ничего не скажешь. Он сделал шаг навстречу, и Чонгук заметил, как напряглись мышцы на руках Ра, как пальцы бога сжались в кулаки. — Ты ничего не знаешь об этом мальчишке, — процедил Ра сквозь зубы. — Ты понятия не имеешь, что скрывается внутри него. — А ты, значит, имеешь? — Сет наклонил голову в бок, и его длинные красные волосы скользнули по плечу, открывая татуировку на шее — чернильного, почти живого, скорпиона. — Или ты просто хочешь заполучить частицу хаоса, чтобы использовать её в своих целях? Неужели тебе мало собственной силы, о великий Ра? Или ты всё ещё не можешь простить Амону, что он отказал тебе тысячи лет назад и теперь смеет любить другого? В зале повисла тишина. Такая густая, что Чонгук слышал, как стучит его собственное сердце. Ра сделал шаг к Сету, и в этом движении было столько ярости, что воздух вокруг, казалось, начал искрить. — Убирайся, — процедил сквозь ровные зубы бог солнца, и голос его прозвучал как раскат грома перед убийственной песчаной бурей. — Пока я не превратил твоё жалкое тело в пепел. — Преврати, — усмехнулся Сет, не двигаясь с места. — Попробуй. Но прежде чем начнёшь, взгляни на человека. Он кивнул в сторону Чонгука, и Ра, скрипнув зубами, бросил быстрый взгляд назад. Чонгук понимал, что должен выглядеть жалко — бледный, в крови с разодранных коленей, дрожащий от холода и страха. — Посмотри на него, — настойчиво продолжал Сет, и в его стальном голосе вдруг проступило что-то похожее на неуловимое… сочувствие? — Мальчишке по судьбе написано жить ещё минимум пару лет. На душе его ни одного греха, только страх и боль. А ты хочешь вспороть ему живот, как свинье на празднике, только потому что тебе что-то там мерещится. До чего же ты докатился, Ра! — Ты ничего не понимаешь! — бог солнца резко развернулся, и в его глазах полыхнуло нечто такое безумное, что Чонгук невольно отшатнулся. — Частица хаоса в нём — это угроза! Если Амон найдёт его, если снова заберёт… — То что? — перебил Сет. — Мир рухнет? Порядок нарушится? Или просто ты потеряешь возможность контролировать то, что никогда тебе не принадлежало? Он усмехнулся и покачал головой. — Знаешь, мне надоел этот спектакль. Ты, Осирис, Анубис — все вы. Собрались тут, запугиваете ребёнка, а сами трясётесь перед Амоном хуже мышей перед котом. Ра открыл рот, чтобы ответить, но Сет не дал ему и слова вставить. Он поднял руку и за воротами храма раздался странный нарастающий шуршаще-гудящий звук. Своим перегруженным мозгом Чонгук не сразу догнал, что это. А когда понял, то стало поздно. Через распахнутые двери хлынул песок. Горячий, тяжёлый, живой. Он заполнил зал со скоростью наводнения, закручиваясь в воронки и смерчи, поднимая в воздух пыль веков. — Что ты наделал?! — кричал Ра, но его голос тонул в рёве песчаной бури. Чонгук попытался вскочить, но ноги не слушались. Затёкшие, онемевшие колени подкосились, и он рухнул на пол, чувствуя, как песок забивается в рот, в нос, в глаза. Он зажмурился, прикрывая лицо руками, но песчинки были везде: царапали кожу, забивались под одежду, проникали в самое нутро. А потом — темнота. Глубокая, вязкая, знакомая. Такая же, как перед тем, как он оказался здесь. «Снова падать?» — успел подумать Чонгук, прежде чем сознание покинуло его окончательно. И последнее, что он услышал перед тем, как провалиться в небытие — это голос Сета, насмешливый и довольный: — Лови его, если сможешь, великий Ра. Только боюсь, что песок моей пустыни быстрее твоего солнца.

