Обещание

Человечек опять победил,

Все расчеты верны,

Обуздав пустоту, я постиг геометрию тьмы…

Найти люди не могут ответ,

А решение есть, но морали в нём нет ©

      Цзян Ваньинь шёл в свои покои с гордо поднятой головой и безукоризненной осанкой. Однако большая часть сего облика жёсткого надменного Главы была напускной. Он бесконечно устал. Вымотался душой и телом. Если бы не Золотое Ядро в груди, то точно бы покинул залу седым. Всё произошедшее стоило Цзян Чэну таких колоссальных усилий, что он натурально чувствовал себя постаревшим минимум на десять лет. Тело выло от напряжения: из-за волнения и чрезмерного старания плечи взмыли до самых ушей, да так там и остались полностью окаменевшие. Шею свело. Голова не поворачивалась. Вот вам и секрет идеально прямой спины — под гнётом ответственности её приходится держать неимоверными усилиями, иначе долг размозжит все кости. А после тяжёлого дня во главе Ордена согнуться уже попросту не получается. Мускулы скрутило в тугие жгуты, но хуже всего пришлось разуму. Череп ощущался костной клеткой для тревожных мыслей. Хоть главное испытание закончилось, нутро по-прежнему гудело от беспокойства, а думы мучили несчастный рассудок.       Перед глазами до сих пор стояла сцена того, как он пришёл на поклон Главе Мэйшань Юй просить деньги в долг. Вот только был Цзян Чэн на этом позорном приёме в роли провинившегося несносного ребёнка, а вовсе не влиятельного представителя знатного рода. О, сколько пришлось выслушать! Его обвиняли в нецелесообразных тратах. Хаяли за никчёмное руководство. Стыдили за безграничную наглость.       Тогда упрёки без конца сыпались прямиком на бедную голову Цзян Чэна, покорно склонившегося в глубоком поклоне. Оно и понятно, ведь сумма была баснословной, а причина нелепой. Цзян Ваньинь действительно заслужил каждое нелестное выражение. Посему смиренно выслушивал, неминуемо запоминая на всю оставшуюся жизнь. Цзян Чэн даже не пытался убеждать в своей правоте. Не спорил. Не приводил аргументов. Он согласился со всем: «Да, это разорит казну. Да, я понимаю, что выплачивать долг придётся долгие годы. Да, это подорвёт доверие подданных и простых людей ко мне как к Главе Ордена». И только одна-единственная фраза перевесила чашу весов: «Но, дедушка, пожалуйста…» Никогда Цзян Чэн не испытывал большего унижения, стыда и чувства вины, нежели во время этой просьбы. И именно потому, что ему не отказали.       Дальнейшие дни прошли словно в тумане. Цзян Ваньинь и не помнил ничего толком, кроме мельтешащих слуг, взрывов, устроенных Вэй Усянем в своей мастерской, и собственной ругани. Все деньги потратили на украшение Пристани Лотоса, организацию пира, дары Главам, закупку клановых одежд и оружия для несуществующих адептов да невероятного количества бумаги и туши. Словом, на пустые бесполезные траты для создания величественного образа. Да уж, было громко и пёстро. А ещё беспрестанно болела голова: от мыслей, от постоянно меняющихся планов, один безнадёжнее другого, от сомнений, от крика, от недостатка сна. На фоне всех остальных бед и проблем конвоирование Вэнь Цин на Тропу Цюнци показалось увеселительной поездкой. Даже с Вэй Усянем удалось поссориться и помириться с десяток раз из-за противоположных взглядов на мир политики. Сколько труда было вложено, не перечесть… Не верится, что всё это ради каких-то Вэней. Глава Цзян, видно, выжил из ума, если решил подвергнуть Орден такому огромному риску из-за кучки жалких стариков. Хотя дело, конечно, не в них, а в Вэй Усяне. Подумать только, Цзян Чэн сказал об этом на Совете практически прямым текстом! Какой кошмар… Вот такое точно вспоминать не хочется. Хорошо, что уже всё позади. Цзян Чэн справился. Они справились. Хоть последствия придётся разгребать ещё несколько лет, но это предстоит лишь в будущем… Тем более, Вэй Усянь обещал помочь, а значит, всё не так страшно.       