꧁☥꧂

Он стоял в полумраке, залитый тусклым золотым светом, что струился откуда-то сверху, точёное лицо украшала мягкая, чуть печальная, но такая родная улыбка, что от неё Чонгуку чудилось, словно ему трудно дышать. Человек. Красивый. До невозможности красивый. Волосы — чёрные, блестящие, как крыло священного ибиса, падали на плечи тяжёлыми завитками. Глаза — большие, тёмные, с поволокой мудрости, коей не может быть у столь молодого человека, но она была, глубокая, древняя, как сами пирамиды. Кожа смуглая, отливающая золотом в этом странном, неземном свете, словно исходящем изнутри. Губы — безупречной формы, чуть приоткрытые, словно он хотел что-то сказать, но всё никак не решался. Чонгук стоял напротив него, и сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Он не знал этого человека. Не помнил, чтобы когда-либо встречал его в своей жизни. Но тело помнило. Каждая клетка, каждая частица его существа тянулась к незнакомцу, словно тот был последним источником света в бесконечной тьме. «Кто ты?» — хотел спросить Чонгук, но не мог. Язык не слушался, горло сжимал спазм. А потом юноша сделал шаг вперёд, и Чонгук почувствовал, как его собственное тело движется навстречу — не по воле, а по какому-то древнему, забытому инстинкту. Они встретились. Холодные ладони Чонгука легли на его щёки, бережно, почти благоговейно. Глаза незнакомца смотрели прямо в душу, и в них была такая бездна любви и такой глубокий, неизбывный страх, что Чонгук невольно замер. — Мышонок… — прошептал юноша, и голос его был низким, глубоким, как течение Нила в половодье. В нём слышалась тоска тысячелетий. Он наклонился и коснулся своими губами чужих безупречных. Поцелуй был детским, коротким, почти невесомым. Всего мгновение. Но в этом мгновении уместилась вечность. Чонгук почувствовал, как что-то горячее разливается по груди, сжимает сердце, поднимается к горлу комом, который невозможно проглотить. Любовь. Безусловная, безграничная, такая, о которой в мире людей слагают легенды и которую редко кому удаётся испытать. Он любил этого человека. Не как брата, не как друга, не как спасителя. По-настоящему. Глубоко. До самого дна своей истерзанной души и обратно. Юноша отстранился, и в его глазах Чонгук увидел вину. Такую огромную, что она легко затмила всё вокруг. Виноватый взгляд мудрых, завораживающих глаз, от которого сердце наполнилось печалью, а в груди разлилась щемящая, сладкая боль. — Прости, — прошептал прекрасный незнакомец, и в голосе его слышалось столько боли, что омеге захотелось закричать. Чонгук хотел ответить, хотел спросить, за что простить, хотел коснуться этого прекрасного лица хотя бы ещё один раз, но не успел. Боль пришла внезапно — резкая, спазматическая, скрутившая внутренности в тугой, раскалённый узел. Сон рассыпался, как битая керамика, унося с собой образ прекрасного незнакомца, его тёплой кожи, его виноватых глаз. Чонгук вскрикнул снова, но уже наяву, чувствуя, как живот сводит адской судорогой. Он скрючился на шуршащем песке, вцепившись пальцами в холодную ткань льняной брючины, и замер, боясь даже дышать. Боль была невыносимой. Она пульсировала где-то глубоко внутри, резала, жгла, выкручивала наизнанку. Чонгук кусал губы до крови, лишь бы не закричать снова, и зажмурился, пережидая очередной спазм. Постепенно, очень медленно, боль начала стихать. Отступать волнами, оставляя после себя тупую, ноющую пульсацию. Чонгук выдохнул, судорожно, со свистом, и с усилием выпрямился, садясь на песок. …песок? Он огляделся и замер. Вокруг была пустыня. Бескрайняя, бесконечная, уходящая за горизонт во все стороны. Ни единого дома, ни единого храма, ни даже намёка на присутствие человека. Только мелкий, золотистый, переливающийся в лунном свете песок, и небо. Чёрное, бархатное, усыпанное миллиардами мигающих звёзд, что смотрели на него с высоты холодными, равнодушными глазами. Ветер, тёплый, почти ласковый, касался открытых участков кожи, играл с волосами. Но холода не было. Совершенно. Чонгук с удивлением осознал, что, несмотря на ночь и пустыню, ему не холодно. Странно. Он никогда не был в пустыне ночью — ни в этой жизни, ни в той, смутной и далёкой, о которой он ничего не помнил, но уже точно знал, что она была. Но откуда-то из глубины сознания пришло знание: здесь должно быть холодно. Смертельно холодно. Такие ночи убивают зазевавшихся путников, превращая их в замёрзшие статуи, которые потом находят только через несколько дней, когда солнце снова восходит над красными землями. От одной только мысли о холодной смерти в пустыне Чонгука пробрала дрожь. — Знакомый пейзаж? Голос раздался сзади, низкий, насмешливый, с хрипотцой. Чонгук вздрогнул и резко обернулся. Сет стоял в нескольких шагах от него, заложив руки за спину, и смотрел на Чонгука с ленивым любопытством. Божество уменьшилось, теперь он был всего на голову выше обычного человека, но всё ещё излучал ту же дикую, необузданную силу, что и в храме Ра. Длинные красные волосы, растрёпанные, падали на лицо, закрывая половину, но второй глаз — яркий, почти светящийся в темноте — впился в Чонгука с такой интенсивностью, что тот невольно поёжился. Они молчали. Сверлили друг друга взглядами, Чонгук настороженно, Сет — с откровенным интересом. Наконец, божество усмехнулось, обнажая белые зубы, и покачало головой. — Что, правда не узнаёшь? — насмешливо спросил он, кивнув на пустыню. — Обычно у людей присутствует хоть какая-то реакция на место своей старой смерти. Они плачут, сами не понимая почему. В обморок падают. А ты сидишь, осматриваешься как ни в чём не бывало. Одним словом — странный ты, мышонок. Чонгук пропустил последнюю фразу мимо ушей, хотя внутри что-то неприятно кольнуло. Мышонок. Откуда божество знает это прозвище?

Откуда Чонгук знает это прозвище?

Откуда вообще это прозвище?