От раздумий Цзян Ваньиня оторвал громкий топот. Пришлось развернуться и остановиться чуть поодаль, иначе летящий во весь опор Вэй Усянь непременно сбил бы с ног. — Ну, как твои успехи? — Цзян Чэн видел, что Вэй Ин о чём-то заискивающе разговаривал с Главой Цзинь, развязно ухмыляясь, но за развитием событий не следил вообще. Как только судьба Вэней решилась, Глава Цзян потерял всякий интерес к окружающему миру. — Продал два десятка кукол Гуаншаню. Глава Не попал в точку: он действительно проявляет нездоровый интерес к моим бумажным красавицам. Видимо, всё живое уже перетрахал, вот и хочет…       Сил дослушивать такую похабщину у Цзян Чэна не имелось совершенно, поэтому он раздражённо рявкнул: — Молчал бы уж!       Изначально «Призыв Нарисованных Глаз» был задуман Вэй Усянем, дабы освободить слуг от работы. Именно для них пошили клановую одежду заклинателей. Затем, снарядив скромненькими мечами, отправили на тренировочное поле создавать видимость резко возросшей боевой мощи Юньмэн Цзян. План возымел успех: с простыми поручениями по обслуживанию гостей бумажные служанки справлялись на ура. А вот то, что художественные таланты Вэй Усяня приглянутся Главе Цзинь, оказалось большой неожиданностью. После Совета кукол должны были использовать в боях против нечисти, но из-за открытия такого, мягко говоря, экстравагантного назначения, Цзян Чэн ещё подумает, как повыгоднее избавиться от «порисулек» Вэй Ина. — Я обещал быть паинькой только во время Совета. Разве нельзя мне теперь вдоволь повеселиться? Ахах.       Цзян Чэн, не удержавшись, закатил глаза. Хорошее поведение Вэй Усяня отнюдь не было данным им «обещанием». Скорее, это являлось отданным приказом. Во всяком случае, угроз от Цзян Чэна сыпалось немеренно: начиная от «если станешь своевольничать — получишь Цзыдянь по губам», заканчивая «ослушаешься — сошлю тебя в плен к Вэням». Да уж, перед Советом они спорили до звона в ушах. Прямота и наивность Вэй Усяня вкупе с его планом были просто ужасны. Потребовалась уйма сил, нравоучений, разъяснений и обычной матерной брани, дабы разработать какую-никакую стратегию. Изначально-то Вэй Ин хотел дождаться Совета Кланов и поднять вопрос освобождения Вэней именно там! Страшно подумать, что бы из этого вышло, ведь чем больше участников, тем сложнее склонить их на свою сторону. А под сильным общественным давлением союзники и вовсе могли не объявиться, побоявшись публичного осуждения. Тот же Цзинь Гуаншань, ныне спокойно отпустивший пленных ради возможности сотрудничества с мастером тёмных артефактов, как пить дать, струсил бы провернуть подобную сделку под взглядом сотен пар глаз. Не говоря уже о том, что Вэнь Цюнлинь попросту не дожил бы до Совета Кланов. Гениальная же идея открытого заявления о намерении спасти врагов заклинательского мира до сих пор вызывала тошноту. Вспоминая всё это, Цзян Чэн не знал, плакать ему или смеяться. Ведь абсолютное неумение Вэй Усяня плести интриги и вести грязные политические игры определённо заставляло навернуться на глаза слёзы.       