— Где я? — Чонгук намеренно повысил голос, стараясь звучать твёрже, чем он себя чувствовал. Сет пожал плечами, развязно, по-хозяйски. — В моём кармане. В кармане мирового течения, если хочешь знать. Считай, что я пригласил тебя в гости. Не благодари. Чонгук ещё раз огляделся по сторонам, и снова не увидел ничего, кроме песка и звёзд. Ни огонька, ни дымка, ни тени. Пустота. — Мы всегда находимся рядом с вами, людьми, — продолжал Сет, делая шаг вперёд и небрежно пиная носком сандалии песок. — В одно и то же время, иногда даже в одном и том же месте. Но в зеркальном вашему мире. Вы не можете нас видеть. Таков порядок. Но мы вас при желании можем, только мало кому из богов это интересно. — Почему я здесь? — Чонгук поднялся на ноги, чувствуя, как колени всё ещё дрожат после недавней боли. — Почему вы вертите мной как вздумается? Я даже ещё не умер, что вам от меня нужно? Он сам удивился своему холодному, ровному, почти безразличному голосу. Словно разговор с древним божеством был для него обычным делом. Словно внутри него, глубоко-глубоко, спала уверенность, что он имеет право задавать такие вопросы. Сет не обиделся. Наоборот, его улыбка стала широкой, почти одобрительной. — Лично мне от тебя ничего не нужно, — хохотнул он, и в его голосе Чонгук не почувствовал обмана. Только странную, почти усталую честность. — Но поверь, мышонок, в этой жизни тебе не нужно умирать, чтобы быть на прицеле у Ра. Он помолчал, словно собираясь с мыслями, а потом продолжил, и в его тоне проскользнули нотки горечи: — Он тот ещё шакал, ваш любимый Ра. Видит мир только чёрным и белым. Не признаёт полутонов, не ведает сочувствия. Руководствуется лишь своими устоями и желаниями. А злодей, между прочим, я, — он усмехнулся, но усмешка вышла кривой, болезненной. — Ну подумаешь, разрубил брата на куски и по всему Египту раскидал. Так он заслужил! Чонгук молчал, не зная, что ответить. История Сета и Осириса была известна каждому египтянину с детства — история зависти, предательства и мести. Но сейчас, глядя на это божество, слыша его голос, Чонгук вдруг осознал, что за мифами всегда стоит нечто большее. Нечто живое и не всегда однозначное. — Видел Анубиса? — продолжил Сет, и его глаза потемнели. — Это отродье Осириса. Только произвела на свет его моя жена. И я точно знаю, что не по своей воле. Он замолчал, и в этой тишине было столько звенящей боли, что Чонгук невольно поджал губы. — Она пропала, — вздохнул Сет, глядя куда-то вдаль, на звёзды. — Я ищу её уже очень давно. Тысячи лет. Но не могу найти. Чонгук хотел что-то сказать хоть что-то, может, утешить словом понимания, но не успел. Перед глазами вдруг мелькнуло лицо. То самое, из сна. Добрые глаза, нежная улыбка, смех, до того красивый, что до сих пор отдаётся в голове мысленным эхом. Он зажмурился, встряхнул головой, отгоняя видение, и снова посмотрел на Сета. Но божество уже отвернулось, уставившись куда-то вперёд, в темноту. — Миру повезло, что я не всесильный, — сказал он задумчиво, почти печально. — Я не могу заставить пространство потрескаться так, чтобы из всех щелей выглядывать и искать то, что по праву брачной клятвы принадлежит мне. Он замолчал, а его губы изогнулись в странной, многозначительной усмешке. — Но есть тот, кто может не только это. Он может обнулить наш мир и сотворить новый. И если он правда решится… — Сет перевёл взгляд на человека, и в его глазах вдруг вспыхнуло что-то похожее на надежду. — Я всецело его поддержу. Он вытянул руку и указал куда-то вперёд. — Глянь туда. Чонгук проследил за его жестом и поначалу ничего не увидел. Только тьму и звёзды. Но потом — заметил. Кривая, угловатая трещина, парящая в пространстве в нескольких десятках локтей от них. Она пульсировала, сочась чёрной, вязкой дымкой, и от одного взгляда на неё у омеги снова скрутило живот. Новый спазм, резкий, болезненный, заставил его охнуть и схватиться за пояс. — Его разломы добрались уже до чужих карманов мирового течения, — в словах Сета прослеживалось странное уважение. — Он тоже ищет. И когда найдёт… будь уверен, все подлинные шакалы сунутся носами в истоки. Чонгук, преодолевая боль, заставил себя выпрямиться. Он сделал шаг к трещине, медленный, неуверенный. Потом ещё один. И ещё. — Что ты делаешь? — удивлённо окликнул его Сет, но человек не ответил. Он не знал, зачем идёт. Только чувствовал, что должен. Должен подойти ближе, коснуться, обнять. Обнять? Мысль мелькнула и тут же утонула в новой вспышке боли — на сей раз в голове. Чонгук вскрикнул, ноги подкосились, но он устоял, вцепившись в собственные плечи. — Такие разломы сейчас по всему Египту, — вновь окликнул Сет, осторожно шагая следом. Его голос стал тише, мягче, божество явно старалось не причинять человеку дополнительной боли своим раскатистым тембром. — Как только он почувствовал, что его частица исчезла из человеческого мира, его уже было не остановить. — Кто он? — прошипел Чонгук, разворачиваясь к Сету. Лицо его исказила болезненная гримаса, но глаза горели яростью, словно шедшей из подавленных эмоций той, далёкой жизни. — В чём проблема хоть раз говорить не загадками, а прямым текстом? Почему по обрывкам ваших слов я должен ломать голову, чтобы докопаться до истины? Он сорвался на крик, и в тот же миг трещина запульсировала, исторгая из себя новые клубы вязкого мрачного тумана. — Что за привычка дурацкая?! — Чонгук уже не контролировал себя. Боль, страх, гнев — всё смешалось в один горячий, удушающий ком. — Что он, что все вы! Новый спазм — снова в голове — скрутил его с новой силой. Чонгук рухнул на колени, вцепившись пальцами в виски. В ушах зазвенело — громко, пронзительно пискляво. Картинка перед глазами пошла рябью, рассыпаясь на миллион песчинок. — Кто он? — донёсся до него сквозь звон вопрос Сета, вторящий его недавнему. Божество замерло в нескольких шагах, не решаясь приблизиться. В его глазах Чонгук увидел замешательство и странное, почти человеческое сочувствие. Но подойти Сет не смел. Какая-то древняя, врождённая осторожность или чутьё удерживали его на месте. Запоздало, но вскоре Чонгук заметил, куда смотрит божество. Он с трудом повернул голову и замер. В разломе, в самом его центре, пульсировал гигантский чёрный глаз. Зловещий, всевидящий, нечеловеческий. Он смотрел прямо на Чонгука — сквозь него, внутрь него, в самую глубину его существа. Сет отступил на шаг и склонил голову. В полном, безоговорочном подчинении. И в этот миг Чонгук понял. Не умом, а всем своим существом, каждой клеткой, каждой частицей своей измученной души. Это он. Тот, кого он видел во сне. Человек с добрыми глазами и нежной улыбкой. Тот, кого он любил самой безусловной любовью.

Его прекрасный незнакомец.

Песок под ногами задрожал. Звон в ушах стал тише, и сквозь него пробился голос, низкий, глубокий, ласковый до боли. — Мышонок… Чонгук почувствовал, как что-то тёплое обволакивает его со всех сторон, подхватывает, не даёт упасть. Сильные, бережные руки сомкнулись вокруг его тела, прижав к широкой груди. Тьма поглотила его целиком, мягкая, уютная, пахнущая ладаном и древней пылью. Но на этот раз Чонгук не боялся. Он знал — его держит тот, кому можно доверять. Даже если не помнит, кто он и как его зовут. Даже если не знает, что будет дальше. Сознание угасло, унося с собой боль и страх, оставляя только одно тёплое, надёжное присутствие, от которого хотелось плакать и смеяться одновременно. И больше никогда не оставлять.

꧁☥꧂

Тихий шум волн пробивался сквозь тьму сознания первым, спокойный, мерный, убаюкивающий. Чонгук ещё не открыл глаза, но уже чувствовал, что ему тепло. Словно нечто горячее обволакивало его со всех сторон, проникало под кожу, в мышцы, в самые кости. Он с трудом разлепил веки. Вокруг была тьма. Не та, вязкая и пугающая, что затягивала его в падении, а мягкая, почти живая, подсвеченная слабым золотистым сиянием, исходившим отовсюду и ниоткуда одновременно. И только спустя долгое мгновение Чонгук понял, что находится в руках. Огромных, горячих руках божества, сложенных наподобие колыбели. Чонгук вдохнул глубже, и сердце пропустило удар. Пахло ладаном, древней пылью, чем-то терпким и сладким одновременно, напоминающим цветущий лотос вперемешку с раскалённым песком после дневного зноя. Запах был смутно знакомым, до боли, до дрожи в коленях. Он касался его когда-то очень давно, в другой жизни. Он заставил себя отстраниться от груди божества. Руки слушались плохо, в них чувствовалась слабость, но голова больше не болела, колени словно и не знали ран, а живот не скручивало. Боль просто отступила, оставив после себя странную, непривычную лёгкость. Словно кто-то вынул из него занозу, что сидела годами. Чонгук прислушался к себе, недоумённо хлопая ресницами, и наконец решился поднять глаза на лицо того, кто держал его. Божество, смотревшее на него сверху вниз, было огромным даже в сравнении со встреченными прежде Ра и Сетом, и на их фоне казалось по-настоящему величественным, с чертами, выточенными словно самим временем. Длинные чёрные волосы хаотичными завитками струились по плечам, обрамляя лицо, которое Чонгук узнал сразу. Он видел его во сне. Того самого юношу с добрыми глазами и нежной улыбкой. Только теперь этот юноша был не мальчиком, он был мужчиной, богом, древним существом, от одного взгляда на которое захватывало дух. Его дорогой сердцу таинственный незнакомец. Божество опустило взгляд на ошарашённое лицо человека, нелепо упирающегося руками в его грудь, и устало усмехнулось. В усмешке этой не было насмешки, только необъяснимое спокойствие и умиротворение, словно с его плеч наконец-то упала тысячелетняя тяжесть. Чонгук не заметил, когда по его щекам потекли слёзы. Он только почувствовал влагу, тёплую и солёную, льющуюся без остановки, без причины, без его на то желания. Сам не понимая почему, он плакал, глядя на безупречное лицо древнего красавца. Божество поднесло руку к его лицу. Чонгук с лёгким испугом подметил, что его собственная голова значительно меньше чужой ладони с изящными длинными пальцами. Но настоящего страха не было, только ощутимое изумление. Огромные пальцы коснулись его щеки осторожно, почти невесомо, и бережно стёрли слёзы, стекавшие потоком к подбородку. От этой улыбки, от бережных прикосновений, от жара чужого близкого тела Чонгук несдержанно всхлипнул и, сам от себя не ожидая, выпрямился, насколько мог, и уткнулся лицом в массивную шею божества. Попытался обхватить её руками, но те просто не сомкнулись вокруг такой необъятной мощи. Божество тихо вздохнуло и накрыло ладонью его спину, поддерживая, чтобы человек не упал с шаткой высоты. Они оба молчали, долго, слушая звуки бегущей воды где-то внизу, под ними. Чонгук просто обнимал его, как мог, перенимал температуру от нечеловечески горячей кожи, дышал долго и глубоко, вбирая в себя знакомый до дрожи запах. Наконец Чонгук отстранился ровно настолько, чтобы говорить, и, шмыгнув носом, спросил хрипло: — Мне сейчас не придётся в четвёртый раз лететь в какое-то новое измерение? Божество медленно покачало головой, и в глазах его мелькнуло что-то тёплое, почти весёлое. — Нет, мышонок. Ты больше никуда не денешься. Чонгук вздрогнул от скрытого смысла, прозвучавшего в низком бархатистом тоне древнего существа. Поджав губы, он огляделся, и только теперь по-настоящему увидел, где находится. Вокруг была ночь. Звёзды хаотично мерцали на чёрном небе, не так, как в мире людей, а как-то иначе, словно каждая из них дышала, жила своей собственной жизнью. А внизу, вместо привычной пустыни, простиралось нечто, похожее на песок, но чёрный, тягучий, издающий звуки беспокойной воды. Словно две неродственные материи — песок и вода — слились в нечто нелогичное, абсурдное, не