То, что в итоге Вэй Ин не затаил обиду за отгремевшие скандалы и даже больше — добровольно согласился подчиняться, иначе как «чудом» не назовёшь. Так ещё и говорит сейчас о Совете столь легко и непринужденно, будто ничего страшного действительно не было! Глядя на его довольное счастливое лицо, Цзян Чэн и сам поверил во всё это. Глава Цзян наконец-то сумел выдохнуть, выпустив из груди всю накопившуюся тяжесть. — Можно, — на душе у Цзян Чэна посветлело. Ему вправду захотелось, чтобы Вэй Ин отныне только шутил и веселился, а там, быть может, и у самого получится улыбаться чаще. Однако сейчас им обоим требовался отдых. Особенно Вэй Ину. Из-за нескончаемой работы над тёмными артефактами он не спал несколько ночей кряду и потерял много крови, пустив ту на материалы для изобретений. Насквозь пропитался тушью, запахом металла и свечной гарью. Кажется, даже его волосы стали чернее. Такими, будто Вэй Усянь помимо бумажных дев нарисовал новый облик и лично себе. Хотя, возможно, это всё из-за контраста. Слишком уж бледно его лицо и огромны тени под глазами. Цзян Чэн засмотрелся на сей нездоровый вид до помутнения рассудка. Иначе как объяснить, что он, движимый словно зачарованная кукла, взял и коснулся впалой щеки Вэй Ина. Нежно проведя по скуле, Цзян Чэн столь же безотчётно проговорил: — Тебе лучше поспать, — очнувшись, он поспешил отдёрнуть руку. Затем, притворившись, будто все случившиеся прикосновения один на двоих сон, продолжил: — И поесть. На пиру подадут говядину с гранатовым соусом. Говорят, полезно для кроветворения, — уточнять, кто именно и по каким критериям составлял список блюд Цзян Чэн, разумеется, не стал. — Хорошо, я присоединюсь к пиршеству, — Вэй Ин, на удивление, слишком уж легко согласился. Словно мигом позабыл свою ненависть к скучным застольям. Улыбнувшись так, что обескровленные губы сделались вдруг потрясающе красивыми, он не менее любезно предложил: — Но, может, сначала размять тебе плечи? Ты весь издёргался и шею постоянно трёшь.       Забавно, но Цзян Чэн даже не заметил, как, пытаясь сбросить напряжение в мышцах, периодически водил плечами. Если он продолжит так делать на публике — будет весьма неловко. От подобной роскоши, в самом деле, невозможно отказаться: — А ты умеешь? — Во мне множество скрытых талантов. Организовал же я как-то свой публичный дом всего за один вечер! Ахах! — под конец фразы Вэй Ин заливисто засмеялся и, по-свойски подхватив Цзян Чэна под локоть, затянул его в покои.       Во внутренние комнаты заходить не стали, избрав местом для чудотворных процедур зону с шёлковыми подушками и низким чайным столиком. Цзян Чэн устало опустился на одну из них, скрестив ноги. Вэй Усянь же, встав на другую подушку коленями, навис над широкой напряжённой спиной. Ладони легли на плечи, и от сего прикосновения глаза блаженно закрылись сами собой.       Руки Вэй Ина то мягко поглаживали, то проводили с нажимом, а то и вовсе бессмысленно выписывали круги. Пальцы старательно тянули и разминали мышцы, но при этом двигались весьма неумело. Вэй Усянь явно приврал о своём мастерстве, однако отчитывать его за лукавство совсем не хотелось. Что бы недо-целитель сейчас не творил с плечами Цзян Чэна — толк, несомненно, был. Он чувствовал себя значительно лучше: по телу разливалось приятное тепло, измученный разум и тревожное сердце постепенно успокаивались. Мышечный спазм заметно ослаб, а удушающие мысли покинули голову. Даже кровь начала течь медленнее. Цзян Чэн с удовольствием просидел бы так до самого пира: разнеженный и расслабленный под чуткими заботливыми руками… Однако его неожиданно вывели из сего медитативного состояния. До шеи мягко дотронулись. А после стремительно убрали прикосновение, оставив вместо него холод остывающей кожи. — Что это было? — Большой палец, — не дрогнув, проговорил Вэй Ин. Но, вопреки твёрдым словам, руки его отчаянно сжались. Казалось, Вэй Усянь держится в этом мире только благодаря плечам Цзян Чэна, ибо отпускать те явно не намеревался. — Влажный? — тон, с коим был задан сей вопрос представлял из себя поистине потрясающую смесь издёвательского и учтивого. Цзян Чэн прекрасно знал ответ, но хотел услышать его именно от Вэй Ина. Однако тот всё упрямился и юлил: — У меня руки потеют.       Цзян Чэн развернулся. Оказавшись лицом к лицу с Вэй Ином, он встретился с ним взглядом и спросил со всей серьёзностью: — Ничего не хочешь мне рассказать? — весёлость покинула голос. Глаза наполнились глубиной, а на языке появился привкус горечи. Возникшая между ними недосказанность не на шутку разочаровала Цзян Чэна. Но слова Вэй Усяня оказались куда горше неведения: — Например, то, что я люблю тебя? — уголки тоскливо приподнялись, придав и так печальному лицу совершенно мученический вид. С сей затравленной улыбкой Вэй Ин и продолжил: — Ну, да, люблю… Довольно давно причём. Но, знаешь, это неважно. Ты же не обязан отвечать мне взаимностью, поэтому мои чувства не должны тебя как-то обременять. Я бы и дальше скрывал, но в последнее время мне на душе так спокойно… — глаза Вэй Ина ожили на краткий миг. В них появился блеск. Но Цзян Чэну от этого зрелища стало худо. И он сам не знал почему. Что-то остро неправильное, режущее сердце без ножа, было в словах Вэй Усяня о безответной любви. Вернее, суть их бесспорно высоконравственна. Никто не должен нести ответственность за порывы чужой души. Однако от нечеловечески здравого, поистине осознанного и хладнокровного отношения Вэй Ина к собственным чувствам было больно до дрожи. Подобной жестокости к самому себе Цзян Чэн ещё никогда в жизни не встречал. Тем временем, речь Вэй Усяня продолжалась: — И это даже странно… Ведь, если честно, я действительно скучаю по полётам и тяжести меча в руке. Но, глядя на тебя, я вижу как ярко живёт утраченная мной сила, и на сердце сразу становится легче. Всё становится легче, когда ты рядом, — дыхание Цзян Чэна затруднилось. Солёный ком, возникший в горле, перекрыл ход воздуха. Он и сам чувствовал нечто подобное, но выразить словами не мог. А вот у Вэй Ина получилось. Взял и выложил то, что Цзян Чэн скрывал в глубине своей души. На дне, под толщей запретов и давящей массой ответственности. Даже не верится… Вторя мыслям Цзян Чэна, Вэй Ин всё говорил и говорил, ведь его слушали как никогда внимательно, внутренне обмирая от каждой новой фразы: — Теперь мне и самому не верится в то, что, отдав Ядро, я думал отдалиться от тебя ради сохранения тайны. Так глупо… Это стало бы ужасной ошибкой. Сейчас-то я понимаю: для счастья мне достаточно просто быть с тобой рядом. Знаю, после всего пережитого кошмара вновь испытывать счастье — практически невозможная задача. Но у меня, вроде как, получается, — Вэй Ин закончил своё откровение и мягко улыбнулся. Весь его вид от кончиков волос и до пят воплощал собой чистое смирение. Во взгляде не было ни капли сожаления, ни грусти. Лицо же Цзян Чэна исказилось сомнением. Попросту не верилось в такое жертвенное благородство: — Хочешь сказать, для счастья тебе совсем необязательно целовать меня в шею? — Да. Необязательно, — Вэй Усянь выглядел пристыженно словно нашкодивший ребёнок, коего отругали за жадность. А то, как покорно он ответил на вопрос, определив сим утверждением всю свою дальнейшую судьбу, воистину поражало. В плохом смысле. Складывалось впечатление, что Цзян Чэн вынудил Вэй Ина дать очередное обещание. Но он-то не этого хотел! Глава Цзян не подчинения сейчас ждал, а сопротивления. Яростного и жаркого.       