доступное человеческому познанию. Чонгук смотрел на реки чёрного песка свысока и чувствовал, как от этого зрелища холодеет внутри. Там, внизу, была не просто пустота, там была мощь, способная стереть в порошок всё, что осмелится к ней приблизиться. Вместе с божеством они сидели выше этого моря, на широком каменном выступе у входа в величественный храм. Храм, который ни за что на свете не мог быть построен человеческими руками. Даже снаружи он был удивительно огромен: колонны уходили в небо, теряясь в звёздной вышине, стены казались выточенными из цельной скалы, покрытой письменами, которые Чонгук не мог прочесть, но которые почему-то казались ему смутно знакомыми. Находясь снаружи, он уже ощущал себя ничтожной песчинкой, недостойной даже приближаться к этому величию. И вдруг его пронзило стойкое, почти болезненное чувство дежавю. Словно он уже бывал здесь, и словно эти же мысли когда-то уже нагружали его голову. Чонгук вновь обернулся к бескрайнему морю чёрного песка, и слова-догадки сорвались с уст сами собой, прежде чем он успел их обдумать: — …Воды хаоса? Он не понимал, откуда знает название чёрных песков, но был точно уверен, что не ошибся. Божество одобрительно хмыкнуло и заговорило хриплым и задумчивым голосом: — Теперь ты увидел, что за пределами храма. Это верная смерть для всего живого, мышонок. Хотя ты, наверное, и не помнишь, как сильно стремился выбраться отсюда. Как рвался домой, к семье, к людям… Но в итоге тебе «помог» кто-то другой. Чонгук нахмурился, внимательно слушая. Его опять называли этим прозвищем — мышонок. Что ж, теперь он хотя бы знал, откуда оно взялось. Вернее, от кого. Божество знало его, и Чонгук знал это божество — но не понимал, откуда. Знал только одно: он любил его. И любит до сих пор. Где-то глубоко, на самом дне души, таится удивительная правда об истине этих чувств, но рукой до неё просто так не дотянуться, нужно время. — Не помню, — голос Чонгука прозвучал хрипло, но после страдальческих воплей от боли в голове и нутре это было неудивительно. — Но ты можешь мне рассказать. Только… — он запнулся, чувствуя себя нелепо в этих огромных руках. — Ты можешь стать меньше? Ему было неуютно от ощущения своей крошечности. Он хотел увидеть божество в человеческом размере, иметь возможность без усилий дотягиваться до разных частей его тела и не чувствовать себя мышонком в лапах кошки. Божество беспрекословно выполнило его наказ. Чонгук почувствовал, как его опора начинает видоизменяться: огромные ладони сжимались, грудь перед ним опускалась, плечи сужались. В панике он вцепился в горячую шею и плечи, зажмурился из-за боязни соскользнуть и упасть в воды чёрного песка. Но он не упал. И буквально через пару мгновений услышал тихий низкий смех. Чонгук неуверенно открыл один глаз, затем другой, и наконец увидел любимое лицо во вполне человеческом размере. Божество улыбалось его растерянности, придерживая руками под спину и едва заметно водя пальцами по прямому позвоночному ряду человека. К своему стыду, Чонгук только теперь осознал, в каком положении находится. Он сидел верхом на божестве, на его бёдрах. Его пах был слишком тесно прижат к чужому, живот соприкасался с сильным, рельефным торсом, а руки мёртвой хваткой цеплялись за широкие плечи. Он сидел на мужчине безупречного телосложения, высоком, поджаром, с кожей, отливающей золотом в слабом свечении, исходящем от его тела. И не мог вымолвить и слова из-за сердца, колотившегося от возбуждения прямо в глотке. — Ты не изменился, — вдруг выдохнуло божество, и его руки обвились вокруг узкой омежьей талии. Глаза — большие, тёмные, с поволокой тысячелетней мудрости — смотрели неотрывно, с безграничной любовью в напуганные человеческие. — Всё такой же красивый и пытливый мышонок. — Тэхён… — имя само слетело с уст Чонгука. Сорвалось с языка прежде, чем он успел его остановить. Откуда он его знал? Почему оно попросилось наружу именно сейчас? Чонгук не понимал. Но знал, что это правильно. Что это имя принадлежало ему. Божество — Тэхён — улыбнулся шире, и в улыбке его было столько тепла, что у человека защипало в глазах. Чонгук не думал. Он просто потянулся к губам Тэхёна, растянутым в счастливой улыбке, и сделал то, что диктовали ему эмоции, — осторожно коснулся своими губами чужих, очень невинно, почти по-детски, и быстро отстранился, сам не веря, что решился на такое. Но отстраниться ему не дали. Тэхён перехватил его рукой за затылок — пальцы его были горячими, уверенными, но бережными — и сам потянул обратно, впиваясь в губы омеги жадным, настойчивым поцелуем, словно ждал этого целую вечность. Чонгук ахнул в чужие губы, но не отстранился. В силу неопытности он позволил мужчине вести. Приоткрыл рот, расслабил язык, позволяя Тэхёну хозяйничать в этом поцелуе так, как тот пожелает. И тот хозяйничал — жадно, глубоко, пробуя его на вкус, дразня языком, заставляя тихо постанывать от переизбытка ощущений. Тихие вздохи разносились над водами хаоса, но не уходили далеко — здесь, на краю мироздания, они были совершенно