Губы плотно сжались от злости, взгляд потемнел. Со стороны Цзян Чэн воплощал собой лютый гнев в человеческом обличии, не иначе. Неудивительно даже, что Вэй Ин инстинктивно зажмурился и сжался, стоило руке шиди резко схватиться за ворот его ханьфу. Ткань немилосердно скомкали в кулаке, а и без того небольшое расстояние между ними сократилось до предела. Но вместо удара на кожу Вэй Ина легли мягкие губы. Крепко зафиксировав свою жертву на месте, Цзян Чэн впился поцелуем в беззащитную шею. Требовательно. С нескрываемой страстью, рвением и изощрённым особым старанием. Из груди Вэй Усяня вырвался вздох изумления, однако нашёлся тот весьма быстро. Невзирая на непредсказуемость и внезапность ситуации, очевидно, решил извлечь из неё как можно больше. Посему схватился за плечи Цзян Чэна и притянул его ещё ближе к себе, заключив в порывистые отчаянные объятия.       Мгновение совместного умопомешательства не продлилось долго. Цзян Чэн огладил языком едва ли два цуня нежной кожи и втянул ту в рот не более пары раз, когда всё закончилось. Разжав пальцы, он убрал хватку и отсранился, оставив раскрасневшегося Вэй Усяня в полнейшем замешательсве. — Вот как это делается, — Цзян Чэн нахально ухмыльнулся, однако недавнее горячее одобрение Вэй Ина исчезло без следа. Тот вновь сделался виноватым — взгляд потух, голова поникла, руки безвольно повисли вдоль тела. Голос же прозвучал блёкло и безжизненно: — Прости…       Цзян Чэн счёл это донельзя забавным: — Пф! За что ты извиняешься? — улыбка сама наползла на губы. «Подумать только! На Вэй Усяня никогда никакие наказания не действовали, а тут вдруг стыдно стало! Решил, что я его так проучить вздумал? Нет уж, если бы мне захотелось поиздеваться, то до облизывания ничьей шеи дело б точно не дошло. Подобное больше похоже на поощрение!» — внутренне посмеявшись с чужих домыслов, он, не скрывая веселья, проговорил: — Просто будь со мной настойчивей и всё, а то сам на себя не похож.       Вэй Ин приобрёл совершенно ошеломлённый вид: — Погоди… Ты имеешь в виду, что мне можно? — уточнять границы дозволенного не стал. Просто взял и, осторжно обхватив ладонями щёки Цзян Чэна, сразу нацелился на его губы.       Целовался Вэй Усянь столь же неумело, как и делал массаж. Однако явное отсутствие опыта в делах сердечных придавало ему ещё больше очарования. От этого ли незнания каждое неловкое движение было таким благоговейно-трепетным? Дело всего лишь в страхе перед неизведанным? Цзян Чэн не мог понять, в чём причина чужой робости. Но готов был поклясться: он никогда раньше не замечал за Вэй Ином подобного по отношению к кому-либо. Также, как никогда не чувствовал себя настолько желанным и ценным. Это невероятное открытие укололо в самое сердце. Стало совестно за неозвученное признание. Цзян Чэну надо было хоть что-то сказать в ответ. Пускай и одно-единственное слово. Но с выражением нежных чувств у него беда похлеще, нежели с неудержимыми приступами гнева и раздражения. В свои года так и не научился любить «как полагается». Не было достойного примера. Да что там… В детстве Цзян Чэну и вовсе казалось: его любят лишь собаки и сестра. Теперь в сей скромный перечень вошёл Вэй Ин. И он точно заслужил хоть какой-то определённости. Да. И Вэй Усянь её получит, если не словами, то поступками. Ведомый этим порывом, Цзян Чэн поддался вперёд, отвечая на поцелуй со всей имеющейся у себя искренностью.       