одни. Ни богов, ни людей. Только они. Чонгук, сам того не замечая, провёл ладонью по груди Тэхёна. Пальцы нащупали твёрдые мышцы, гладкую горячую кожу, и он невольно замер, поражённый тем, как приятно это ощущение. Поцелуй становился всё настойчивее, глубже. Тэхён водил языком по нёбу Чонгука, по внутренней стороне щёк, дразнил, заставляя плавиться. А пальцы его тем временем скользнули ниже, пробрались под пояс простых льняных брюк. Чонгук вздрогнул, когда горячая ладонь коснулась голой кожи поясницы. Тэхён гладил его медленно, ощупывая каждый позвонок, каждую впадинку, и от этих прикосновений по телу разливался жар, впервые не имеющий ничего общего с египетским зноем. — Ты дрожишь, — прошептал Тэхён, отрываясь от его губ и глядя в глаза. Взгляд его был тёмным, затуманенным желанием, но руки оставались нежными, почти благоговейными. — Я могу остановиться. Только попроси. Чонгук покачал головой, резко и отчаянно. Он не знал, что с ним происходит, почему его тело так реагирует на этого мужчину, почему каждое прикосновение отзывается искрами под кожей. Знал только одно: он не хочет останавливаться. Ни за что на свете. — Не останавливайся, — выдохнул он, сорвавшись на хрип. Тэхён снова поцеловал его, но на сей раз мягче, невесомее, словно играя. Одновременно с этим его пальцы скользнули увереннее, нащупали край брюк и потянули вниз, оголяя бёдра. Чонгук приподнялся на коленях, превозмогая щиплющее ощущение от свежих, но больше не кровоточащих ран, и льняная ткань упала на каменный выступ, оставляя его совершенно нагим. Холодно не было, от тела Тэхёна исходило ровное, уютное тепло, и даже воздух вокруг казался тёплым, почти ласковым. Но Чонгук всё равно поёжился, от возбуждения и стыда, от того, как пристально разглядывал его прекрасный незнакомец. — Красивый, — выдохнул Тэхён, проводя ладонями по его обнажённым бёдрам, по животу, по груди. Каждое прикосновение было долгим, изучающим, словно он запоминал тело человека заново. — Ты всегда был красивым, мышонок. Тэхён снова припал к его губам, и все мысли растворились в этом поцелуе, горячем и влажном. Они долго друг от друга не отставали — так долго, что Чонгук потерял счёт времени. Губы горели, дыхание сбивалось, а тело плавилось от жара, исходившего от мужчины. Пальцы Тэхёна блуждали по его спине, бёдрам, животу, и везде, где они касались, оставался невидимый огненный след. Чонгук не заметил, как начал тереться о пах Тэхёна своим собственным возбуждением. Инстинктивно, неосознанно, просто потому что тело требовало большего. Тэхён под ним зарычал глухо, протяжно, и в следующее мгновение мир перевернулся. Чонгук охнул, оказавшись на спине, на тёплом камне. Тэхён навис над ним, придерживая рукой под спину — там, где позвоночник соприкасался с жёсткой поверхностью, чтобы человеку не было больно. Вторая его рука скользнула под бёдра, приподнимая их, и Чонгук обхватил ногами чужую талию, даже не думая сопротивляться. — Скажи, если будет больно, — прошептал Тэхён, глядя ему в глаза. В его взгляде смешались желание и нежность, страсть и страх причинить вред. — Я больше не хочу делать тебе больно. Человек был уверен, в этих словах было заложено что-то большее, чем он мог сейчас себе представить. Чонгук кивнул, сглатывая ком в горле. Он не знал, что его ждёт, ибо никогда не был с мужчиной, никогда не позволял никому заходить так далеко. Но с Тэхёном почему-то не боялся. Только ждал с замиранием сердца, с дрожью в коленях. Тэхён поцеловал его веки, щёки, изгиб челюсти, спустился к шее, к ключицам, к груди. Его губы касались кожи Чонгука везде, оставляя мокрые следы, а пальцы тем временем ласкали внутреннюю сторону бёдер, раздвигая их шире. Чонгук почувствовал, как что-то горячее и влажное коснулось его самого сокровенного места, и вздрогнул, не веря. Тэхён опустился ниже, раздвинул его ягодицы и провёл языком по сжатому колечку мышц, заставляя Чонгука выгнуться дугой и застонать. — Тэхён, что ты… — выдохнул он, но бог не ответил, только продолжал ласкать его языком, медленно, настойчиво, размягчая, подготавливая. И Чонгук чувствовал, как внутри него, глубоко в животе, разливается жар, как тело само начинает вырабатывать обильную смазку, текучую, пахнущую терпко и сладко. Тэхён словно не мог остановиться. Его губы плотно впились в сжатый проход, по языку разлилась маслянистая и сладкая, но терпкая естественная жидкость. Из груди Чонгука вырвались плаксивые стоны, он цеплялся пальцами за вьющиеся локоны, щекочущие внутреннюю сторону бедра, пока перед глазами мерцали новые звёзды. Язык, горячий длинный язык вторгался в сжатое влажное колечко, обильное хлюпанье слюны и смазки доносилось до его ушей. Всё лицо, шея и плечи омеги горели то ли от стыда, то ли от перевозбуждения. Внизу всё зудит и горит, разливается горячими частыми импульсами по нутру. Тэхён явно знает, как касаться и куда давить. Его явно одолевает наслаждением. Он пьёт обильные соки, ласкает настойчиво, вырывая частые и громкие ахи, сжимает пальцами стройные мягкие бёдра, а