Получив одобрение, Вэй Ин вдохновился пуще прежнего. Заметно осмелел и принялся пробовать всё и сразу: от мягких касаний до требовательных и жёстких. Вэй Усянь отчаянно пытался угодить, даже не подозревая о том, что Цзян Чэну так или иначе понравились бы любые ласки. Ведь ему доставляло удовольствие просто быть желанным. Чувствовать, как ведёт Вэй Ина, ощущать дрожь чужого тела от каждого своего действия. Открываться и уступать, безоговорочно доверяя, и при этом не терять контроль. Ранимое сердце Цзян Чэна приходило в настоящий восторг от возможности показать принадлежность любимому человеку. Ему невероятно нравилось разделять одно наслаждение на двоих. С головой утопать в моменте, но одновременно с этим сохранять целостность, оставаясь собой даже в запредельной близости.       Цзян Чэн приоткрыл рот, впуская, и Вэй Ин мгновенно преобразился. Начал действовать развязно и нагло, словно в лучших традициях порнографических книг. Язык уже не изучал — властвовал. Наводил свои порядки, будто полноправный правитель в законных землях. Цзян Чэну даже показалось, что Вэй Ин вскоре возьмёт его прямо на полу, не постеснявшись ни собственной неопытности, ни обстоятельств. По крайней мере, об этом желании Вэй Усяня говорила затвердевшая плоть, непочтительно упирающаяся прямиком в мускулистый живот Главы Цзян. И именно нечто подобного хотелось ему самому. Свобода, граничащая с необузданной дикостью, рвалась из сердца, словно узник из многолетнего плена. Однако время шло, а Цзян Чэн так и оставался невинным. Осквернённым только затянувшимся поцелуем и собственными пошлыми мыслями о хитросплетении двух тел. Подобное никак не вязалось с нарастающей тяжестью в паху, чужим обжигающим возбуждением и недавними горячими признаниями в любви.       Руки Цзян Чэна пришли в движение: настойчиво огладили спину Вэй Ина от лопаток до поясницы. В шумном дыхании также прибавилось томных несдержанных нот. Но, к сожалению, Вэй Усянь всегда плохо понимал намёки, и ныне ситуация нисколько не улучшилась. Посему не отличающийся терпением Цзян Чэн, покончив с церемониями и поглаживаниями сторонних мест, перешёл сразу к главному: ладонь, проникнув в промежуток меж жарких тел, накрыла крепкий член Вэй Ина и немилосердно прошлась по всей длине. Вэй Усяня перетряхнуло с головы до ног, и он разорвал поцелуй с жалобным стоном. — Ты не хочешь? — Цзян Чэн спросил чисто из вежливости. По розовым щекам и поплывшему взгляду всё понятно и без слов. Причина же тактического отступления читалась по смущённому выражению лица и бугорку, натянувшему ханьфу так отчётливо, что крайняя степень возбуждения была ясна и без раздевания. — Смеёшься надо мной? Будто не видно! Очень хочу! — искренняя обида, прозвучавшая в голосе, до того развеселила Цзян Чэна, что ему, такому серьёзному и не по годам взрослому Главе, захотелось обычной шалости. Правда, совсем не детской, но от этого не менее безрассудной: — Тогда не дёргайся.       Цзян Чэн, привстав, вытащил из-под себя подушку и швырнул ту на пол за спину Вэй Ина. А дальше повалил на столь любезно подготовленное место его самого. Рухнув на «любовное ложе», Вэй Усянь глупо ойкнул, затем сразу охотно принялся избавляться от лишнего: небрежно скинул обувь, поддев один сапог вторым, приподнявшись, снял верхний слой ханьфу и отбросил в сторону. Однако отправленная в полёт одежда неожиданно сменила траекторию — Цзян Чэн выхватил её прямо из воздуха, после чего протянул обратно со словами: — Постели под спину. Мягче будет.       Вэй Ин знатно удивился такому нетипичному способу использования дорогих тканей: — Помнутся же, — затем, сменив недоуменное выражение лица на нахальное, добавил: — И испачкаются, — чем конкретно будут запятнаны одежды, он не уточнил, но всё и так прекрасно читалось по бесстыжему выражению глаз. — Наденешь что-нибудь из моего, — Цзян Чэн повернул голову в направлении внутренних покоев. Сим жестом указав туда, где в шкафах и сундуках хранились личные вещи Главы Ордена. К слову, кровать находилась там же, однако до неё они бы никак не сумели добраться из-за обуявшей их страсти: — Я тоже потом переоденусь. Пусть думают, что мы можем позволить себе менять наряды несколько раз за вечер, — всего мгновение назад Вэй Ин смотрел с вызовом и говорил непристойности, излучая самоуверенность всем своим видом, но стоило Цзян Чэну предложить ему свою одежду — зарделся как юный неискушенный монах.       Ханьфу Главы Ордена полетело в общую кучу, и подушки окончательно скрылись под слоями фиолётового шёлка. За сим «мягкая постель» приобрела завершённый вид, полностью готовая к весенним играм любой сложности. Вэй Ин завалился на эту гору с нескрываемой радостью. Его грудь ходила ходуном от предвкушения и казалось: даже шрам в форме солнца вдруг ожил, ярко вспыхнув под стать настоящему Светилу. Цзян Чэн ненавидел эту вэньскую отметку, но Вэй Ин сейчас был так красив, так желаем… Что сия всепоглощающая жажда распространилась абсолютно на всё. На каждый кусочек его тела без исключения. Губы накрыли обожжённую кожу. Мягко прошлись по всем до единого выступающим лучикам. Цзян Чэн даже не заметил, в какой конкретно момент склонился над Вэй Ином для поцелуев. К тому же, он совершенно не подумал о значении своих действий, как и не вспомнил об истории возникновении клейма. Цзян Чэн просто любил. Без подтекста.       Сердце Вэй Ина забилось чаще. Обвив руками спину Цзян Чэна, он прильнул ближе, задышал громче. Губы и язык блуждали по отзывчивому телу, а то неистово выгибалось в ответ, извиваясь от нетерпения. Широкие ладони Цзян Чэна оглаживали торс Вэй Ина, плавно приподнимаясь и опускаясь на изгибах словно две дрейфующие по волнам лодки. Пока одна из них не достигла цели, скользнув ниже и сомкнувшись кольцом на налитом члене: — Ммм… — из уст Вэй Ина вырвался некий неопределённый звук. Цзян Чэну раньше не приходилось слушать ничьих стонов (быть их причиной и подавно), посему собственное тело откликнулось предательским жаром, затопившим всё существо.       Благо, Вэй Ин поспешил унять разгоревшийся внутри пожар, незамедлительно переместив руку со спины Цзян Чэна на его член. Понадобилось несколько резких торопливых движений, дабы хоть чуть-чуть снять накопившееся напряжение и ненадолго вернуть себе рассудок. Толкнувшись в кулак пару раз, Цзян Чэн вновь обрёл способность говорить. Правда, голос его, хриплый и низкий, прозвучал будто чужой: — Давай вместе… Вот так… — рука разжалась, а после обхватила сразу два ствола.       Вэй Ин тут же поддержал идею, с готовностью вжавшись своим возбуждением в пах Цзян Чэна. Оба тела сейчас оказались настолько близко друг к другу, словно они и вовсе слились воедино. И да, когда-нибудь это обязательно произойдёт, но пока все силы уходили на то, чтобы не закончить раньше времени. Длительную подготовку не выдержал бы ни один из них. Впрочем, неважно… Возможное более яркое плотское удовольствие им с лихвой заменяло единение душ.       Теперь ладони не разделяли, а, наоборот, связывали, будто узел две нити. Цзян Чэн на пробу подал бёдра вперёд, и Вэй Ин протяжно застонал так, что от вибрации его голоса вся кожа покрылась мурашками. Кажется, границы между их телами в самом деле исчезли. В этом положении члены тёрлись друг об друга от малейшего движения, и посему каждый толчок партнёра ощущался как свой собственный.       