глаза заволочены чистым желанием, но не лишённым нежных проявлений. Когда Чонгук думал, что удовольствие в нём взорвётся с минуты на минуту, Тэхён поднял голову. На губах его блестела влага, глаза потемнели ещё больше, зрачки расширились, и Чонгук быстро понял — он и сам на грани, и держит себя в узде с большим трудом. — Ты готов? — выдохнул Тэхён, и голос его был низким, хриплым, почти звериным. Чонгук зажмурился и кивнул, не в силах вымолвить ни единого лишнего слова. Тэхён навис над ним, упирая свой вес на одну руку, второй всё ещё поддерживая под спину омегу. И когда он начал входить, медленно, дюйм за дюймом, Чонгук вскрикнул. Не от боли — она была, но не резкая, скорее тянущая и почти приятная, — а от переизбытка ощущений. Тело затрясло, живот и бёдра свело горячим спазмом, и он излился, сжав в себе крупный мужской орган и запачкав мутными каплями торс и грудь Тэхёна. — Тише, — прошептал Тэхён, замирая глубоко внутри, позволяя переждать самый пик и давая привыкнуть. Он целовал лицо Чонгука, его влажные щёки, дрожащие веки, прикушенную губу. — Всё хорошо. Чонгук всхлипнул, от переизбытка ощущений, сверхчувствительности, пришедшей за оргазмом, ярких эмоций, бьющих ключом. Он обхватил Тэхёна руками за шею, притянул ближе, уткнулся носом в его плечо, вдыхая, вдыхая и вдыхая яркий запах его кожи едва не до головокружения. — Двигайся, — шептал он звенящей мольбой. — Пожалуйста. Поддев кончик покрасневшего носа мышонка своим, Тэхён увлёк его в новый настойчивый поцелуй и на пробу вышел до половины, чтобы совершить первый глубокий толчок. Чонгук сипло задышал, его веки задрожали, а горячее узкое нутро конвульсивно сжалось, вынуждая Тэхёна низко промычать в поцелуй. Он начал двигаться, сперва медленно, глубоко, размеренно, каждым толчком заставляя Чонгука стонать в ответ только громче. Его бёдра встречались с бёдрами человека, и каждый хлюп, каждый шлепок отражался от камня и тонул в пустоте, оставаясь только в их памяти и в этом моменте. Чонгук терялся в ощущениях и уже не знал, где кончается он и начинается Тэхён. Каждый толчок отдавался искрами под кожей, каждое прикосновение — вспышкой света за закрытыми веками. Тэхён шептал что-то ласковое и нежное на древнем языке, которого Чонгук не понимал досконально, но улавливал смысл слов по особенной интонации. Он слышал, как Тэхён тяжело дышит: рвано, хрипло, с каждым выдохом посылая горячий воздух ему на шею, на ключицы, на влажную от пота грудь. Он входил резче, глубже, и Чонгук уже не мог сдерживать громкие и отчаянные звуки, срывающиеся с губ вместе с каждым выдохом. Его пальцы вцеплялись в широкие плечи Тэхёна, ногти оставляли красные полосы на смуглой коже, но божество не замечало боли, или она было ему приятна. Тэхён лишь сильнее сжимал его бёдра, приподнимая их выше, меняя угол, и каждый новый толчок попадал куда-то глубоко-глубоко, откуда брала начало новая, неведомая Чонгуку дрожь. — Пожалуйста… — выдохнул Чонгук, уже не понимая, о чём просит. Ещё, сильнее? Не останавливаться? Все слова смешались в одно сплошное, бессвязное моление. Тэхён наклонился и вновь его поцеловал, жадно, влажно, впиваясь в губы, заглушая собственные стоны. Его язык скользнул в приоткрытый рот, сплетаясь с языком Чонгука, и омега почувствовал привкус меди — то ли кровь из прикушенной губы, то ли привкус самой сути божества, древней и солёной, как воды Нила в половодье. Тэхён двигался резко, глубоко, каждым толчком заставляя омегу содрогаться всем телом. Их бёдра сталкивались с глухим влажным звуком, и Чонгук слышал, как податливо и жадно его тело отвечает на каждое движение, с каждым разом впуская распирающую плоть всё глубже. Чонгук уже не мог думать. Он чувствовал только жар и напряжение, нарастающее где-то внизу живота, словно тугую пружину, готовую вот-вот разорваться. Он царапал спину Тэхёна, выгибался, плакал, слёзы смешивались с потом и стекали по вискам на камень. Его стоны стали громче, отчаяннее, и Тэхён, услышав их, задвигался ещё быстрее, вколачиваясь в него с почти животной силой, но при том всё так же бережно придерживая спину, не давая позвоночнику тереться о жёсткий выступ. Оргазм накрыл Чонгука внезапной волной жара, света, невыразимого блаженства. Он вскрикнул, выгибаясь дугой, и почувствовал, как внутри него пульсирует Тэхён, как горячая влага заливает его нутро, как божество замедляется, прижимаясь к нему всем телом и тяжело дыша в плечо, но не останавливаясь сразу. Последние толчки были долгими, почти болезненными, Тэхён продолжал двигаться, даже когда оба уже кончили, продлевая удовольствие, заставляя Чонгука вздрагивать от каждого нового движения. А потом замер, уткнувшись лбом в камень рядом с головой омеги, и выдохнул тяжело и протяжно, словно выпускал из себя всю застоявшуюся боль. Чонгук лежал под ним, обессиленный, мокрый, дрожащий и счастливый. Он не знал, почему. Просто чувствовал, что всё правильно. Что этот момент, это место, этот мужчина — всё, что ему нужно. Всё случилось так, как должно было случиться.

꧁☥꧂

Они остались на тёплом камне, тесно прижавшись друг к другу, и слушали, как шумят внизу воды хаоса. Чонгук устроился на груди Тэхёна, подложив ладонь под щёку, и одним ухом внимал ровному, сильному сердцебиению бога, а другим — мерному шёпоту чёрных песков. Тэхён медленно и задумчиво гладил его по волосам, перебирая тёмные пряди. Иногда его пальцы замирали на затылке, слегка массируя, и Чонгук против воли тихо мурлыкал от удовольствия, сворачиваясь на груди мужчины в ещё более плотный клубок. Они не говорили. В словах не было смысла. Всё важное уже случилось в поцелуях, в прикосновениях и в том, как их тела сливались в единое целое под мерцанием древних звёзд. Чонгук чувствовал себя странно разбитым и цельным одновременно, уставшим и полным сил. Словно из него вынули что-то тяжёлое, мешавшее жить, и на его место пришло что-то новое, светлое, теплое. Он не знал, что это, и не пытался понять. Просто лежал, слушал, как бьётся сердце Тэхёна, и ни о чём не думал. Глаза слипались сами собой. Усталость и стресс, копившиеся последние дни, а может, и дольше, навалились разом тяжелым тёплым одеялом. Чонгук почувствовал, как тело расслабляется, как мысли становятся вязкими, медленными. Тэхён продолжал гладить его по голове, и от этих прикосновений ещё больше тянуло в сон. Чонгук прижался к нему крепче, уткнулся носом в изгиб шеи, вдохнул знакомый, успокаивающий нервы запах с мужской горячей кожи и провалился в сон. Но Тэхён не спал. Он сидел на краю выступа, прижимая к груди своего спящего человека, и неотрывно глядел вдаль. Туда, где чёрные воды хаоса встречались с горизонтом, рождая на стыке слабое, пульсирующее свечение. Мир трещал по швам, он чувствовал это каждой клеткой своего древнего естества. Где-то далеко, в человеческом Египте, рушились храмы, уходили под воду целые города, гибли люди. Эннеада в панике металась по своим чертогам, пытаясь залатать дыры в течении мирового порядка, но всё было тщетно. Мир, созданный когда-то им и его братьями и сёстрами, доживал последние часы. Но Тэхён не боялся. Он смотрел на спящего мышонка в своих руках, на его растрёпанные волосы, припухшие от поцелуев губы, тени на щеках от длинных трепещущих ресниц и чувствовал только покой. Всё правильно. Всё случается так, как и должно. Мир умирает — но мир и родится заново. Из хаоса, из пепла, из любви, что поселилась в хрупком человеческом теле. Амон опустил взгляд на живот Чонгука. Ладонь его всё ещё лежала там, и под ней, глубоко внутри, пульсировала жизнь. Совсем маленькая, едва заметная, но уже неудержимая. Частица хаоса, застрявшая в душе омеги ещё в прошлой жизни, наконец нашла своё истинное место. Она росла, набирала силу, и вскоре через месяцы или через годы, из этого прекрасного, пытливого мышонка выйдет новый бог. Первый бог нового мира.

Их дитя, светило нового начала.

Новый Ра.

Тэхён улыбнулся, представляя возможное будущее. Будущее маленькое, беспомощное в начале существо, с глазами Чонгука и его, Тэхёна, душой истинного божества. Существо, которое станет следующим началом всего: новой эннеады, новых мифов, новых историй. А они будут стоять на истоках и наблюдать. Как развивается, как пишет свою историю новый Египет — угодный им, созданный их любовью и их жертвой. Чонгук во сне пошевелился, что-то тихо промычал и прижался к Тэхёну ещё теснее, инстинктивно ища тепло и защиту. Его пальцы слабо сжали голую кожу на груди бога, губы тронула едва заметная улыбка. Он ничего не подозревал. Не знал ни о мире, умирающем где-то за пределами вод хаоса, ни о частице, пульсирующей и активно растущей в его чреве, ни о том, что ему суждено стать началом новой вселенной. Он просто спал, спокойно и безмятежно, прильнув к крепким и ласковым рукам, что держали его так бережно, словно он был самым драгоценным сокровищем. Внизу, в водах хаоса, что-то глухо заворчало — то ли волна, то ли само мироздание испускало свой последний вздох. А наверху, между хаосом и небом, расшитым россыпью мерцающих огней, подобных огранённым стекляшкам, сидели две прилипшие друг к другу фигуры, и в их сплетённых телах, в их смешанном дыхании, в их общем тепле рождалась новая вселенная.

꧁☥꧂