Темп постепенно нарастал, дыхание становилось чаще, а стоны громче. Кожа взмокла похлеще, чем от тренировки под палящим солнцем. Внутренний жар всё усиливался и вскоре сделался и вовсе невыносимым. Вэй Ин же, несмотря на влажные волосы и капли пота на лбу, выглядел и вёл себя так, словно его бил озноб: вжимался в Цзян Чэна животом и грудью, будто желая согреться, и дрожал чуть ли не до зубовного стука. Даже волоски на всём теле встали дыбом, а глаза зажмурились как у измученного болезнью. Если бы тот не вздыхал так сладко и не бормотал сквозь стоны что-то неразборчивое, но явно одобрительное — Цзян Чэн бы счёл свои ласки грубыми и неприятными. Дабы убедиться, что наслаждение обоюдно, он наклонился ближе, попутно одарив Вэй Усяня смазанным поцелуем в висок. В ответ послышалось едва различимое: — Цзян Чэн…       Да, Вэй Ину хорошо. Более того — он охотно делился этим удовольствием с присущей себе щедростью: всё вскидывал бёдра навстречу и усердно двигал запястьем, изгибая его на пределе человеческих возможностей. В месте соприкосновения уже было мокро от скопившегося предсемени. Голоса же звучали нестройно, как флейта в неумелых руках, не способная вести ровную мелодию — срывались со вскриков на хрипы и обратно. Вэй Ина накрыло первым: его тело вдруг замерло под Цзян Чэном, сделавшись словно каменным, а после расслабилось, мгновенно размякнув. Яркий стон, отличившись особой громкостью, резко вырвался из дуэта, и белесое семя выплеснулось тугой струйкой сразу на оба живота.       Цзян Чэн лишь успел отметить, насколько сейчас красиво блаженное лицо Вэй Ина, и тут же последовал за ним: излился в кулак, так толком и не налюбовавшись. Удовольствие вышло ошеломительно сильным. Мышцы скрутило до треска в костях. Голос против воли сорвался на хрип, скорее напоминающий животный рык.       После всего оба вероломно вытерли перепачканные пальцы о шёлковые одежды, наконец-то позволив себе хоть где-то не задумываться о последствиях своих поступков. Затем, когда Цзян Чэн откинулся на подушки рядом с Вэй Ином, ладони вновь нашли друг друга — теперь уже для обычной спокойной нежности. Несколько мгновений они просто молча лежали, наслаждаясь остатками отгремевшего удовольствия. Выравнивали дыхание и смотрели друг на друга так, словно впервые увидели. Отчасти это было правдой, ведь искры, поселившиеся в глазах после достижения сияющего пика, действительно заставляли взглянуть на жизнь по-новому. А туман, поселившийся в голове, определённо навёл свой порядок в разрозненных мыслях: скрыл пеленой всё лишнее, оставив место только для по-настоящему важных разговоров: — Ну что, как себя чувствуешь? — ласково поинтересовался Цзян Чэн.       Вэй Ин, улыбнувшись широко и ярко, с радостью поделился: — Лучше, чем когда-либо. — Неужели счастливее, чем до этого? — голос Цзян Чэна стал лукавым, что окончательно сбило с толку: — Да. Я в восторге! Мне всё понравилось. Почему ты вообще вздумал сомневаться? — Вэй Ин, явно не заметивший подвоха в этом коварном вопросе, сначала принялся горячо уверять возлюбленного в его исключительных способностях доставлять удовольствие, пока до головы наконец не дошло: — А…       На лице Цзян Чэна расцвела коварная улыбка человека, сумевшего перехитрить главного бесстыдника Поднебесной. Того самого, что ранее утверждал: поцелуи для счастья ему вовсе не обязательны. А раз так, победитель вправе диктовать свои условия. Цзян Чэн на миг посерьезнел, однако эта суровость ни капли не испортила трогательного момента, ведь просил он о главном: — Не ври мне больше. И себе тоже. — Хах. Обещаю. Пальцы переплелись крепче.

И что всемогущее время, смотри, не смогло,

Я смогу,

Ведь у времени нету любви,

А у нас она есть ©